Парамнезия

— Во сколько ты вчера вернулся? — спрашивает мама из-за стола, завидев меня в коридоре. Её волосы собраны в высокий пучок, а на переносице возвышаются тонкие очки в золотой оправе. Она выглядит угрожающе. Мягко говоря. — Прости, что не предупредил, — отзываюсь, нервно дёргая лямку рюкзака на плече и посматривая на часы. Я опаздываю. Не хватало мне ещё утреннего скандала. — Я звонила четыре раза, — мама продолжает прожигать меня взглядом, и я внутренне считаю до пяти прежде, чем ей ответить. — Меня попросили помыть кофемашины. У нас их три, и… — лицо её тут же смягчается, она вдруг складывает газету и наконец-то снимает эти ужасные очки, делающие её похожей на мою преподавательницу по композиции. — Извини, дорогой. Я очень за тебя переживаю, ты же знаешь, — мама поднимается из-за стола и в несколько шагов оказывается рядом со мной. — Ты и без того устаёшь, а тут ещё я со своими звонками, — она хлопает себя по лбу, и я мягко перехватываю её за кисть, понимающе улыбаясь. — Всё в порядке, мам. Правда. Но сегодня я тоже могу задержаться, нужно разобрать кладовку, — мама качает головой, прижимая ладонь к губам. — Какой-то кошмар. Ты же устраивался бариста, а не уборщиком. Они за это хотя бы платят? — я быстро киваю и расстегиваю молнию рюкзака, высвобождая кошелёк и протягивая ей тридцатку. — Закажешь себе сегодня что-нибудь вкусное на ужин? — целую её в щеку и вылетаю за дверь прежде, чем на меня успеют посыпаться вопросы. Сто долларов разлетелись быстро — новые краски, взнос по медицинской страховке, долг Лиаму и треть, отданная маме. Во взрослой жизни деньги — это вода. Но по крайней мере, у меня всё ещё есть цепочка. На чёрный — очень-очень чёрный — день. На занятиях то и дело поглядываю на часы. Преподаватель что-то вещает об эпохе романтизма, а я вырисовываю круги на тетради, периодически ловя себя на мыслях, которые по всем законам Вселенной в моей голове существовать не должны. Но они существуют. И каждая из них вгоняет меня в краску, делая похожим на спелое яблоко сорта рэд делишес. Вообще-то обычно я не позволяю себе подобное. Никто и никогда не интересовал меня настолько, чтобы позволить. У меня была пара интрижек с девушками на первом курсе, но обе из них закончились плачевно — эти девушки в отличие от меня хотели гораздо большего, чем неловких поцелуев в коридорах. Последнее время я даже подумывал, что асексуален. Но появление Грегори заставило меня серьезно засомневаться в этом предположении. Я кусаю наконечник ручки и думаю о том, каково было бы ощутить его тёплые руки, что так заботливо вкладывали в мои пальцы десятку, на своих бёдрах. Слегка оттягиваю воротник чёрной водолазки — мне вдруг становится очень жарко. К концу занятий в своих мыслях я уже занялся любовью с Грегори как минимум трижды, поэтому неловкость ощущается ещё сильнее, чем обычно, когда вижу его фигуру, маячащую у входа в колледж. Сегодня он решил надеть длинное чёрное пальто — немудрено, видимо, вчера, всё-таки, замёрз. — Привет, — говорит он мне с улыбкой, вдруг снимая рюкзак с моего плеча и перевешивая на своё. — Ого, у тебя здесь что, кирпичи? — я давлюсь воздухом. Никто и никогда не носил мои учебники и художественные принадлежности. Это неожиданно приятно. — Вот, понеси-ка кое-что полегче, — он заталкивает мне в руки маленький букет. Я пялюсь на него, как последний дурак. Ландыши. Душистые, белоснежные ландыши. В Нью-Йорке. В октябре. — Это шутка? — выдыхаю, семеня за ним вниз по лестнице. — Не знаю, а похоже? — бросает через плечо Грегори, подавая мне руку и помогая переступить последнюю ступень. — Отец дарил их маме, когда я был маленьким. Это… Это одно из немногих воспоминаний о моем детстве. Я почти ничего не помню, — заставляю себя замолкнуть — таким не делятся с людьми, которых знаешь всего пару дней. — Я рад, что смог тебе угодить. Осторожнее, дракон! — Грегори хватает меня за воротник — я почти шагаю под колеса седана, не заметив красного света. Я замираю — внутри что-то щёлкает. Я точно знаю — это не междометие, не брошенное в пустоту слово. Это обращение. Обращение ко мне. Словно кто-то важный когда-то называл меня так, но я об этом безбожно забыл. Я смотрю на ландыши — их аромат щекочет мои ноздри даже с расстояния вытянутой руки. Меня вдруг начинает ощутимо тошнить. Это всё странно. Невероятно