Adele's syndrome

            Оковы на мне. Оковы на тебе. Оковы на нас. Оковы на всех.       Как же много цепей. Как же много прутьев. Как же много границ. Как же много ограничений.       Нет прав. Нет мыслей. Нет мнения. Ничего нет.       Куклы. Марионетки. Фантош. Креатура. Ставленник.       Живые люди, как марионетки, Их чувства — прах, Как фантик, без конфетки. Их мысли- пустота И мнима красота, И то, что пусть зовется ею.       Дерни за нить, полетим мы вниз. Дерни за нить, пади и умри. Дерни за нить, поиграй и скачи.       Никогда и никому не позволяйте собой манипулировать! — Спектакль закончится, кукловоды останутся, а участь марионеток — пылиться на кладбище реквизита…       Твоя цель, твой смысл жизнь ради кого то. По прихоти. Приход в жизнь прихоть других.

Упроси не проси, моли не пищи.

      Вы нечисты. И вам не отмыться от грязи. Вас никогда не осветит солнце. Вы — грязные сломанные игрушки.       Лучше уж петля на шее! Галстук… Дайте мне галстук! Нет. Живи. Живи ради других. Живи!!!       Такие… Мысли могут посещать людей? Так мы должны мыслить? А что если мы не можем. Нет цели. Нет смысла. Живем. Просто по реке плывем. Но жить должны. Для чего? Пока юны, смысла жизни нет. Есть цель. Цель, которую мы ставим опять же в течении жизни. Но я не видел цели. Нет ее у меня. Были лишь дни. Безмятежные будние дни. Работа-дом, дом-работа. Не на что жаловаться. Моя жизнь насыщена красками будней. Нет. Не серыми.       Яркие моменты, они украшали. Я жил днем. Мигом. Как же я любил наслаждаться. Наслаждаться своей работой… Ну…. Отчеты не в счет.       Отчеты, как отдельная коробка с серыми воспоминаниями, но даже там было место ярким. Не редкость, напарничек разбавлял монотонность этих былых деньков, погруженным в ежедневное напряжение рабочей рутины до позднего вечера, заставляя мозги кипеть от кучи текста, дающую мне «важную» информацию о каких то уже давно забытых делах. Делах, которые уже давно были закрыты, но иногда, босс просил их пересматривать. Но зачем? Видимо мучить нас, что бы я и напарничек сидели в душном кабинете и отсиживали задницы, а вечером не могли разогнуться от затекших мышц.       Подколы. Как же без них? Вечно острый язык шатена, не мог прожить и дня, не сморозив мне какую нибудь гадость, подобную змее, яд, выплескивая язвительные слова из-за чего нехило огребал. «Не мазохист. Не любит боль.» Как же! Сам все время нарывался на нее. Да этот ублюдок ваще не должен был дожить до своих лет с таким характером. Не возможно с такой язвой характера дожить до своих 22-х. Его, нахуй, сам Иисус охраняет. Но не смотря на всю бесящую меня натуру, столь тупого суицидального болвана, выданного мне… Судьбой...? Или жизнью, я был в какой то мере, благодарен его компании. Он всегда знал, как можно разбавить тяжелую обстановку. Пусть и не очень приятным, для меня, способом, но это работало. Я отвлекался. И мозг не получал длительное прямое поражение от переизбытка информации и сосредоточенности прочтения докладов о всякой хуйне.       А после работы, мы частенько заглядываю в Люпин и выпивали. Правда… Иногда кончалось это разборками, когда кто нибудь из нас не начнет спихивать на другого все смертные грехи, существовавшие и не существовании со временём человечества.       Было весело, никогда не признаюсь, но это так. Было чувство, что я жив. Мимолетное чувство счастья. О Господи, да кого я обманываю? Я был счастлив и более чем, доволен своей жизнью. Она была прекрасна, если не смотреть на некоторые мои загоны.       Я постоянно отвлекался от мыслей, что тяготили мою душу и яростно разрывали мой мозг острыми когтями, словно дикий бушующий зверь.

Уход.

