Потеря

С каждым днём он чувствует, что тонет. Что погружается на глубину, метр за метром, не в силах ни сопротивляться, ни глотнуть жизненно важного воздуха. А водоросли опутывают ноги, руки, грудь и голову, мягко сковывая и незаметно уводя всё ниже и ниже. Он уже перестал сопротивляться. Бесполезно. Бесполезно пытаться обрезать волосы до плеч, бесполезно пытаться не красить стрелки и не лепить глину, взбираясь на неё и летая в небе снова и снова. Потому что в последний момент рука дрогнет, тело потянется само собой, а всё его естество захочет оказаться среди облаков. И ему придётся подчиниться. Потому что теперь это вряд ли его тело. Оно никогда не было его. На деле, оно никогда и не будет. А потому он лепит очередную птицу из глины, вливая в неё чакру и оживляя одну за другой. Она смотрит на него пустыми глазами и Сасори гладит её двумя пальцами, аккуратно и нежно. Как свою собственную работу. Он невольно переводит взгляд на свои деревянные марионетки, некоторые из которых лежали в свитках, а некоторые — стояли, поломанные или недоделанные. Сасори прикрывает глаза и отворачивается обратно. Как он и ожидал. Те уже покрылись пылью.

***

Глина валяется на столе как попало. Пыльная тряпка после протирания марионеток лежит рядом, когда чуть поодаль и ближе к стене все завалено какими-то бумажками, книжками, склянками и карандашами. Даже, чёрт возьми, кружками, горой кружек которые ему даже не нужны, он марионетка, он не есть и не пьёт Но вокруг было не лучше: кровать расстелена, подушка на полу, одеяло скомкано в клубок, на тумбочке лежит расчёска вместе со странным камнем — камнем? — а на стуле оказывается плащ. Он поднимает с пола кунай, который валялся под ногами. Бардак. Вот каким ёмким словом Сасори может объяснить обстановку в комнате. И когда он стал таким неаккуратным? Ах, точно. Когда он стал Дейдарой. Сасори вспоминает, как его напарник вечно любил наводить беспорядок и вечно ненавидел его убирать. Как когда бы он ни пришёл, всегда часть комнаты Дейдары была разбита в пух и прах, олицетворяя воплощение хаоса. И даже если Сасори заставит его всё убрать, отдраить полы, протереть пыль и даже почистить потолок — он уйдёт на пять секунд, пять жалких секунд, вернётся, а там дай боже хотя бы куча одежды не разбросана вместе с лезвиями. Вот сколько раз Сасори приходилось лечить раны своего неуклюжего напарника, который умудрялся залезть в тапки, чудом запихнув туда до этого сюрикен и благополучно об этом забыв? Много раз. Очень, очень много. Сасори ровным движением кидает кунай, наблюдая, как тот с глухим звуком впивается в стену. Он снова оглядывается. На деле, этот бардак уже даже не бесит. Он словно... сроднился с ним. А хотя, Надо бы убраться. Сасори берет несколько кружек и выходит из комнаты, чтобы помыть их на кухне. А то он совсем как Дейдара.