странно. — Я… Извини, я что-то… — сглатываю, опираясь ладонью на шершавую стену. — Тебе плохо? — Грегори тут же оседает на колени, встревоженно вглядываясь в моё лицо. В его руке из ниоткуда появляется бутылка воды, и я жадно прикладываюсь к горлышку, делая несколько глотков. Вода кажется сладкой. Грегори успокаивающе гладит меня по волосам, и кожу головы прошивает мелкими мурашками. Тошнота начинает отходить, сменяясь куда более приятным чувством где-то в районе живота. Или ниже. Его уверенные прикосновения разгоняют по моей коже крохотные мурашки, похожие на золотые пузырьки шампанского. — Прости, та машина была так близко. Видимо, организм включил защитную реакцию. Я в порядке. Полном, — говорю и отмахиваюсь, стараясь не выглядеть чересчур разочарованным, когда его тёплая рука исчезает с моего затылка. — Уверен? — заботливо спрашивает он, я четко и быстро киваю. Его беспокойство меня подкупает. Он покрепче устраивает мой рюкзак на своём плече и подаёт мне предплечье, чтобы я смог обвить его рукой. Я не протестую — сейчас даже такой тактильный контакт подойдет. — Ты так и не сказал, где нашёл их, — говорю, поднося букет к лицу и делая глубокий вдох — запах сладкий и дурманящий. — Ты не спрашивал, — парирует Грегори, когда я блаженно прикрываю глаза. — А теперь спрашиваю, — отзываюсь, испытующе взглядываясь в его лицо, когда он переводит меня через дорогу, осматриваясь по сторонам. — Купил у какой-то женщины, стоявшей у метро, — бросает он безразлично, и я замолкаю. В конце концов, это не так важно. Мне никто и никогда не дарил цветов. Придётся сохранить этот букет, доступным способом — написать. — Так значит, ты художник, — внезапно говорит Грегори, усаживаясь на лавочку и хлопая по гладкому дереву, приглашая сесть рядом. — Пока ещё не совсем, — отзываюсь я, усаживаясь недалеко от него — так, чтобы наши руки едва-едва соприкасались. Это невероятно приятно — касаться его. — Специализация? — спрашивает Грегори, склоняя голову вбок и скользя взглядом по моему лицу. — Живопись, — отвечаю, заправляя себе за ухо вырванную тёплым ветром светлую прядь. Лучики осеннего солнца отражаются в линзах его очков, отскакивая и танцуя в непослушных угольных волосах. Мне нравится смотреть на него. У Грегори внешность человека, которому хочется довериться — от него веет уютом и теплом. Он ассоциируется у меня с домом — тем, которого у меня никогда не было. Настоящим — где за окном цветут глицинии, на плите со свистом закипает чайник, а на столе стоит корзина с горячим овсяным печеньем. — Я бы хотел написать тебя, — слышу свой голос словно со стороны. — Написать? — аккуратно переспрашивает он, и я киваю. — Нарисовать, — сердце вдруг подскакивает куда-то к горлу, кончики пальцев покалывает. Я давно не чувствовал желания написать портрет. Последней была Бьянка — мне так сильно хотелось перенести её жизненную энергию на бумагу, что я расчертил карандашом один из чеков в наш первый рабочий день. Почти три года назад. — Сейчас? — спрашивает Грегори, я отрицательно качаю головой. — Нет. Цвет твоих глаз сможет передать только масло, — он улыбается краешком губ, вдруг стягивая с себя очки и бросая на меня короткий взгляд. — Находишь этот цвет чем-то необычным? — у меня перехватывает дыхание. Его глаза, не защищённые стёклами очков, кажутся такими уязвимыми. Ресницы у Грегори длинные, едва-едва загнутые на кончиках. Зрачки от яркого солнца — размером с наконечник иголки; у них пляшет несколько светло-желтых точек, разбавляя морскую глубину ярко-нефритового, а у самых краев цвет уходит почти в хвойный, огибая радужку тонким рваным кольцом. Голова вдруг снова начинает кружиться. Меня затягивает на дно этих глаз, словно в чёрную дыру. Я понимаю, что не могу дышать. — Твои глаза — настоящая мечта любого художника, — говорю смущённо, отводя взгляд в сторону и пытаясь глотнуть воздуха. — Глаза как глаза, — пожимая плечами говорит он. — Но я готов попозировать тебе. С радостью, — Грегори возвращает очки назад, откидываясь спиной на лавочку. Я вдруг понимаю, что мне некуда его пригласить. Мама не любит, когда я завожу новые знакомства, а улица не подойдёт — слишком холодно, маслу нужна определённая температура. — Я временно снимаю квартирку в Ист-Виллидж. Ты мог бы прийти в гости. В пятницу, скажем, — предлагает он, бросая на меня короткий вопросительный