День, которого не было

Цзянь открывает дверь и вваливается в пустую квартиру. Закрывает глаза, чтобы быстрее привыкнуть к темноте. Слепо, на ощупь щелкает замком и прислоняется головой к прохладному металлу. Пытается убедить себя, что все нормально: это была всего лишь очередная шутка. Ха-ха. Иногда они бывают не самыми удачными, но ведь случаются и хорошие дни, правда? Правда. Случаются, конечно, боже, ну еще бы: для Цзяня хорош почти каждый день, если он наполнен надеждой и ожиданием. А уж эти двое поселились в его буднях давно, сопровождают на каждом шагу, заставляют сердце вспыхивать радостью от мельчайших деталей, заходиться ударами, подскакивать к самому горлу, мешая дышать. Прикосновение к волосам — бах. Фейерверк в руках — бах-бах-бах. “Я так хочу увидеть тебя прямо сейчас” — и он прыгает с обрыва, оставив сердце на краю пропасти. Да, так бывает. Но этот день не из лучших. Дерьмовый он, если честно. Катастрофический. Да что там: кажется, это конец. Цзянь И тычется в холодную дверь мокрым лбом и просто стоит так, обернувшись спиной к немой квартире. На пол начинает медленно капать дождевая вода. Кап-кап-кап. С волос, с кончика носа, с куртки Чжэнси. Неясно, сколько времени он проводит в этой давящей тишине, нарушаемой только стуком капель о паркет. Время не имеет значения, оно тянется, замирает, и Цзянь вязнет в его бесконечности. Он не хочет видеть, слышать, знать: все стало неважным, потому что он все разрушил. Виновата его куртка. Злосчастный синий кусок ткани, который Чжань достал из шкафа и хмуро протянул сидящему в его кровати Цзяню. Совершенно чистый, ничуть, если честно, не прибавляющий тепла. Это если по физическим меркам. По меркам эмоций Цзянь И взлетел куда-то за пределы любой шкалы. Забота Чжэнси выбила подпорки из-под его плотины, за которой обычно плещутся самые глупые идеи и желания, и началось: сначала он вспыхнул, потом долго мялся в прихожей, расстегнул уже застегнутую куртку, чтобы обуться, пристраивал на руке пакет с одолженными дисками. Неоправданно долго завязывал шнурки, снова застегивал эту куртку, не глядя Чжаню в глаза. Перекатывался с носков на пятки, пока щелкал кнопками. Просто чтобы еще чуть-чуть продлить время рядом с ним. Натянул на лицо улыбку: “Если вдруг соскучишься, только позвони!”. И потом это. Цзянь медленно сползает по двери, опускаясь прямо в небольшую лужицу дождевой воды вперемешку с грязью. Прижимает ледяные ладони к лицу, трет ими глаза, с силой проходится кончиками пальцев по припухшим векам, стирая вновь набежавшие слезы. Обещает себе, что не будет больше реветь, как девчонка, но заранее знает, что это обещание ничего не значит. “Мне не больно”, — шепчет он и крепко жмурится. Не саднят лопатки, ободранные от удара о стену. Не больно от прикосновений к ссадине на скуле. Не горит свезенное колено. Не больно, не больно. Надо только не надо вспоминать, и все будет хорошо. Но память снова и снова прокручивает перед внутренним взглядом один и тот же момент: он перекатывается с пятки на носок, застегивая последнюю кнопку на куртке, а затем — резкое движение и распахнутая дверь, толкающая прямо в спину. Чжань, не успевший среагировать и увернуться. Руки, в последнее мгновение взметнувшиеся вверх, чтобы опереться о стену по обе стороны от его лица — неизвестно как, просто потому, что взгляд зацепился за пластырь на скуле и единственной мыслью, проскочившей за эту секунду в голове Цзяня, было “Сиси не должен удариться головой”. Пакет с дисками, гулко въехавший в стену бумажными боками. Чжэнси бьется поясницей о невысокий комод, стоящий напротив входа, а Цзянь всем телом влетает в него следом. И оба зависают от непривычной близости, больно стукнувшись лбами. И время останавливается. Цзянь закусывает губу, на секунду думая, как сильно, должно быть, ударился Чжэнси. Все еще можно перевести в шутку — плохую, после которой Чжаню придется в очередной раз объяснять сестренке, что настоящая дружба всегда выходит за рамки твоих собственных желаний. Такую шутку, после которой Цзянь всего лишь немного покраснел бы, прикрыв ненадолго глаза, а затем улыбнулся бы лучезарно, ослепляя сиянием этой улыбки полмира. Этот случай был бы даже комичным, если бы не куртка. И не тот резкий выдох Чжэнси. Этот злосчастный кусок ткани будто рвется назад к своему владельцу, притягивается, как наэлектризованный, волоча заодно нечаянно застрявшего внутри Цзяня. Как будто обнимает собой и подначивает сделать глупость. Здравый смысл говорит: веди себя естественно. Беги. Прямо сейчас разворачивайся и беги. Иначе всему конец. Нельзя так долго прижиматься к лучшему другу, нельзя начинать дрожать, нельзя рассматривать его губы. А чертова куртка говорит: что сейчас может быть более естественным, чем прикоснуться к этим губам своими? Тем более когда Чжань так удачно опирается о комод локтями, что, если сильно постараться, можно на секундочку представить, будто это... объятия. Добровольные. Как будто Чжань Чжэнси вдруг захотел прикоснуться к Цзяню так же, как тот обычно прикасается к нему самому. Цзянь все еще может уйти. Он должен громко отшутиться, хлопнуть дверью и бежать так быстро, как только сможет. Но Чжань вдруг резко выдыхает, и дрожащий от его выдоха воздух пробирается под кожу. И Цзянь сдается. Цзянь И хватает лицо лучшего друга, громко шлепнув ладонями по его щекам. Цзянь И целует Чжаня Чжэнси. Цзяню И всего семнадцать, и он глупо и самоотверженно влюблен. Цзянь сжимается у холодной двери, запрокидывает голову вверх и обнимает свои колени. Бесцветные брови заламываются, губы болезненно кривятся, и он так по-детски, так искренне всхлипывает, раскачиваясь из стороны в сторону в черноте своего дома, глухо и монотонно, не раскрывая рта, словно боясь выпустить эту боль наружу. Он поцеловал парня, о котором мечтал вот уже столько лет. С которым рос на расстоянии вытянутой руки с самого детского сада. Того, который защищал его, поддерживал, устраивал ему дни рождения, когда рядом не было даже родной матери. Цзянь мечтал об этом поцелуе, видел его во снах, дрожал, представляя его наяву, и даже, даже… Цзянь уже взрослый, ясно? И потому он может честно признаться: даже прикасаясь к себе глубокой ночью, Цзянь И думал об этом. И не представлял ничего другого, кроме одного-единственного поцелуя. Который он сегодня получил. А потом сразу же вслед за этим получил такой тычок, каких в его жизни еще не бывало.