Парамнезия

— Где ты, мать твою, был? — Бьянка толкает меня в грудь, и я почти налетаю спиной на стеклянную дверь. — На свидании, — мулатка нахмуривает тонкие брови на переносице, когда я перехватываю ее кисти, чтобы уложить на плечи и закружить в танце в такт мелодии, льющейся из колонок, прикреплённых в каждом углу кофейни. — Дурак, — драматично закатывая глаза, говорит Бьянка, а я поднимаю наши руки в воздух и кружу её вокруг оси. — Мы были в музее, а потом целовались в такси, — говорю, растягиваясь в мечтательной улыбке и переступая по напольной плитке. Не буду же я говорить, что в своих мыслях уже вышел замуж за Грегори из-за пары поцелуев в шею. Приукрасить реальность — это ведь не соврать, верно? — А в пятницу я иду к нему в гости писать портрет, — делаю многозначительную паузу. — Вино, музыка, знаешь, что это значит? — Бьянка смеётся, и отталкивает меня от себя. — Знаю. В пятницу ты опять не явишься на работу, — я плетусь за ней в кладовку, попутно стягивая тренч. — Я заплачу тебе за обе смены, забери весь мой чай, — Бьянка разворачивается, складывая руки на груди и бросая на меня уничтожающий взгляд. — Мне очень стыдно, что я не предупредил тебя вчера, но мы были в Метрополитене — пришлось поставить телефон на беззвучный, — я ненавижу оправдываться, но я, действительно, поступил жутко некрасиво. — Дело не в деньгах, Ди. Мы с Лиамом вчера просто зашивались… — она нервно крутит в руках палочку для перемешивания сахара, вглядываясь в моё лицо, — Он настолько хорошо целуется? — спрашивает, и голос её теплеет. — Лучше, чем кто-либо другой, — говорю уверенно. Я знаю — просто знаю, что так и есть. — Бог с тобой. Я выйду за тебя в пятницу, — отчеканивает Бьянка, срывая свою кепку. — Но чтобы в субботу, как штык! — притягиваю девушку к себе за руку, сжимая в своих объятиях. — Ты самая лучшая, я уже говорил об этом? — звонко целую её в макушку — Бьянка ниже меня сантиметров на двадцать, не меньше. — А ты жуткий подхалим! Всё, переодевайся — и бегом за кассу! — она заталкивает мне в руки фартук, поправляя растрепавшийся хвост, и выходит в зал. День тянется долго — он кажется мне почти бесконечным. Даже представить не могу, как мне дожить до конца недели, если я не могу спокойно дождаться вечера. По приходе домой хочется как можно скорее залезть под одеяло и выползти из-под него ближе к вечеру пятницы. Но это желание рассыпается в прах о суровую реальность. — Ничего не хочешь мне сказать? — мама в изумрудном халате по щиколотки прислоняется плечом к стене, испытующе заглядывая мне в глаза. — Люблю тебя? — отвечаю вопросом на вопрос с улыбкой, и взгляд мамы мгновенно теплеет. — Ох, подлиза. Ты снова начал рисовать и даже не сообщил об этом родной матери? — моё сердце падает в пятки. Она не могла найти рисунок. Он спрятан в книге, что покоится на пыльной полке в кладовке нашей кофейни. Он там. Там ведь? — Ландыши… — мечтательно выдыхает мама, и мне едва-едва удаётся сдержать облегчённый стон. — Это подарок, — отзываюсь, устраивая рюкзак на петле в нашей прихожей и принимаясь расстегивать тренч. — Подарок? — вторит мама, а я растягиваюсь в улыбке, возвращаясь мыслями ко вчерашнему вечеру. — Мама. Я по уши влюблён, — шепчу, съезжая вниз, и волосы больно цепляются за трещины в стене. Наверное, надо бы наведаться к парикмахеру. — Кто она? — обеспокоено спрашивает мама, опускаясь на колени рядом со мной и прижимая к груди кухонное полотенце. — Он. Это парень, мама, — говорю прямо, смотря ей в глаза. Я не хочу врать. Только не сейчас. Только не о любви. — О, — многозначительно выдыхает она. — Как его зовут? — её вопрос кажется каким-то кривым и неуместным в этой ситуации. — Грегори, — плечи мамы тут же опускаются, словно расслабляясь, и на её тронутых вишневым бальзамом губах вдруг расцветает улыбка. — Полагаю, мне стоит заварить чай и прочесть тебе лекцию о контрацепции? — я толкаю её в плечо, смеясь. — Боже, мама! Мне двадцать один! Я давно в курсе того, что надо предохраняться, даже если вдруг захочу переспать с мужчиной! — она одним легким касанием растрепывает мои волосы и прислоняется к стене рядом, устраиваясь на своих бёдрах. — Кто такой этот Грегори, что смог с такой лёгкостью очаровать моего сына? — мягко улыбаясь, спрашивает она, и я укладываю голову на её хрупкое плечо, переплетая пальцы наших рук. — Он… — замолкаю, вдруг понимая, что ничего о нем не знаю. Вчера я только и делал, что без умолку болтал о себе, не давая Грегори вставить ни слова. Христа Ради, какой же я болван! — Самый лучший парень на свете, — говорю после долгой паузы. — Так уж лучший? — спрашивает мама, выписывая на моей ладони круги подушечкой большого пальца. — Он нашёл мне ландыши в октябре. Как ты думаешь? — она смеётся, аккуратно касаясь губами моей макушки. — Твой отец тоже был таким, когда мы только встретились. Всё пытался удивить меня, обратить на себя внимание, — голос мамы дрожит, и она принимается задумчиво крутить кольцо на моём большом пальце. — Ты скучаешь по нему? — спрашиваю тихо, прикрывая глаза. — Каждый день, милый. Каждый божий день. Отец погиб в автокатастрофе, когда мне было восемнадцать. Но у меня ничтожно мало воспоминаний о нём, и все они плоские, словно картонные фигурки. Тронь — обвалятся. Кроме одного. Одного единственного. Раннее утро. Первые лучи солнца, неуверенно пробивающиеся сквозь тонкий тюль кремовых занавесок. Хвойный запах пены для бритья, когда я тянусь к отцу за коротким объятием. Два аккуратных букета ландышей — один для мамы, а второй — тот, что поменьше, — для меня. Я обхватываю его крохотными ладошками и закрываю глаза, вжимаясь носом в благоухающие хрупкие цветы, а они приветственно трещат, сгибая тонкие стебельки. Цветы пахнут солнцем. Цветы пахнут весной. Так пахнет Грегори. Как моё самое взаправдашнее воспоминание. То самое единственное, что у меня осталось. От того — по-настоящему ценное.