взгляд. — Да… Да, конечно, это отличная идея! — он диктует мне адрес, который я расчерчиваю в одном из своих блокнотов, и Грегори как-то странно улыбается, наблюдая за мной. — У тебя красивый почерк, — говорит он, и я с треском вырываю листок из блокнота, пряча его в кармане пальто. — Иногда я сам его не понимаю, — улыбаюсь краешком губ; Грегори подскакивает с лавочки, подавая мне руку. — Идём, — я недоверчиво кошусь на его ладонь, мягко вкладывая в неё свои пальцы и чувствуя электрический разряд, прошедший до самой поясницы. — Посмотрим на настоящее искусство, чтобы в пятницу ты не начал отпираться, ссылаясь на отсутствие вдохновения, — я поднимаюсь с лавочки, и мои щеки теплеют, когда его рука аккуратно ложится на мою поясницу, подталкивая к выходу из парка. Мы добираемся до Метрополитен музея на такси. Я был там лишь однажды — попал по какой-то студенческой программе, потому что билет на двоих туда стоит полсотни баксов. Мы проводим внутри не меньше трёх часов, оказываясь в залах, увешанных крупнейшими работами мастеров немецкого и итальянского Возрождения, нидерландской, голландской и французской живописи. Боттичелли, Рафаэль, Босх, Рогир ван дер Вейден, Рембрандт, Ватто — десятки картин, получивших мировую известность, а я всё никак не могу оторвать взгляда от Грегори. Он — главное произведение искусства в этом музее, и никто не сможет убедить меня в обратном. — Ты смотрелся там удивительно органично — в своей стихии, — говорит мне Грегори, когда мы наконец выходим из душного помещения на улицу. Он щёлкает зажигалкой, прикуривая сигарету. Дым кольцами вьётся у воротника его чёрного пальто. — Не дыши, — Грегори слегка подталкивает меня в плечо, и я растягиваюсь в улыбке, прислоняясь к фонарю чуть поодаль от него. Я бы написал его портрет в каждом уголке этого города. В чёрном пальто, в белой футболке, в джинсовой куртке и без неё. И без брюк. Без белья. Мои щеки теплеют, и я отворачиваюсь, пряча улыбку. — О чём ты думаешь? — вопрос Грегори вырывает меня из мыслей, я качаю головой. — Ни о чём таком, — отвечаю, прикладывая прохладную ладонь к лицу — оно горит. — Неужели мама не говорила тебе, что врать не хорошо? — он бросает сигарету к своим ногам, ловко затушив её носом начищенного ботинка, — Я бы очень хотел пригласить тебя к себе, но думаю, это неправильно. Так что, я отвезу тебя домой, а потом ты поблагодаришь меня за прогулку, идёт? — он подходит ко мне, протягивая руку. Я киваю и переплетаю наши пальцы. Неправильно. Кого вообще интересуют эти правила? Люди занимаются сексом в туалетных кабинках, не зная даже имён друг друга, а я уже почти уверен, что по уши в него втрескался. Так почему нет? — Не думай, что ты мне не нравишься. Это не так, — говорит он, когда мы садимся в такси, должно быть, заметив моё недоумение. Я расстроен. Смертельно. Мне хочется наброситься на него прямо на этом жёстком заднем сидении, но я не двигаюсь с места. Я никогда не чувствовал такого сильного влечения к кому-либо — словно каждая клеточка моего тела тянется к нему, готовая отдаться целиком и полностью — без всякого стеснения. — Я бы очень-очень хотел бы тебя поцеловать. Больше всего на свете, — пододвинувшись к моему уху шепчет он, и мурашки разбегаются от затылка до самых лопаток. — Позволь мне… Самую малость, — тёплые пальцы пробегаются по моей шее, сдвигая воротник водолазки вниз. Легкое, почти невесомое прикосновение губ, похожее на взмах крыльев бабочки. Ещё одно следом. Я слышу, как с моих губ срывается тихий вздох. В животе творится что-то невероятное — кажется, все мои органы вдруг решили поменяться местами. Это похоже на крохотный фейерверк прямо где-то в районе паха. Яркий такой, обязательно с залпами зелёных огней. — Пожалуйста, — не прошу, а умоляю, вцепляясь в подолы его пальто, беспомощно сжимая грубую ткань в пальцах. — Первый адрес, — прохладно отзывается водитель, и Грегори улыбается мне, толкая автомобильную дверь. — Я буду ждать тебя в пятницу, — мягко говорит он, напоследок сжимая мою ладонь в своей. — Спасибо, — шепчу онемевшими губами, закидывая сумку на плечо и сжимая букет ландышей в дрожащих пальцах. Когда дверь такси захлопывается за мной, я разочарованно вздыхаю и говорю себе, что в эту пятницу никто не посмеет нас прервать. Даже очередной — уже пятнадцатый — пропущенный звонок от Бьянки.