Парамнезия

В Нью-Йорке удивительно холодно для начала октября — я даже не могу найти в себе сил, чтобы выползти из-под одеяла и нащупать рукой будильник. Он продолжает звенеть до тех пор, пока мама, словно крохотный ураган, не влетит в комнату, одним легким касанием руки наконец прекращая этот кошмар. — Дорогой, ну в самом деле! — её голос звенит от раздражения. Мне приходится разлепить глаза. С невероятным усилием, стоит признаться. Меньше всего мне хочется начинать утро с ссор. — Прости, что кричу. Ты же знаешь, как я не люблю всю эту технику, — виновато говорит она, опускаясь на кровать и смахивая прядь светлых волос с моего лба. У мамы, действительно, удивительная, почти патологическая несовместимость с техникой. Нам даже пришлось полностью перейти на доставку еды, чтобы она случайно ничего не подожгла. Кажется, со смертью отца у неё все стало валиться из рук. Оно не мудрено. — Снова рисовал до самого утра? — киваю, отстранённо переводя взгляд на кучу исчерченных бумаг в углу комнаты. Последний курс художественного колледжа даётся мне с большим трудом — лампочка внутри словно перегорела. Рисунки грубые, без души, будто плоский картон. Клянусь, я в шаге от того, чтобы бросить учебу. Эта мысль не покидает меня уже два месяца. — Может, тебе стоит отдохнуть, милый? Взять отгул на работе? — отрицательно качаю головой, садясь на кровати и отбрасывая пряди волос с лица назад. Я не могу сейчас брать отгулы в кофейне — в последнее время в юридической конторе матери дела идут совсем плохо. Она не признаётся в этом, но мы на грани того, чтобы оказаться на улице. Совмещать работу и учебу — смертельно сложно, но лучше уж спать по четыре часа в день, чем остаться без крыши над головой. Шарю по дощатому полу, перехватывая открытую банку энергетика, и делая несколько жадных глотков под пристальным взглядом матери. Она качает головой и выходит из комнаты, подбирая несколько пустых банок с дубового комода. Делаю последний вздох и принимаюсь собираться на работу. Зеркало с издевательским удовольствием демонстрирует мне синяки под глазами и пустой взгляд, а я обхватываю кончиками пальцев чёрную резинку, стягивая светлые волосы на затылке в свободный хвост. Сейчас они почти достают до плеч — мама не устаёт говорить мне о том, что с такой причёской я невероятно напоминаю ей отца. А новые знакомые не упускают возможности спросить, каким осветлителем я пользуюсь, чтобы получить такой чистый блонд. Улыбаюсь и пожимаю плечами — хоть в чём-то повезло. Белая рубашка закатана до локтей, джинсы чёрные и едва-едва протертые на коленях. Не могу избавиться от своей привычки носить по несколько колец сразу — даже и не помню, откуда она у меня. Порой это жутко неудобно, но без них я чувствую себя словно… Словно это не я. Я слишком часто чувствую себя так в последнее время. — Веди себя хорошо и ничего не поджигай, — говорю маме, целуя её в щеку на прощание. Она смеётся, отмахиваясь от меня, и закалывает волосы шпилькой, а я завязываю шнурки на кедах и, набросив бежевый тренч, выхожу навстречу хмурому осеннему Нью-Йорку. На работу добираюсь за считанные минуты — мне нравится, что для этого не нужно пользоваться транспортом. Внутри тепло, пахнет свежей выпечкой и жареными кофейными зёрнами. Я обожаю этот запах. Даже удивительно, что за эти годы меня не начало тошнить от формы кричащего травяного цвета и аромата корицы. Всё это напоминает мне о какой-то другой, далекой жизни — той жизни, что у меня никогда не было. Я так чувствую. — Ты опоздал, — говорит мне Бьянка, пробегаясь по прилавку влажной тряпкой. У неё тёмные русые волосы, достающие до лопаток, кожа цвета молочного шоколада и светло-карие, почти медовые, глаза. Мама говорит, что мне давно нужно позвать ее на свидание. Что ж, может, однажды. — Знаешь, некоторые из нас ещё не потеряли надежду получить образование, — парирую, завязывая фартук за спиной и со смехом уворачиваясь от летящей в меня тряпки. — Какой ты, всё-таки, говнюк, — беззлобно отвечает Бьянка, поправляя козырёк кепки. — И, все равно, получаю чаевых больше, чем ты, — толкаю её бедром и аккуратно перехватываю поднос с яблочными круассанами, принимаясь выкладывать их на прилавок — совсем скоро сюда поспешат первые клиенты. Школьники и студенты, профессора и бизнесмены, политики и спортсмены. Перед недосыпом все равны. — Сделаешь мне двойной? — прошу Бьянку, утирая нос запястьем — от сладкого ванильного запаха вдруг невероятно хочется чихнуть. — А волшебное слово? — обнажая белые зубы, говорит она, уже нажимая незатейливую комбинацию на кофемашине. — Я куплю тебе сырники с вишнёвым джемом, — отвечаю, улыбаясь, и она отмахивается, драматично закатывая глаза. Колокольчик на двери приветственно звенит, встречая первого посетителя в тёмно-синем твидовом пиджаке. Его угольно-чёрные спутанные волосы падают прямо на круглую оправу очков, а длинные, непривычно загорелые для Нью-Йорка, пальцы крепко сжимают тоненькую книгу. Я вижу его здесь впервые, но всё же он кажется мне странно знакомым. Трясу головой, с хлопком закрывая стеклянную витрину с круассанами и готовясь принять первый заказ. Посетитель наконец отрывается от чтения, вскидывая взгляд на меня. И прежде, чем книга с грохотом упадёт на плиточный пол, он успевает выдохнуть мне в лицо короткое, едва различимое: — Драко.