      Его уход оказался для меня одним из сильных ударов. Я рад был. Да. Рад. Но это лишь маска для других. Этот мудак никогда не узнает, что на деле в тот день я напивался в стельку, ну никак не от счастья его ухода. «Что сподвигло его на такое глупое действие?» — Именно так я подумал в первые секунды, когда информация добралась до моих ушей. Но я знал, что этот суицидник был другом, скончавшегося на задании, Оды. Именно это могло повлиять на необдуманное спонтанное решение темноглаза предать организацию и перейти на сторону добра. Но я не мог подумать, что я так сильно привязался к этому надоедливому напарнику. Да. Мне необходима была его компания. Я считал его близким другом. Он… Был единственным моим другом, единственным человеком, которого я подпускал ближе. Единственный человек, которому я мог довериться. Доверит жизнь.       Я злился на него, неимоверно сильно злился. Я изливал душу пустоте своей черной комнаты, занавесы которой и погружали ее в кромешный мрак, создавая тени, которые пьяные глаза превращали в монстров. Но даже это меня не страшило. Меня посетила апатия.       Больно… Какая же адская боль засела у меня в грудной клетке. Все сжималось. Сжималось и не давало глотать воздух, не давало ему проходить и насытить лёгкие и кровь важным для жизни — кислородом. Сердце билось. Билось до предела сильно. «Оно не переломало ребра, но вполне могло.» — Так обычно выражаются, когда сердце бьётся слишком сильно и часто? Невозможно описать, как оно колотилось. Такое чувство было, будто вот случится последний… Тук… И тишина. Эта мысль посетила меня. Эта мысль провожала меня. Боль распространялась. Боль отдавала во все лёгкие и проникла даже к лопаткам. Немой крик. Я не мог кричать. Не мог. Горло болело. Из него исторгся лишь хрип. Глухой звук боли. Бессонница. Ох уж это моя подруга бессонница.       Сон предал меня, уйдя вслед за этой непутевой крысой. Сон был бы моим последним и единственным спасением, когда алкоголь перестал помогать мне, а сигареты уже впитались в мой обыденный аромат. Впитался в мою кожу, в мою кровь, в мои сухожилия, во всю мою оболочку. Став моим основным запахом. Сон. Он мог излечить. В нем время летит быстрее. Но стоило тому покинуть меня, отправившись в дальнее путешествие, он оставил вместо себя новую знакомую — бессонницу, которая, как последняя тварь, давала мне кучу часов на тревожащие меня мысли. Легче не становилось.       Мори-сан не допустил меня к работе, стоило ему узнать о моем состоянии. После этого, я частенько у своего порога в дом видел Коё. Я не был рад ей. Но она помогла. Она дала мне свою «жилетку» и ей постоянно приходилось ее сушить, что бы вновь «одеть» и прийти мне, подобно скорой психиатрической помощи.       Медленно, но верно, я выкарабкивался из этого состояния. Я преодолел все трудности. Стал сильнее. Я зажил, моя жизнь стала скучнее. Но и этому был рад. Оставшись отвергнутым единственным другом, это повлекло за собой кучу проблем. Но, как самый обычный человек, я послал проблемы в долгое путешествие на три буквы и занялся безвылазной работой и забивал графики до усера, лишь бы не было свободной минутки для — посидеть, сложа ручки.       Однажды… Я пришёл в кабинет Мори-сана и увидел вновь знакомую мне фигуру, мирно прогулявшую где то 3 года. И как оказалось, этот упырь решил вернуться обратно в мафию, со словами, что в агентстве ему не очень благоприятно работать.       Нелепо! Но, почему то, не удивительно, что Мори-сан разрешил ему вернуться, правда, с условием, что то предоставит информацию об агентстве, что бы при случаи неожиданных военных действий, мы были в большем преимуществе. Мне не было удивления, когда узнал, что этот отморозок опять со мной в паре. Воссоединился двойной чёрный.       Я долго не мог простить ему ничего. Он не ощутил разницы в моем поведении с ним, ибо я выдавил самую унылую и расстроенную гримасу, что он опять вернулся. Он не знает ничего. И пусть. Так даже лучше.       