Парамнезия

— До завтра, ребята, — говорю, плотнее запахивая тренч и прижимая тонкий том к груди. — Ди, даже не смей завтра опоздать на работу, потому что читал эту книгу, пока не дошёл до концовки, — говорит Бьянка, упирая кулаки в бока, Лиам смеётся из-за её спины. — Да брось, нужно же им о чём-то разговаривать, когда тот парень за ней вернётся, — бариста подмигивает мне, и я мгновенно заливаюсь краской, отмахиваясь и вылетая за дверь. Когда я возвращаюсь домой, мама уже спит, свернувшись под тонким пледом. Рядом с диваном стоит пустая коробка из-под китайской лапши и лежит большая юридическая энциклопедия. Выключаю свет, подтыкаю плед под её ноги и поспешно закрываю дверь в комнату, садясь на кровати прямо в джинсах. Книга печёт пальцы — подушечки странно покалывает, словно на их кончиках собирается статическое электричество. Внутри всё подрагивает, когда я распахиваю её на самой середине, впиваясь взглядом в пляшущие рукописные буквы. Должно быть, она очень старая, раз написана от руки. Хорошо сохранилась. Я смаргиваю. Почерк размашистый, аккуратный, но неразборчивый — буквы не складываются в слова, а слова не складываются в предложения. Читаю ещё раз. Переворачиваю на первую страницу, пробегаюсь взглядом по строчкам. Безрезультатно. В голове — полный вакуум. Белый шум. Я чувствую себя ребёнком, который только-только выучил алфавит и сразу же взял в руки учебник по термодинамике. Беспомощно. Схлопываю книгу и заталкиваю подальше в стол. Должно быть, сегодня я слишком устал — недосып даёт о себе знать. Даю себе обещание прочесть её утром, но просыпаюсь ещё более уставшим, чем обычно — голова вот-вот грозит разломиться напополам. Всю ночь мне снятся жутко мрачные сны: тёмный особняк, люди в черных плащах, яркие вспышки. Бросаю книгу в рюкзак, говоря себе, что обязательно полистаю её на работе. — Доброе утро, дорогой, — говорит мама, встречаясь со мной в коридоре. — Прости, что вчера не дождалась тебя, — я пожимаю плечами, внутренне радуясь, что мне удалось избежать лишних вопросов. — Захватить тебе сегодня что-нибудь с работы? Морковный торт? — спрашиваю, набрасывая чёрный рюкзак на плечо. — Лучше сам возвращайся пораньше, — мягко говорит мама, бросая быстрый взгляд в сторону длинной кожаной лямки. Я спешу как можно скорее покинуть квартиру. По пути принимаю решение временно оставить книгу в подсобке. У меня странное и крайне неоднозначное предчувствие в отношении мамы и этого странного издания в красной обложке — я почти уверен, что она его не оценит. Кофейня залита тёплым светом, внутри пахнет печёной морковью — Бьянка выкладывает аккуратные прямоугольные кусочки торта на витрину, приветственно улыбаясь мне. После подсобки сразу же плетусь к кофемашине, нажимая нехитрую комбинацию эспрессо. Двойного. — Так и знала, что ты просидел за этим романом до ночи. Он о любви, да? — спрашивает Бьянка, и я выдавливаю из себя ломаную улыбку. — Можно и так сказать, — откликаюсь прохладно. Что-то не даёт мне сказать о том, что книга оказалась мне не по зубам. Возможно, внутри меня ещё теплится надежда понять её. Бесконечный поток посетителей сливается в одно сплошное месиво. В воскресенье всегда так — пока на улице ещё тепло, люди спешат взять по стаканчику кофе и прогуляться по нью-йоркским улицам, мечтая о большом будущем и делая фотографии на фоне взмывающих к нему небоскребов. Люди держатся за руки, люди переплетают пальцы, люди кладут головы на крепкие плечи друг друга. Я никогда раньше не задумывался о том, как мне хочется оказаться на их месте. Как-то не до этого было что ли. — Он не придёт, — говорю вдруг, переводя взгляд на короткую стрелку часов. Она почти достигла четырёх часов. — Ну и забудь о нем, — отзывается Лиам. — Будто, это первый симпатичный брюнет, побывавший в нашей кофейне, — он играет темными бровями, и я улыбаюсь, запуская в него скомканную салфетку. — Флиртуешь со мной? — спрашиваю ровно — внутри ни намёка на тепло. — Может быть, — отвечает брюнет, опираясь подбородком на высокую швабру. Я вздыхаю и возвращаюсь к подсчету своих чаевых — со вчерашнего дня там только мелочь и одна купюра. Стодолларовая. — Кто это положил? — говорю, непонимающе пялясь на изображение Бенджамина Франклина. — Что там? — Бьянка кладёт противень с круассанами в печь, бросая на меня вопросительный взгляд. — Здесь сотня. Кто-то положил в мою банку с чаевыми сотню баксов, — я растягиваю купюру в пальцах, обращая к свету — не фальшивая. — Кто бы это мог быть… — с улыбкой на губах цвета горького шоколада, говорит мулатка. — Думаешь, это тот парень? — спрашивает её Лиам, отжимая тряпку и косясь на меня из-под козырька зелёной кепки. — А кто же ещё, Ли? Брось, это же очевидно, — Бьянка включает печь, с хлопком закрывая дверцу и подходя ко мне ближе. — Мистер-джинсы-от-Дольче, кажется, в восторге от нашей Рапунцель, — говорит она, пробегаясь пальцами по моим волосам, связанным в хвост. — С чего вы вообще взяли, что это он? — отзываюсь как можно более безразлично, складывая сто долларов в два раза и убирая в карман. — Когда тебе в последний раз клали такую сумму в банку, Ди? - Бьянка одаряет меня снисходительной, почти материнской улыбкой, на которую я отвечаю кривой ухмылкой, — То-то же, — отчеканивает она, закатывая светло-карие глаза. Это, конечно, невероятно мило со стороны Грегори, но я бы с радостью обменял все свои чаевые на возможность хоть ещё раз увидеть его — все сто семь долларов. Я не могу перестать пялиться на эту купюру даже после завершения рабочего дня — что-то влечёт меня в ней. И это влечение абсолютно нелепым образом оборачивается против меня — промозглый нью-йоркский ветер вырывает сто долларов из моих рук, вихрем закрутив портрет Бенджамина Франклина в воздухе. Сейчас я напоминаю себе одного из тех городских сумасшедших, отчаянно пытающихся поймать подхваченную порывами осеннего ветра газету, но дело не только в том, что сто долларов — сейчас серьёзная сумма для меня. Дело в том, что эти сто долларов — единственное, что у меня осталось от Грегори. Они и пустой стаканчик с пластиковой крышкой. Это всё. Ах, да. Ещё та странная книга. Но, по-моему, даже стаканчик лучше неё. Купюра к моему счастью зацепляется о канализационную решетку, и я оседаю на корточки, выцепляя её и в эту же секунду замечая блеск золотого металла — широкая золотая цепочка зацепилась о железные прутья и покачивается из стороны в сторону, тихонько звеня. Я сжимаю ее в кулаке — мне даже страшно подумать о том, какие деньги я смогу выручить за неё в ломбарде. Решаю не торопиться с этим — меня ждёт грандиозный скандал, если я заявлю маме, что у меня из ниоткуда появилась серьёзная сумма. Лучше буду понемногу добавлять на аренду и еду. Может, даже куплю себе новые краски. И возьму наконец выходной, чтобы прогуляться по осеннему Нью-Йорку. Так и сделаю.