***

Перебирая в руках мягкие светлые локоны он искренне хочет понять, что чувствует. Казалось бы, без физических ощущений будет легко, никакой боли, никаких болезней и неприятностей с телом, что может быть лучше? Но когда пропадает одно чувство — обостряются другие. Очевидно, его телесные чувства полностью компенсировались душевными. Или даже их избытком. Потому что раз за разом щемящее чувство под сердцем даже не является чужим, когда он бережно проходит пальцами по волосам. С заботой. Но не заботой к марионетке, а её.... настоящему владельцу. Шурх Внутренние чувства никогда не покидали его, иначе он никогда бы не был собой. Со своим характером, своими принципами и мыслями. Но если к характеру приливается ещё один, то что случится? Если к гиперчувствительности добавить ещё больше чувствительности? Если два противоречащих принципа столкнутся друг с другом, не соглашаясь на компромисс? Если к холоду и безразличию добавить тепло и эмоциональность? Если смешать вечность и мгновение?       Кто победит? Шурх Сасори отвлекается, натыкаясь на узелок в волосах. Распутывает его с тем терпением, что у него осталось. И начинает заплетать косичку, мягко перебирая локоны между пальцев. Хоть бы это помогло отвлечься. Жаль, что он снова утопает в мыслях. Он уже давно не тот, что раньше. Когда это случилось? Тогда, когда он стал Дейдарой? Или когда нашел его мёртвым? А может, и вовсе раньше? А может, он никогда не был собой, и сейчас это лишь подтверждается? Так или иначе, он чувствует, как меняется. Как по-разному реагирует на всё вокруг. Как там, где мог раздражённо фыркнуть, начинает восклицать и активно жестикулировать. Но, так и должно быть? Он ведь притворяется Дейдарой. Было бы странно увидеть вечно эмоционального подрывника таким же пассивным, как его мёртвый напарник. Может, он просто очень хорошо влился в роль? Тогда почему вместо того, чтобы расстроиться сломанной под его руками марионетке, он усмехается, чувствует радость и даже не думает о том, чтобы починить дорогую сердцу работу? Хотя рядом никого нет, не перед кем играть фальшивую роль? Почему? Да кого я обманываю? Руки соскакивают с конца волос и Сасори дёргается. Маленькая косичка под его руками тут же слегка ослабевает и расплетается без резинки. Он не заметил, как доделал её. Сасори смотрит на косу, на волосы, на свои руки и наконец заглядывает внутрь. В чувства, что всё ещё непонятны в своём запутанном узле. Маленькая благодарность смешивается с радостью и ужасной издевкой, когда в ответ он слышит мысленный голос. По спине бежит холодок. Он знает этот тон. Действительно, кого ты обманываешь, данна?

***

Сасори смотрит на свое отражение в воде, когда стоит на берегу небольшого озера. Голубые глаза почти сливаются с отблеском неба, а переливающиеся на солнце волосы свисают вниз, отбрасывая тень. Лишь шагни — и погрузишься в ледяную мутную пучину, где нет ни дна, ни воздуха, ни света — и не будет видно дальше носа, и свет в воде будет все тусклее и тусклее, пока не потухнет вовсе, а там, глубоко-глубоко, будут ждать дикие водоросли, рыбы и тьма. А вокруг будет лишь булькающий звук, окружающий с головой, и давление задавит на голову всё с большей силой, дезориентируя, нагоняя ужас даже на самого бесстрашного шиноби. Будешь пытаться выбраться — барахтаться руками, ногами, тратя драгоценные крупицы оставшегося кислорода в лёгких, а тьма вокруг начнёт лишь сгущаться, и что-то коснется ноги, а зацепиться самому будет не за что. В глотку нальется вода. И станет так страшно, так до ужаса страшно, что плевать, где ты и куда плыть, главное на свет, на тот самый живительный свет, который лениво пробивается сквозь мутную воду, не доставая до дна, и дно-боже, а где оно? Как долго до него тонуть? А его не будет. Справа, слева, сбоку, снизу — тьма и страх, и лишь сверху будет то самое спасение, которое ты еле разглядишь сквозь болящие глаза, протягивая руку с тщетной попытке дотянуться, выплыть, почувствовать холодный воздух меж пальцев. Пока кислород последними пузырьками вылетит изо рта и носа, с невероятной скоростью уплывая наверх, на поверхность. А ты сможешь лишь смотреть, смотреть и смотреть затуманенным, расплывчатым взглядом, уходя все ниже на дно, не в силах сопротивляться ослабевшим телом. И станет так спокойно, так легко и безразлично, что тьма уже не начнет так пугать, она начнет обвалакивать, звук бульканья вокруг — убаюкивать, а давление на голову заставит закрыть глаза — последнее движение обессиленного тела. Вода покажется не такой уж и страшной, когда полностью заполнит лёгкие. Станет спокойно. А потом будет всплеск. Вода прорябится, когда настречу поплывет что-то или кто-то незнакомый. Оно протянет руку навстречу, схватит за грудки и… Всплеск Сасори удивлённо моргает и отшатывается от воды. Он оглядывает себя: одежда не мокрая, в легких нет воды, глаза не жжет от грязи и никто не решил его спасать. Потому что он даже не прыгал в воду. Сасори хватается за грудь в одышке. Почему-то всё это выглядело как... воспоминание. Он вообще никогда не тонул в своей жизни, так с чего это чувство? С чего это видение? Он всю свою обычную жизнь провел в Суне, а в Акацуки не было подобных миссий с водой. Мысль пробивает голову. Не было миссий. Кроме... В сознании сразу мелькает картинка. Картинка тонущего Дейдары, как тот был опасно глубоко под водой, а течение реки уносило его всё дальше и дальше, пока Сасори не пришлось прыгнуть за ним самому, дабы спасти глупого напарника из пучины. Но Сасори не тонул. Он был тем, кто протянул к нему руку. Сасори садится в нескольких добрых метрах от берега и смотрит вниз. Руки тряслись.

