Парамнезия

— Боже, я… Я… — губы начинают дрожать, и мне приходится замолчать, сжав их в тонкую полоску, чтобы успокоиться. — Всё в порядке. В порядке, слышишь меня? — Грегори хватает меня за руку, когда я соскальзываю с его колен, отчаянно пытаясь прикрыться. — Нет! Ты испугался! Любой бы испугался! Это уродство! Уродство! — ещё чуть-чуть — и я зайдусь в истерике, как пятилетка, у которой отобрали клубничный леденец. Я знал, что так будет, так чего я ожидал? Что Грегори — не такой, как все? Что я могу довериться ему — довериться больше, чем самому себе? Показать то, от чего отворачиваюсь сам, завидев своё отражение в ванной? — Что ты такое говоришь? — он хватает меня за руку, перетягивая на себя — резко, почти грубо. Грегори вдруг опускается на колени и смотрит на меня снизу-вверх, удерживая взгляд. Удерживая мои руки и не давая отвернуться. Глаза противно жжёт, и я моргаю несколько раз, заставляя предательскую влагу исчезнуть. — Ты прекрасен. Прекрасен, слышишь меня? Каждый сантиметр твоего тела, каждая родинка, каждый шрам. Ты самый прекрасный человек, которого я встречал в своей жизни, — я качаю головой, отворачиваясь в сторону — горло сжимается. — Не надо, — отзываюсь бесцветно, голос срывается. — Я хочу поцеловать их. Каждый. Если ты позволишь мне, — нахмуриваю брови на переносице, переводя взгляд на Грегори. Что он такое говорит? — Прошу тебя. Умоляю, позволь мне. Позволь мне сделать это, — его глаза блестят, и я нетвердо киваю, опускаясь на колени напротив. Тёплые пальцы скользят по краям моей рубашки, обнажая грудь. Я вполне ощутимо вздрагиваю. Эти шрамы были со мной столько, сколько я себя помню. С самого детства. Сложная операция, говорила мама. Когда его губы аккуратно касаются первого рубца — расположенного у самой ключицы, я понимаю, что больше не могу сдерживать слёз. Они хлещут по щекам, и моя грудь вздымается в ответ на эти рыдания. Грегори удерживает мои плечи и продолжает целовать. Нежно. Уверенно. Успокаивающе. — Прости, — отчего-то шепчет он, и я чувствую, как его мокрые ресницы скользят по моей коже. Он спускает ладони по моим плечам и ловит руки, переплетая пальцы. Я отзываюсь позорным всхлипом. Плевать. Никто и никогда не подбирался ко мне настолько близко. Я не подпускал. Мне страшно было даже думать об этом. Не знаю — как, но я оказываюсь распластанным на ковре. Грегори нависает надо мной, продолжая выцеловывать мою грудь, и эти аккуратные прикосновения губ становятся всё требовательнее, а моя реакция — всё красноречивее. Он поднимается поцелуями к горлу, оттуда — к подбородку. К челюсти. И наконец — к губам. — Можно? — нетерпеливо спрашивает он, и ответом служат мои дрожащие солёные губы, нашедшие его. Это подобно взрыву сверхновой. Выброс значительной массы вещества из внешней оболочки звезды в межзвёздное пространство. Сокрушительно — простыми словами. Так ярко и ослепляюще, что я едва ли могу дышать. Я забываю обо всем на свете — о шрамах, о грубом ворсе обюссонского ковра, царапающего поясницу, о ножке журнального стола, впивающейся в мой затылок. Под закрытыми веками пляшет калейдоскоп картинок — топот ботинок по полу, застекленная теплица, ветви растений, что тянутся на метры вверх, точно лианы. И губы. Губы на губах, губы на линии челюсти, губы над накрахмаленным белым воротником рубашки. Я вижу это так ясно, словно это случилось со мной. Но в Нью-Йорке не сыщешь сада такой красоты, а я никогда не выезжал за его пределы. — Грегори, — шепчу я, когда горячие губы оставляют невесомый поцелуй на моей щеке. — Меня не покидает ощущение, что мы встречались в прошлой жизни, — он вдруг вскидывает на меня взгляд, чуть выгибая тёмную бровь. — В самом деле? — киваю, сглатывая ком в горле — должно быть, он счёл меня сумасшедшим. Но я чувствовал, что должен сказать это ему. Я не могу ошибаться. Только