***

— Как дела на работе, дорогой? — спрашивает мама, пододвигая мне чашку ароматного чая, — Как поживает Бьянка? — говорит с лукавой улыбкой, на которую я лишь пожимаю плечами. — Мам, ты же знаешь, Бьянка — хорошая девушка, но она не совсем в моем вкусе. И вообще… — отзываюсь бесцветно, бросая три кубика рафинированного сахара в стакан, — Сейчас есть вещи куда более важные, чем моё свидание с коллегой, — мама опускается на стул рядом, подпирая лицо ладонью и заглядывая в мои глаза. — Прости, милый, просто мне показалось, что в последние пару дней ты немного… — она замолкает и делает глоток чая из своей кружки, я отзеркаливаю движение. — Тебе показалось, — отвечаю ровно, гордясь тем, что голос не дрожит. В конце концов увожу тему в сторону учебы, а мама с радостью её подхватывает. Свет мы выключаем — экономим электричество; я помогаю зажечь белые хозяйственные свечи, мы весь вечер смеёмся и едим морковный торт, запивая его травяным чаем из кофейни, расположенной внизу нашего дома. Внутри так тепло и светло — это чувство согревает меня. Когда мама засыпает, я впервые за долгое время чувствую желание взять в руки карандаш. Руки дрожат, когда я затачиваю его. Опилки сыпятся на пол, и я заталкиваю их носком под кровать. Бумаги разбросаны по полу — хватаю первую попавшуюся чистую и принимаюсь скользить по ней чёрным графитом, даже не утруждая себя тем, чтобы сесть за стол. Сознание плывёт — рука живет своей жизнью, выписывая линии на белом листе, выводя и дублируя. Сердце стучит, как сумасшедшее, голова кружится, дыхание перехватывает. Я поднимаюсь с пола, делая глубокий вдох и бросая на исчерченный лист расфокусированный взгляд сверху-вниз. Прямо с него на меня смотрит чёрно-белая пара глаз. Пара глаз, скрытых стёклами очков в круглой оправе.