Парамнезия

Нос щекочет запах апельсинов и кофе. Солнце тёплыми маслянистыми лучиками скользит по лицу — нежно, почти вежливо. Я потягиваюсь на кровати, натягивая одеяло по самый подбородок и окидывая взглядом спальню. Я сказал маме, что остался у своего однокурсника — делать проект по истории американского искусства. Стыдно. Но губы Грегори быстро заставили мою совесть замолчать. Она вообще ведёт себя подозрительно смирно рядом с ним. — Доброе утро, Спящая красавица, — говорит он мне из-за письменного стола. На мгновение мне кажется, что перо над листом бумаги будто бы парит. Потираю глаза — и видение тут же исчезает, а Грегори оказывается рядом с кроватью, садясь на корточки и укладывая подбородок на одеяло по правую руку от меня. — Надеюсь, ты не сильно обидишься, если я скажу, что изменил вашей кофейне и взял кофе на вынос в ресторанчике у дома? — растягиваюсь в улыбке, сонно моргая. На трезвую голову и при ярком солнечном свете всё кажется таким… неловким. — Я смущаю тебя своим вниманием, я понял, — он вскидывает ладони в примирительном жесте, и я аккуратно перехватываю его кисть, заставляя посмотреть мне в глаза. На нем — коричневый шерстяной свитер с огромной буквой «H» на всю грудь. Провожу пальцами по рукаву — колется. — Hermes? — спрашиваю, перекатывая ткань между подушечек пальцев. — Не совсем, — с улыбкой отвечает он, кивая куда-то в сторону. — Так что насчёт завтрака? — пожимаю плечами безразлично, переводя взгляд на столик на ножках, который он прикатил сюда. Пар клубится над чашками с кофе, апельсиновый сок разлит по стаканам, круассаны лежат на одной тарелке с ягодами и фруктами, а в маленькой вазочке покоится букет цветов. Букет ландышей. — Я обычно не завтракаю, но раз уж такое дело, — улыбаюсь уголком губ, садясь на кровати и прикрывая грудь одеялом. — Эй, — мягко говорит Грегори, сжимая белое постельное белье в своих загорелых пальцах. — Я не хочу, чтобы ты стеснялся их. Я понимаю, это непросто, но попробуй мне довериться, — качаю головой, сглатывая ком в горле. — Дело не в тебе. Я, — тычу пальцем себе в грудь через плотное одеяло. — Я не могу смотреть на них. Ночью, в свете лампы — это одно, но днём… Я не хочу даже случайно… — глаза Грегори за стёклами очков начинают блестеть, и я замолкаю. — Я знаю. Знаю, — он поднимается на ноги и рывком снимает свитер через голову. Моё сердце с глухим стуком падает куда-то в желудок — кожа Грегори испещрена чернильными узорами, огибающими сильное тело. Узорами, которые образуют… Дерево. Сухое, безжизненно дерево, крона которого расположена на рёбрах, а от неё — к самой груди — тянутся длинные искореженные ветви. Но зачем кому-то набивать такое? Уродливые, пугающие ветки — словно древние существа тянут свои поражённые страшной болезнью руки в отчаянной попытке обхватить нежное горло. — Ох, — осознание бьет обухом по голове. — У тебя тоже… Тоже есть шрамы? — он смотрит на меня долго, вдумчиво и как-то по-особенному грустно. — Только один, — я нахмуриваю брови на переносице и подползаю к краю кровати на коленях, не замечая, как одеяло соскальзывает с моей кожи. — Эти ветви… Их очертания… — протягиваю ладони, касаясь крепкой горячей груди и обводя контуры рисунков подушечками пальцев. При близком рассмотрении они уже не кажутся мне такими жуткими. Они кажутся… знакомыми. — Они напоминают… — шепчу онемевшими губами, и Грегори перехватывает мои ладони, поднося их к лицу и нежно целуя. — Этап космогенеза, — с улыбкой произносит он, и я непонимающе встряхиваю головой. — Кофе остывает, — просто говорит он; я коротко киваю в ответ, отодвигая одеяло в сторону. Причём здесь китайская философия? — Давно она у тебя? Эта татуировка? — не успокаиваюсь я, и Грегори тянется через матрас, вкладывая мне в пальцы белую фарфоровую чашку. — Больше трёх лет, — с улыбкой говорит он, делая маленький глоток кофе и блаженно прикрывая глаза. — Почему дерево? — он смотрит на меня из-под упавшей на лоб чёлки, улыбаясь так, как улыбаются несмышлёным детям. — Мрак и свет. Луна и солнце. Вода и огонь, — спокойно отвечает он — его бархатный голос гипнотизирует меня, и я вдруг слышу ритмичное постукивание. Это края моей чашки с кофе стучат о белую фарфоровую тарелку. Мои руки дрожат. Впервые за всю мою жизнь они дрожат так сильно. Это невозможно! Я будущий художник! Какого черта? Тёмные пятна кофе расползаются по белоснежному белью, пачкая, и Грегори молниеносно откладывает свой напиток в сторону, аккуратно забирая чашку и блюдце из моих пальцев. — Прости. Боже, я… — прижимаю влажные трясущиеся пальцы к губам, в попытке успокоить подступающую истерику, — Я всё уберу. Постираю, только позволь мне… — Грегори качает головой, удерживая меня за плечи, но я каким-то образом всё же умудряюсь подняться на ноги. А следом проваливаюсь во тьму. — Гарри, какая это, всё-таки, глупость! Как это мне поможет? — Драко, это не глупость, а просто потрясающая идея! Мы будем словно Инь и Ян, понимаешь? Я хочу, чтобы они точь-в-точь повторили очертания твоих шрамов! — Ты себя уродуешь. — Я хочу показать тебе, что это не уродство, дракон. Шрамы и татуировки не делают нас лучше или хуже. Они делают нас собой. Ритмичное жужжание тату-машинки. Две синие кушетки. Переплетенные руки. Дерево. Ветви. Точь-в-точь. Рубцы — это дерево. Шрамы — это ветви. Мрак и свет. Луна и солнце. Вода и огонь. Чёрное и белое. — Гарри. — Драко. Когда я делаю глубокий вдох, за окном уже темно. На прикроватной тумбе покоятся какие-то странные стеклянные пузырьки, полные жидкостей неестественных цветов, и я на негнущихся ногах поднимаюсь с постели, оглядываясь в поисках Грегори. — Чёрт, — ругаюсь себе под нос, замечая краем глаза настенные часы и понимая, что непозволительно опаздываю на работу. Сейчас эти странные видения волнуют меня меньше всего — мне нужно срочно найти свой телефон, чтобы позвонить Бьянке. Я подвёл её. Снова. Сначала меня убьёт она, а следом — мама. Наверняка, у меня не меньше десятка пропущенных от них обеих. Этих женщин лучше не выводить из себя. Безучастно скольжу ладонью по горизонтальным поверхностям в отчаянной попытке нащупать свой телефон — сознание всё ещё затуманено, взгляд расфокусированный, поэтому я почти не удивляюсь, когда случайно вытряхиваю весь ящик письменного стола Грегори на пол. — Твою мать, да соберись же ты, — шепчу в тщетной попытке прийти в себя. Оседаю на пол, кое-как укладывая содержимое ящика на своё место. Какие-то блокноты, куча перьев — почему он не пользуется обычными ручками? —, банковские чеки, фотография в потёртой рамке. Я слышу шаги где-то позади себя, но не могу выпустить рамку из своих пальцев — они словно одеревенели. Со снимка на камеру улыбается Грегори, за шею прижимая к себе светловолосого парня. Парня, который выглядит, как настоящая копия меня.