***

Сасори смотрит на луну, что светит в небе ярче звёзд, затмевая своей яркостью остальные маленькие светила. Он так и не ушел с того берега реки, слушая тихое журчание воды перед ним. Он просто улёгся на траву и прикрыл глаза, очнувшись тогда, когда вместо белых облаков на небе была только едва видимая серая дымка в глубоком темном пространстве, а звёзды словно маленькие точки мелькали перед глазами, словно подмигивая, когда заслонялись еле видимыми в этой темноте облаками. Впрочем, какая разница. Он вернётся, когда захочет. Может, даже на птице. Он уже не обращает внимания на маленькое злорадство в груди, что не является его собственным. Ну да, согласился летать на этой глине, и что? Мысли о том воспоминании никак не покидали голову. Если порыться глубже, то можно осознать, что то видение — не единственное, что у него было. Но единственное, которое он заметил. И после этого осознания на его голову упало другое, словно неожиданная атака с тыла. Сасори множество раз видел не сны, а воспоминания своего напарника. Детство в Иве, — забавно, давно у меня не было снов, — тренировки с Цучикаге, — а уж тем более таких странных. — споры с самим Сасори — Стоп, что? Нет, это какой-то бред, — или другие мелкие моменты его жизни, — что-то здесь не так, это не просто сны. Обнаружив большинство этих воспоминаний, создалось ощущение, словно кто-то пришёл и понапихал своих предметов в и так тесное пространство его идеального порядка, оставив всё вверх дном. Да так незаметно, что даже и не понять с первого раза, лишь тогда, когда пересчитывая количество ядов на своей полке он обнаружит, что расставлены они не по своим местам, а между пятой и шестой склянкой и вовсе затеснится резинка для волос. И он округлит глаза, понимая, что резинку он сюда не клал, а склянки не путал. Но в голове будет такой же незаметный бардак. И он продолжит удивляться. Словно кто-то раскрыл ему маленькую тайну, что была до жути понятна и даже больше — оказалась у него перед носом, а он, как слепой, твёрдо отказывался её замечать. А ведь это было так очевидно. Но за этим осознанием раз за разом следовал вопрос, на который Сасори уже битый час не мог найти ответ. Ведь если он только сейчас заметил весь этот беспорядок в голове, понимая, что до этого совсем не удивлялся даже не-своим мыслям, принимая их как должное, то... Как много в нём Дейдары? До скольких вещей он успел дорваться в его голове, пока Сасори мирно грезил о своём? Он впервые боится найти ответ на вопрос. Он впервые боится потерять себя. Этого страха не было, пока он не столкнулся с шансом на его осуществление. Так ведь бывает со всеми страхами. Верно? В сознании мелькает тюрьма, из которой невозможно выбраться. Возвращение в Иву. Ограничение свободы. На секунду мелькают красные Шаринганы. Сасори не удивлен, что почти на каждую его мысль теперь находится воспоминание. Это даже не воспоминание, это просто страх Дейдары, его никогда не ловили в тюрьму Ивы, — он думает, понимая, что вместе с памятью напарника ему переходят его волнения, переживания и страхи. А ведь это даже не страхи Сасори. И это начинает пугать. Сасори садится, упираясь руками в землю и чувствуя траву меж пальцев. Кажется, на него находит тревога из-за чувств, которые даже не являются его собственными. Дейдара просто заставляет его волноваться. Отлично, просто великолепно, — думает с сарказмом, но, кажется, это делает только хуже. И как ему успокоиться? Или, скорее, как ему успокоить Дейдару? Сердце стучит быстрее, когда Сасори пытается придумать хоть что-то, что успокоит их обоих. Он что, становится похож на Зецу с его двумя личностями? Качает головой и утыкается взглядом в реку. На ум приходят родители, чьей любви он почти не помнит... Тоска находит с головой, когда он медленно подгибает колени к груди и укладывает на них руки. Но надвигающуюся панику это не успокаивает, наоборот, словно заставляет ускорить темп и стать больше. Вот и чего тебе неймётся, паршивец?... Сасори старается успокоить дыхание и вспоминает мирное время с напарником. Редкое, но тихое и приятное. Когда они оба могли сидеть по разные углы друг от друга, но понимать не просто с полуслова, а с малейшей мысли, движения, взгляда. Когда достаточно было просто перекинуться парой фраз, чтобы полностью ощутить друг друга, позволить стать непозволительно ближе на пару мгновений, а после целую вечность снова спорить об искусстве и раздражённо рукоплескать, почти мечтая чтобы напарника если не поменяли, то хотя бы убили на ближайшей миссии. А потом самолично прикрывать спины друг друга от смертельно опасных атак и знать, что они оба в безопасности. Не без едких и раздражённых комментариев одного и издевательски-весёлых другого, конечно. Так уютно. Почти отгоняет грусть от мыслей о родителях. Ему даже кажется, что паника чуть-чуть ослабилась. Но лишь на пару секунд, прежде чем та вновь возобновилась с двойной силой. Боже. Такая морока. Сасори не умеет успокаивать людей. Он никогда не пытался. Он лишь видел, как это делают другие. Только один вариант приходит на ум. Такой глупый и несуразный, что даже подумать о нём как-то неловко. Но Сасори решается, как решался до этого. Он поднимает руки с такой неуверенностью, как будто это и не его руки вовсе, как будто кто-то ими управляет. Из-за паники ладони дрожат. Сасори сглатывает, сводя брови вместе и прикрывая глаза. Всё в порядке, — думает с некой тревогой, словно сам начинает волноваться. Не за себя, но за него. Он притягивает руки к себе и сжимает ладонями плечи. Обнимает. Не знает, чего ждёт, когда замирает. Мысли в голове замирают вместе с ним, оставляя пустую бесшумность, что эхом раздается внутри. Прислушивается к себе. И с благодарностью понимает лишь одно: Паника отступила.