Да, он вновь украсил мою жизнь. Вырвал палетку с краской из моих рук и разбрызгал по моей жизни. Со временем обида уходила. Он вернул мне то, что я потерял. Раны, что гноились два года после его ухода, очистились от гнили и начали затягиваться, образовывая шрамы. Дазай сотворил это. Но оно зажило. Не болит. Ничего не болит. Но и года не прошло, как вновь я получил раны. Еще глубже прежних… Ведь именно сейчас я переживаю то, что не пожелаешь заклятому врагу. Почему меня поджидала такая учесть. Почему жизнь меня вела этой тропой? Я не заслуживаю такого… Все что я знал о нем. Это вранье?       Я верил, верил, что он ушел навсегда и все, больше не увижу. Но появилась его фигура на моем горизонте жизни. Черная фигура, очертания которой я уже давно выучил наизусть и мог мысленно нарисовать все контуры, линия за линией, составлявшая тот самый силуэт. Сердце обливается кровью. Те шрамы, что были нанесены этим человеком, заболели. Вновь заболели, а к глазам подступали слезы, неприятно заставив их щипать. Я сдержал. Скрыв истинную натуру цветущий, подобно Сакуре весной, лепестков розовых цветков. Чувствительная душа закрылась. Закрыла маской от мира сего, отправляя людей блуждать в неведении моих чувств, эмоций и переживаний. Маска вечно злого, вечно недовольного и жизнью не пробиваемого меня. Я привык быть таким. Мне так удобно.       Подобие розы, красота и страсть закрытая шипами. Подобное ежевике, скрывающая за шипами плоды. И подобное Чуе, скрывшего свою чувствительность.       Я верил, но получил своими же шипами оцарапанную душу. И к чему привело мое доверие?       Вновь к проявившейся на закатном горизонте чёрный силуэт того самого человека, которому удалось нанести те самые уродливые шрамы, которые не смогли затянуться полностью. Эти шрамы настрадались. Настрадались гнилью, настрадались чувствами, настрадались алкоголем и никотином.

Теперь не болит. Но осталось…

      Все осталось на веки вечные. Но не помнит уже рыжий парень. Не будет помнить. Если человек не наделен злопамятностью, то все легко спускает рук, шутливо раскинув руками по бренному бинтованному телу суицидника. Но жизнь не будет его учить. Он не ушел, но перешел ту самую грань, которую не следовало переходить. Теперь из-за его ошибки страдает Чуя.

***

      Просыпалось золотистое солнышко от длинной холодной ночи, обнявшую мир своими черными руками. Тьма отступает. Уходит и позволяет лучам света расцвести и согреть воздух, созывая туман спуститься с небес на землю. Ему вновь предназначено скрыть землю и природу от любопытных глаз, никто ничего не увидит. Белая влажная пелена покрывала серо-зеленую траву и листья прозрачными каплями росы. Сосны оживали друг за другом. Изумруд распространялся, как распространялся тихий шепот леса, словно желая доброе утро. Облака вальяжно прогуливались по голубому небу, уходя в дальнее плаванье синевы, скрывая след за собой. Ветер ушел на покой, оставив лишь затишье. Лучший пытались прокрасться во все темные уголки, раскрывая тайны, выставляя их напоказ. Но не суждено им было, они не могли, они не попадали. Но смогли проникнуть в прозрачные двери белоснежной кухни и зала. Окна охотно принимали теплых гостей, позволяя им греть пол и нагонять температуру в самом доме.       Утро было улыбчивым и приветливым. Дружелюбная атмосфера задалась с самого утра.       Но ей не удалось проникнуть в мои глубины души, ей не удалось заселиться там, не удалось заполнить пустоту и вытеснить тревогу. По-прежнему мне было тягостно. Тягостно. Как вспомню все то, что было и все то, что стало, мне становилось хуже. Мысли лезли и сбивали друг друга, нагоняя страх о нынешнем положении вещей. Но на такую голову я вряд ли что то придумаю. Нельзя теряться. Нельзя позволять чувствам брать вверх. Мне это удаётся, ведь сейчас я занят готовкой. Спросите как я мог унизиться до такого уровня? Все просто. Стоило мне ему заперечить, сказав, что я не баба ему, что бы готовить, как он схватил своей сильной хваткой за мою руку и встряхнул, предупреждая таким образом, что он тут хозяин и не мне вякать тут. Я не стал больше спорить, по крайней мере я мог бы ему специально испортить еду. Пусть давится моей стряпнёй. Хотя уж был бы крысиный яд, нежели отсутствие навыков приготовления более сложной пищи.       