не в нём. Не после того, как он прикоснулся губами к каждому белеющему рубцу на моей груди. Он поймёт меня. Поймёт. — Знаешь, я совершенно уверен в том, что это так, дракон, — говорит он вдумчиво, следя за моей реакцией. В комнате совсем тихо, и эту тишину не нарушает ни шум машин, ни гул городских улиц. Грегори обращается ко мне. Прямо. Намеренно. Теплица, ветви, губы. Я никогда не верил в реинкарнацию, а, может, стоило бы? Как ещё обьяснить все эти странные колючие ощущения где-то под кожей, возникающие всякий раз, когда он касается меня? Это нежное, почти сакральное, словно принадлежащее лишь нам двоим… — Дракон, — шепчу одними губами, пробуя слово на вкус. — Дра-кон, — по слогам выдыхает он, пробегаясь пальцами по моему животу — прямо к ширинке тёмно-коричневых брюк. Я вздрагиваю и едва-едва вскидываю бёдра навстречу, не отрывая взгляда от его глаз. Зрачки Грегори расширились, почти полностью застелив радужку, и теперь его глаза напоминают два огромных чёрных озера. Два озера, в которых я окончательно утонул. — Да? — вежливо спрашивает он, пробегаясь пальцами по тонкой ткани моего хлопкового белья. — Да, — выдыхаю, скользя ладонями по его предплечьям вверх и останавливаясь на тёплой шее. Нежный, невесомый поцелуй куда-то в самый край губ и прикосновение разгоряченной ладони к изнывающей плоти. Мой стон, потерявшийся в комнате, освещённой тусклым светом стоящего в углу торшера. Первое уверенное движение вверх-вниз и ещё один стон следом. — Поцелуй меня. Поцелуй, — шепчет Грегори, балансируя на одной руке. Подаюсь вперёд, стирая лопатки о ворс ковра — рубашка совсем задралась. У его губ вкус винограда. Они мягкие, полные, созданные для поцелуев. Для моих поцелуев. Он улыбается, а я вдруг понимаю, почему с другими не получалось. Потому что всю свою жизнь я ждал его. Его одного. — Я любил тебя, — говорю, сжимая ладони на его шее. — В той жизни. Любил, — его глаза вдруг становятся такими невыносимо грустными, что мне становится почти больно. — Надеюсь, что так, — отзывается он, растягивая дрожащие губы в ломаной улыбке. — А ты? — спрашиваю, заранее зная ответ. — А я… — Грегори замолкает, делая паузу и позволяя крупной солёной капле потеряться где-то в толстом ворсе ковра, — А я всё ещё люблю, — его голос звучит настолько серьезно, что я не нахожу сил для улыбки. Тёплые губы скользят вниз по моему подбородку, маршируя по груди короткими звонкими поцелуями и заканчивая свой путь на выступающих тазовых косточках. Накрывают нежно, целуя, впуская в горячительную тесноту. Зубы задевают аккуратно — так, как нужно, на той самой грани отрезвляющей боли, пробивающей позвоночник дробью колючего удовольствия. Мои пальцы исчезают в густых волосах — зарываются, сжимая и оттягивая. Губы шепчут что-то невнятное, выстанывают междометия, приносят мольбы, упоминают Господа. Я теряюсь в ощущениях, теряюсь в калейдоскопе картинок, теряюсь в его губах. Тело натягивается, подобно струне, следом расслабляясь, тихо дрожа. Что-то срывается с моих губ. Имя. Но это не имя Грегори - оно неизвестное. Чужое. Нет. Нет! Оно не чужое. Совсем-совсем не чужое… — Прости, я не знаю, что со мной, я… — говорю виновато и приподнимаюсь на локтях, снося макушкой столик. Грегори утирает нижнюю губу большим пальцем, когда я понимаю, что мой живот совсем чистый. Щеки теплеют. Вот чёрт. — Останься со мной, — говорит он, поправляя белье и укладываясь на моих бёдрах. — Да, — сердце всё ещё колотится в груди, как сумасшедшее. Он подаёт мне руку, ставя на ноги и помогая застегнуть брюки. Прижимает меня к себе — сердце вот-вот готово пробить рёбра, чтобы соединиться с ритмом сердца, бьющегося напротив. Я прикрываю глаза, растворяясь в этих ощущениях и отгоняя мысль, что бьет крыльями на краю сознания, подобно назойливой мухе. Почему? Почему я назвал его Гарри?