***

Вновь этот взгляд, что пробирает до дрожи. Вновь эта холодная ненависть. Можно даже ощутить, как она витает в этой темноте. Вновь это молчание. Это нагнетающее молчание, которое давит со всех сторон, которое оседает внутри, которое заставляет ощущать себя не в своём теле и желать прекратить всё, что сейчас происходит. Дейдара перед ним не смотрит со спокойствием. Никогда не смотрел. И вряд ли посмотрит. В его глазах лишь презрение и злость. И, кажется, Сасори догадывается за что. Свет в его груди стал меньше. Рана стала меньше. Сасори приглядывается внимательнее сквозь боль в собственной, чтобы понять, что да, рана, как и свет, определённо стали меньше. Но ярче. Сасори стоит на коленях, прижимая руку к груди и тяжело дыша, так, словно воздуха не хватает, словно он вот-вот задохнётся, как бы иррационально это ни было. Второй он упирается в подобие пола, дабы не рухнуть окончательно. Но под подушечками словно ничего нет. Они не могут определить температуру, материал и даже жесткость. А ведь его тело — не тело марионетки. Здесь Сасори настоящий. Живой. Он должен быть способен определить всё своими собственными рецепторами. Но он всё равно словно упирается в воздух, чуть более плотный и способный удержать его. Вот и всё. Темнота сгущается ещё больше, хотя, казалось бы, куда ещё. А может, ему просто кажется, из-за затуманивающегося зрения? Что вообще с ним, чёрт возьми, происходит? Почему его грудь так болит, до одури, до жалкого скулежа в горле, до расплывающегося зрения и потери сознания? Почему его реальное тело в этом подсознании такое слабое? Почему ему кажется, что под рукой есть огонек света? Что с ним не так? А с Дейдарой? Почему его рана стала заметно меньше с их первой встречи? И, кажется, ярче? Он что, лечится? Так он всё-таки выкарабкается? Он будет жить? Вместе с Сасори? Как прежде? Просто надо подождать? Надежда, что появилась в груди от этих мыслей, заставляет улыбнуться сквозь боль. Он готов ждать. День, неделю, месяц, два, три, сколько угодно, даже годы, боже, лишь бы знать, что это не напрасно. Лишь бы Дейдара был жив. Он даже уступит ему это тело, Ведь оно — его по праву. Маленькая радость перекрывает боль, что расходится волнами по телу от груди, когда тошнота походит к горлу. Хоть бы Дейдара был жив. Пожалуйста. Дейдара напротив смотрит всё также: с презрением. Пожалуйста. На его лице словно застыла маска. Он словно кукла. Или заезженная пластинка. Наверное, опять отвернётся и начнёт кричать с ужасающей злостью, и темнота дрогнет, и голова заболит от громкости, и тело ослабнет. А потом Сасори проснётся, как тогда, верно? Верно? В голубых глазах мелькнуло злорадство. Сасори сконфуженно смотрит. Собирается наконец сказать хоть слово в этом немом спектакле, что продолжается уже который раз, но... Дейдара снова перебивает его своим действием. Он делает шаг — и из-под его ноги исходят искры белого света. Словно он наступил на тлеющий костер, и горящие угли отскакивают в сторону, прежде чем остыть до конца. Сасори не верит