Руки схватили телефон и начали искать способы приготовления какой нибудь простой еды на завтрак. Выбор остановился на омлете, ибо яичницу жарить не особо то и хотелось. Я надеялся хотя бы маленько поесть сегодня, ведь с голода и умереть можно. Но странно. Я не чувствую голода. Найдя самый простой рецепт, я лениво схватился за ручку холодильника и начал доставать оттуда нужные ингредиенты. Я закинул помидоры в раковину, что бы помыть. Сковорода осталась жариться нагреваться на плите, пока мои золотые ручки возомнили себя мастерами кулинарии и резали помытый помидор. Закидывая битые яйца с молоком в сковородку, я кидаю тежу помидор и следом, достав сервелат, тоже быстро настругал. Не люблю готовить. Зачем это вообще, если мы можем заказать еду на дом? Это нелепая трата времени и силы. Кстати о трате времени, дома слишком тихо. Где этот суицидальный маньяк? Мои глаза выглянули за порог кухни и осмотрели коридор. Напрягая слух, я будто пытался услышать шорох мыши в другом конце посёлка, но к сожалению, я не услышал ничего. Тихо идя по коридору, я проходил мимо кабинета, где часто сидел шатен. Что в том кабинете? Я попытался опустить ручку вниз, дабы открыть, но дверь не поддаётся. Закрыто. Но вдруг рядом со мной открывается дверь в ванную, откуда вышел парень. Он выглядит неважно.       — Что ты делаешь? , — В голосе шатена плохо было скрыто недоверие. Словно лезли туда где он являлся истинным царем, не желающий посещать в свои дела, вечно-сующего всюду нос, секретаря.       — А на что это похоже? , — Грубо спросил, не желая терпеть подобного обращение.       — На попытку проникновения в мой кабинет., — Голос смягчился и стал спокойным, но все таким же негодующим.       — Вот еще! Мне достаточно было повидать твои извращенские фантазии в красном дворце под домом в стране педиков. Твоего кабинета не хватает для полного сбора коллекции воспоминаний под названием «Дазай и 50 оттенков похоти» или как правильнее сказать.? «Дазай и 50 оттенков пидоресни»? , — Как всегда вылил на шатена всю свою накопившуюся язву за утро, пока готовил ему гребаный омлет, который наверняка пересолю.       Осаму хмурился. В глазах цвета виски так и скакали мысли, активно разбегались и собирались воедино. Вот-вот терпению пришел бы конец от давления, кипящего внутри в виде злости, что заставило бы того лопнуть от злости, выместив на виновнике это в виде побоев. Так и можно было подумать, что сознание собирается с мыслями, ожидая окончательного решения, которое велит въебать мне хорошенько, не постеснявшись злоупотребить тем, что я ничего не могу сделать тому, кроме как сдать сдачи, а потом кричать из подвала от боли. Молчит.       Проглотил моё невежество и кивнул в сторону моей новой тюрьмы. Тюрьмой и новой обязанностью стала кухня. Я чувствовал на ноге своей окову. Длинная цепочка простилалась и вела меня туда. Крепилась к стене и не открепишь ты ее во век. Там проживает большую часть своей жизни женщина. Проживу и я там столько же, если не начну действовать. Если буду сидеть сложна руки и не собравшись с силой и волей, своих давно проигравших и попавших мрак мыслей, встать для революции и пойти против несправедливого правительства, что удерживает меня против своей воли в белом плену, белой тюрьме, изолированной от общества — в глуши леса, в дали от шумного города, оторвав все пути для отступления. Перепроверю все и смогу найти возможность, найти оклейку и какую нибудь намек связаться с миром из вне. Вот моя целью найти выход. Найду. Но сейчас я иду на кухню, где предстоит кормить своего надзирателя, вновь убирать, вновь выполнять приказы, вновь унижаться и копить ненависть. Ненависть не сила, но она порождает силу, которую, если не овладеть вовремя, уничтожит всё и всех, вместе с ее носителем.       Тарелки возмущенно стукались об металлические прутья, стоило начать их снимать с сушилки, что бы положить в них омлет. Лопаткой я через псих положил этот гребаный, немного подгоревший омлет и поставил на стол перед шатеном. Хозяин дома не спешил его пробовать. Скептически осмотрев его вилкой, он встал и подойдя к раковине, выкинуть в мусорку. Мои глаза как раз были размером с эту самую тарелку, что тот бросил в раковину. Была бы моя воля, я бы ему моргала выколол вилкой, а в задницу до простаты засунул бы сковороду с омлетом, чтоб не выпендривался, петух во время сцепки. Злость накипала внутри, губы сами сжались в одну тонкую полоску, а взгляд был волчий, вот-вот вцепится в горло обидчику и порвет.       — Ты, блять, совсем уже ебнулся?! Нахуя ты выкинул омлет? , — Ярость превращалась в брызги яда змеи. А может и вовсе сразу в серную кислоту, способную прожечь все на свете, но первым на очереде, явно был Дазай. Да что там, сначала уж пусть пройдет все пытки Ивана четвертого, а потом уже смерть. Хотя даже сейчас мне казалось смерть будет скорее подарком для него на день рождения.       Осаму напрягся, хотя по нему и не скажешь. Но я знал его лучше многих. Глаза его прожигали во мне дыру. Можно было подумать, что он продолжит так стоять, но один шаг сократил расстояние между нами. Я поясницей почувствовал стол. Зажаваший Осаму начал смерять меня томным непроницательным взглядом и вдруг он схватив нож и замахнулся. Я тут же зажмурился и резко отвернулся, ожидая удар. Рука рефлекторно прикрыла лицо. Послышался стук ножа об стол и какое то странное чувство. Теплое ощущение, растекающееся по столу какой то жидкости. Открыв глаза я тут же почувствовал сильное сердцебиение, не понятно из-за чего накатился страх, готовый превратиться в панику. Но я не понимал причины.Я посмотрел в стону, куда был вонзит нож и понял все. Нож насквозь был вонзит в мою руку. Рука моментально начала опухать. Темно-алая кровь неспешно вытекала из сквозной раны, заполонив весь стол и уже капая на пол, заполняя гробовую тишину звуком капанья. Меня посетил болевой шок, я не сразу почувствовал давящую, пульсирующую боль, она нарастала, пока осознание не пришло в реальность, а скупая слеза не окропила щеку, стремясь к подбородку и слететь вниз, словно павший ангел. Дрожащее тело сдавало нарастающую панику.       — Д.Дазай…? , — Все, что мне удалось вымолвить. В глазах шатена пропала эта злость, ведь виднелась лишь вина и страх. Он моментально вытащил нож из руки и схватив полотенце, обмотал мою руку, уводя в ванную, придерживая.       — Все будет хорошо… Потерпи., — Голос напарника тоже дрожал, я чувствовал его искренность сейчас, но мне было все равно. Он это сотворил, о чем он вообще может сожалеть?       Дверь в ванную распахнулась и зажегся там свет. Он подвел меня к раковине и попросил подержать полотенце, пока сам бегает за аптечкой. Это не заняло больше минуты, он действовал быстро и эффективно, ведь кровь не останавливалась и я мог потерять ее слишком много, из-за чего потом мне мог понадобиться донор. Дазай уже знал, как действовать в такой ситуации. Он взял жгут и наложил его на предплечье, что бы зажать артериальные сосуды и остановить потерю крови. Кровь переставала идти, после чего он взял перекись водорода и начал промывать рану. Острая боль ослепила меня, заставив зажмуриться и немного дернуться.       — Блять... Сука..., — Сквозь зубы выругался, пытаясь пересилить боль. Но шатен не шелохнулся, он холоднокровно продолжал обрабатывать рану.       Наконец, когда перекись перестала пениться, он взял иголку с ниткой, обработал от бактерий и начал заживать руку с обеих сторон. прикусив язык, я терпел. По крайней мере, боль до этого была сильнее этого детского лепета. Белые бинты изящно ложились мне на руку и не совсем туго, но и не совсем слабо начали обвиваться вокруг нее. Словно танцующая в большом театре балет балерина, бинты кружились, переворачивались и возвращались, пока не создали одну сплошную белую пелену. Завязав узелок, Дазай немного отстранился. Я успел уже прийти в адекватное состояние, пересилив страх и панику. Стоило бы сказать ему спасибо, но пожалуй, он обойдется. Это по его вине у меня рука проткнута. Взгляд голубых глаз упал на раковину, которую он мыл от крови и невзрачно у крана лежало лезвие. На нем красовались капельки воды, недавно мыли значит. Стоп. Так вот что он тут делал утром! Он резался? Но зачем.? Хотелось спросить, но я решил промолчать. Я привык помогать, точнее.