глазам. Топ. Искры под подошвой расходятся в стороны, и этот тусклый свет в полной, всепоглощающей темноте режет зрение и врезается в сознание. Топ. Он подходит ближе и ближе, пока не останавливается в нескольких метрах, которые Сасори в силах даже посчитать. Может, около трёх? Топ. И с каждым медленным, но таким громким в этой пустоте шагом голова Сасори раскалывается все сильнее. Это словно поднести раздражитель совсем близко к аллергику, заставляя его чихать все чаще и чаще. Только гул в голове Сасори становится лишь сильнее с каждым топотом сандалии напарника. И это просто невыносимо. Топ. Он хватается обеими руками за голову, дабы заглушить боль, что растекается вместе с гулом прямо по телу от головы. Так больно, так до ужаса больно, его словно разрывают на части, режут скальпелем или взрывают бомбой. А может и всё вместе? Топ. Хватит! — хочет закричать, но из горла выходит такой тихий хрип, что он сам едва ли различил его. Шаги остановились. Сасори вскидывает голову сквозь боль, различая в затуманенном зрении Дейдару, что стоял неожиданно близко — Метр? Полтора? — и всё также смотрел на Сасори. Чего ты хочешь? Что тебе нужно от меня? Почему твоя рана заживает? Почему ты всё ещё жив? Почему ты молчишь? Гул, что на пару мгновений ушёл прочь при взгляде на напарника, словно резко включился и ударил набатом по затылку, заставляя вновь схватиться за голову в попытке заглушить боль и кричать во всю мощь лёгких, до разорванного в кровь горла и оглушенных от эха перепонок. — Дейдара! Сасори поднимает на него взгляд. Наверное, ему просто показалось, как сквозь замыленное от боли зрение его глупый напарник, солнечный мальчишка и наивный Дейдара... ...безумно ухмыльнулся.

***

Пробуждение было... болезненным. Сасори просто подскочил на кровати, хватаясь за грудь и захлебываясь воздухом, хрипло, быстро дыша, кашляя и стараясь прийти в себя. Голова кружилась, зрение расплывалось, тело слабело, а грудь... не болела вовсе. Чему болеть, когда его единственная живая часть — маленькое ядро? Сасори переводит дыхание, стараясь прийти в себя после встречи с Дейдарой. Но через пару минут он замирает, прислушиваясь к себе. Единственное, что беспокоило — это расплывающееся зрение. И ухмылка Дейдары, которая сейчас не кажется просто видением свихнувшегося от боли мозга или чего-то ещё. Нет, не так — думает, смотря вниз, на грудь, и убирая руку, чтобы лучше разглядеть. Ничего не изменилось. Прислушивается к себе, к Дейдаре внутри, ожидая противоречивых чувств. Но его словно след простыл. Сасори хмурится и прикрывает глаза. Концентрируется. Всё ещё ничего. Ни мыслей, ни чувств, ни даже тяжёлого ощущения присутствия в голове и злорадства в груди. Хм. Сасори делает вызывающее действие — дёргает чёлку до боли, чтобы Дейдара внутри переполошился и заставил прекратить, — такая находка вместе с глиной была довольно забавной — но ничерта не сработало. Абсолютно пусто. Сасори отпускает челку и утыкается взглядом в стену напротив. Лишь в одной мысли он точно уверен: Что-то не так.