Словно мозг бил тревогу — надо помочь. и эта мысль часто мне не давала покоя. Это называют синдромом спасателя, но я не верю, что он у меня есть. Что дурного в том, что я хочу помочь? Помочь своему мучителю.?       Парень положил руки мне на плечи и повернули к себе. Он робко посмотрел на меня, потом тут же крепко обнял, целуя в лоб.       — Прости... Я не знаю, что на меня нашло..., — Неконтролируемая злость овладевала им изнутри и направляла тело во вред мне. Вот что я понял. Но я не помню, что бы всегда спокойный Дазай мог со злости вытворить такое. Многое же было скрыто от моих глаз. Многое же было упущено от моих же глаз.       Я не собирался обнимать того в ответ, но и не сопротивлялся. Прижимая меня ближе к себе, я чувствовал легкую дрожь тела шатена. Чего он боится.? Я уже не знал, что могло твориться в его голове. Раньше я хотя бы примерно понимал, но сейчас.Каждый его поступок, каждый взгляд и каждое его изменение в поведении меня пугало, шокировало и ставило в ступор. Легкие поглаживая по голове на удивления успокаивали. Он отодвинулся от меня и вновь произошел перепад настроения.       — Будешь готовить до тех пор, пока не научишься. Понял? — Холодный тон не сочетался с недавними действиями шатена. Да что с ним происходит?! Он уходит, оставляя меня одного в ванной. В руке Осаму появился телефон и он заказал еду на дом. Но стоило мне выйти из ванной, как тот указал пальцем в сторону кухни и передал своим взглядом мне уже давно известный приказ. Я недовольно цокнул и ушел на кухню. Но готовить было тяжело. Любое взаимодействие правой руки с чем то вызывало адскую боль. Все падало, только и слышен либо грохот посуды, либо мой вскрик от боли. Страдания длились не долго, на пороге кухни, в дверях, стоял мафиози и внимательно посмотрел на меня. Наши взгляды встретились, вновь.Вместо холода я почувствовал тепло от него. Он подманил меня рукой к себе. Я не стал прекословить и подошел к нему. Приобняв, он повел меня куда то. Как оказалось, конечной точкой был зал. Он сел и пригласил меня. Залезая на диван, он снова прижал меня к себе.       — Я тебя так сильно люблю, Чуя. Но ты так себя ведешь...Ты...Ты меня обижаешь...Мне больно от этого. Я не хочу вредить тебе...Понимаешь...? , — Дазай поцеловал меня в макушку, огладив предплечье., — Как же я рад, что мы все-таки с тобой поженились. Но я не понимаю... Ты меня любишь...Но скрываешь...Зачем, малыш? , — От этих слов мне стало не по себе. Поженились? Я удивленно посмотрел на парня, не зная что и сказать то. — Дазай...? Но мы ведь с тобой не женились, о какой женитьбе ты вообще?, — Но вместо этого вновь аура вокруг шатена изменилась. Он встрепенулся и вот-вот готов был бы на меня поднять руку, но он моментально успокоился, увидя мое недоумение. Я отпрянул от него к другому краю дивана.       — Как ты мог забыть о нашей свадьбе? Мы с тобой женаты уже год. Любимый, ты себя точно хорошо чувствуешь? , — Поинтересовался парень, придвинувшись ближе ко мне. Я не хотел находится с ним в одной комнате. Я попытался встать и уйти, но он не позволил мне, схватив за здоровую руку и притянув обратно к себе на диван. Я часто задышал от страха.       — Дазай, отпусти меня! Ты совсем уже ебнулся с катушек! Отвали от меня! , — Кричал я, пытаясь оказывать сопротивление, но тот не отпускал меня. Я боялся, что он задумал что то плохое, но он лишь обнял меня.       — Я ебнулся с катушек от любви к тебе, любимый. Я не отпущу тебя. Я больше никогда тебя не брошу. Мы будем вместе. Навсегда., — потеревшись об мою грудь головой, он немного прилег на меня. Я старался успокоить сердцебиение.       Он был сейчас словно котенком, который найдя доброго человека, лег ему на коленки, ожидая от него ласки, даря ему в ответ любовь, тепло и доверие. Он прикрыл глаза и начал тихо засыпать, ведь дыхание становился слабее и более ровным. Я мог уйти, но не хотел. Если потревожу, он может проснуться. Чем меньше он бодрствует, тем безопаснее мне. Сопение и тепло шатена успокоило меня от недавней истерики. Было страшно от его слов, но. Это первый человек, который меня настолько сильно любил. Который не хотел меня отпускать. Который во мне по-настоящему сильно нуждался. Но я не хотел терпеть всю эту боль. Я не хотел страдать и боятся, что сейчас у него произойдет перепад настроения и он тупо расколет мне череп топором. От моих мыслей мне становилось все страшнее находиться с этим человеком.       Солнце стремилось к закату. Темноглаз проспал весь день, дав мне волю мыслей. Раздумать планы отступления. Тихий день и часть вечера. Без конфликтов и надоедливого Дазая. Да. Так бы оно и было, если бы не звонок в дверь через 15 минут после его засыпания. Он вскинул голову и сонно моргнул. Это мой шанс!       — Я открою., — Я постарался тепло улыбнуться, что бы он поверил в добросовестность моих мыслей, но он удержал меня.       — Нет. Я сам., — Он встал и пошел к выходу из зала., — Сиди тут и не высовывайся, иначе тебе лучше не знать последствий., — Это была угроза. Видимо он понял мои намерения. Пф. Больно надо. Я еще найду способ сбежать, ты меня тут не удержишь. Я лишь недовольно фыркнул и отвернулся. Сам ше парень открыл входную дверь и получил заказанную на дом еду. Оплатив все, он закрыл входную дверь судя по звукам. После я ничего не слышал, такое чувство.Будто он смотрел в глазок, либо прислушивался, что бы доставщик ушел. Вновь шорохи., — Пошли обедать., — Позвал меня мучитель. Я встал и пошел на кухню. Он уже все раскладывал. Удивительно, что меня не заставил. Позаботился о моей руке?       Я сел тихонечко на стул и робко смотрел. Чувствовал себя зашуганным кроликом в клетке. Он поставил передо мной тарелку с карри и предоставил ложку с вилкой, мол, на выбор. Дождавшись, что бы тот тоже сел на место, что бы не разводить конфликта, типо, фигли я не дождался? После чего я взял вилку и начал есть. Дазай неохотно ел, видимо нет аппетита. По нему не скажешь, что он вообще ест. Он сильно исхудал.       Обедали мы молча, ну… Я обедал. Дазай для приличия съел тишь четверть от всей тарелки, а потом отодвинул тарелку.       — Чай, кофе? , — Неожиданно спросил он, глядя на меня. Мне стало некомфортно от его взгляда, будто одолжение делает.       — Кофе..., — Ответил я, опустив взгляд в тарелку, будто я очень голоден. На деле же, я просто пытался избежать зрительного контакта.       Парень встал и пошел к навесным шкафчикам, выуживая оттуда две кружки. После чего он подошел к кофемашине. Засыпал кофейные зерна и молоко, после чего дал команду и отошел. Доев, я решил убрать тарелку со стола и понес ее к посудомойке. Сложив все, сел обратно. Давящая атмосфера так и вызывала во мне желание скорее уйти в другую комнату и включить телек, врубить колонки, что нибудь, что бы тишина не давила на уши. Что бы я не слышал этого белого шума, либо звона, или же паранойские звуки. Мозгу скучно, мозгу не уютно, всегда в течении жизни есть звуки. Сейчас их нет. Он придумывает уже сам, я слышу, что что то где то скрипнуло, где-то стук, галлюцинации уже.       Кофе мы пили в такой же тишине, я быстро выпил свой кофе и поспешил к комнате. Мои ноги быстрее несли меня по лестнице на второй этаж. Врываясь в комнату, я осмотрел комнату. Уютно. Это единственное место, которое я любил. Единственный уголок в этом проклятом доме, где я не чувствовал стужу. Где я не чувствовал себя овцой в объятиях волка, грозящего меня сожрать и не подавиться. Тут мое сердце и душа обретают покой, а паранойя угасает, позволяя расслабиться моему бренному телу, что переживает море эмоций, убивая нервные клетки. Хочу, что бы длился этот миг вечно, но не суждено. Дверь в комнату открылась и за ней появился надзиратель. Он подошел ко мне и притянув за ворот футболки поцеловал. Впиваясь в мои губы, он жадно пытался из заглотить, проникая в рот. Я не хотел отвечать, но последствия были бы необратимы. Господи.Как же мне хотелось его оттолкнуть. Но я забьюсь в углу без возможности уйти. Неохотно отвечая на поцелуй, он проводил языком по небу, задевая немного линию зубов и опускаясь ниже. Вдруг наши языки столкнулись и начали кружиться, сплетаясь словно в жарком танце. Он прижимал меня опять к себе, держа одной рукой за талию, второй за подбородок. Наконец, он отстранился и тепло посмотрел на меня.       — Я люблю тебя., — Прошептал Осаму, с полузакрытых глаз глядя на меня. Они видели перед собой идеального меня. Единственного человека, который был ему нужен для продолжения жизни. Без меня, ему свет не мил. Я служил ему смыслом жизни, и сейчас я стою перед ним. Но порой, действия его жестоки и опасны, они пугали меня, как и сама изменчивость Дазая. Я боялся оставаться с ним под одной крышей. Пусть буду я одинок.Но я буду знать, что меня не убьют и не ранят.       Он сел на кровать и притянул меня к себе, укладывая рядом с собой. В глазах моих лишь возмущение, а на языке немая пустота. На лице появилось смущение, стоило тому коснуться волнистых прядей, опавших на мое лицо. Он осматривал мое лицо, перебирая мои волосы. Яркий свет опалил нас, проникая в мои и шатена глаза. Глаза парня стали красивыми, живыми и полными любви и нежности. Смотря в них, я чувствовал тепло и уют. Почему он не может быть таким всегда? К чему вся это садийская натура? От этого в груди стало больно, кололо и давило. Он так бывал нежен ко мне и это действительно грело мою мрачную как мгла душу, ставшую холодней, чем самая холодная стужа.       Он придвинулся ко мне и поцеловав в щечку, обнял. Я уткнулся в ему в грудь и почувствовав тепло, прикрыл глаза. Удивительно и непривычно.Что такой садист как он, будет нежен со своей жертвой, своим вечным пленником.       — Любимый...Ты ведь всегда будешь со мной?, — С надеждой в голосе спросил шепотом Осаму. Я испугался, сказать «нет», равносильно саморучно подписанному смертному приговору, а «да» равносильно клятве… Я молчал, сердце ускорялось, а исход сильно пугал., — Любимый...? , — Вновь он позвал меня, заглянув в мои округленные глаза. Тепло пропало. Привычная жестокость вырвалась наружу., — Ясно., — Сказал наконец Дазай и встав с кровати, он схватил меня за запястье, дернул, заставив встать на ноги. Я не успел даже встать ровно, как тот взял меня за волосы и грубо дернул. Я вскрикнул от боли, злобно зыркнул на шатена. Притянув к своим глазам на прямой контакт.       — Этот вопрос был самым простым. Ясен ответ «да». Ты никогда от меня не уйдешь. Понял? , — сквозь зубы цедил парень, шипя, будто кошка, после чего отбросил обратно на кровать., — Если не придешь ко мне спать, лучше тебе прятаться от меня. Ясно все? , — Пригрозил мафиози, уходя прочь из комнаты, оставляя меня наедине со своей ненавистью и мыслями.       Поджав ноги, обнимая руками, я попытался успокоиться. Ничего не понимаю. Я запутался. Что с ним твориться? Он не дает мне по дому и шагу самостоятельно сделать. Так я и план побега не придумаю. Непонятные чувства закипали. Глаза начинали щипать. Я сильный. Не позволю. Но чувства выливались вновь. Нет. Не позволю. Выдержав накал эмоций, я смог проглотить слезы и устоять на ровном месте мирного спокойствия. Все хорошо. Все хорошо.Я сбегу. Я буду на воле. Я сломаю окову на ноге и починю свои сломанные крылья. Я полечу. Я буду лететь выше прежнего и никто не сможет меня вновь прицепить к земле.       Но опустившейся ласточке на землю никогда не будет суждено взлететь. Сломает она крылья, не вылечит во век. Умрет она с голоду, умрет она с холоду, а может и вовсе убьют. Не выживет ласточка, спасения ей нет. Добрые руки поднимут, тогда ей посветит свет.