Потеря

Дейдара не появлялся. Ни разу и ни в каком проявлении. Пропали его неожиданные мысли, его затаённые глубоко в подсознании желания, страхи, он не отзывался на разного рода действия и даже видения, такие важные, больше не повторялись. В отражении Сасори больше не видел черты своего напарника, он видел лишь пустую марионетку, которой всецело управлял и никто не смел мешать. Обычное, безвольное тело. Даже рты на руках, всегда передававшие настроение Дейдары, ни разу не дрогнули в неповиновении. Так, как Сасори и задумывал изначально. А сейчас он словно утратил Дейдару. Снова. В который раз? В который чертов раз он попадает в эти эмоциональные горки, разрываясь между «он жив, жив! Боже!» и «он безвозвратно мёртв. Забудь о нём, заглуши все чувства к нему». Это начинает надоедать. Если Дейдара борется, то почему отталкивает Сасори? Он готов помочь. Готов рискнуть и уйти во тьму, такую неизвестную, опасную, ради поиска света. Готов отдать часть себя ради него. Как называется это странное чувство? Сасори ищет ответ в подсознании, но ураган чувств внутри не позволяет выхватить даже одну маленькую догадку. Она просто ускользает из-под пальцев, когда в руки попадает совсем другая, ненужная мысль. И Сасори выкидывает её, потому что это лишь путает его. Дейдара путает его. Хотя его даже нет рядом. Стоп, о чём это он? Его и не было никогда! Его не было рядом в том смысле, в котором нуждался Сасори. Так близко — никогда. Ни до смерти, ни после, когда его душа находилась глубоко в сознании, пожирая мысли. Близко, ужасно близко, бок о бок с его собственным сердцем, заключённым в контейнер, но все ещё недостаточно. Словно ему нехватало пары шагов. Словно между ними была тонкая пленка, тонкая, но сильная и плотная до жути, и её не разорвать ни кунаем, ни разрушить струёй воды или залпом огня. Так все и было. И приходилось ночами слушать его мысли, его голос и чувства, которые становились лишь чаще, громче с каждым днём, насыщаясь ими, откладывая все дела лишь бы слушать подольше. И чем больше было Дейдары, тем меньше становилось Сасори. Он стал чаще спать, хотя это вообще не требуется. Стал чаще отвлекаться и наслаждаться бесполезными вещами. Перестал любить рис, хотя давным давно забыл, каков он на вкус. Дейдара не любил рис, Сасори помнил, как тот кривился и мог отказаться от него даже под угрозой, что будет голодать неделю пути на миссию. А теперь Дейдара ушёл? Сдался? Исчез? Сасори не хочет думать, что это навсегда. Ему просто становится тревожно лишь от мысли, что всё. Что это финал. Что это его безоговорочная победа в игре, которую никто не объявлял. Что это конец. И победа его не радует. Сасори уничтожает только что сделанную птицу, растоптав её в грязи. И в груди нет ни намека на гневный, обиженный отклик, который бывает чаще всего. Дейдара не отвечает. И снова Сасори пугает это больше всего.

***

С каждым днём Сасори убеждался всё больше в том, что теперь это только его тело. Только его одного. Что Дейдара не вернётся, а Сасори — никакой не победитель. Это как утешительный приз, который даже не утешает как положено. Он чувствует себя позорно проигравшим. Разбитым и подавленным. Он даже не помнит, когда такое было в последний раз. Может, когда он понял, что его родители мертвы? — Мы вернёмся, Сасори. Не скучай. Он ненавидит ждать. — Я вернусь, данна. Обещаю. Но его — ждал. Снова наступая на одни и те же грабли. Потому что Дейдара обещал не уходить. Обещал. И ребёнок внутри Сасори верил этим словам, отрицая холодный разум шиноби. Такие обещания всегда бесполезны. Как знать, может, именно этот раз станет последним? На деле, он и стал. Но когда Сасори безвозвратно погас, ослаб и разбился на части, снова стараясь склеить себя в подобие того, что было раньше, Дейдара вернулся. Вернулся в его подсознании, говоря в его мыслях и наводя бардак в чувствах, частично управляя телом, которое даже не является телом Сасори. А вдруг, Дейдара снова вернётся? Пускай и злой до жути, обиженный на всё подряд и раздражающий самого Сасори, но вернётся. Сасори не может сдержать надежды на эту мысль. И когда он стал таким привязанным к напарнику? Когда имя «Дейдара» перестало раздражать сознание, а прозвище «паршивец» начало приобретать мягкие нотки, о которых Сасори никогда бы и не подумал? Когда он начал так беспокоиться о своём напарнике, которого до этого желал оставить расчленённым в ближайшей яме? Когда он успел так запудрить себе мозги? Когда Дейдара успел так запудрить ему мозги? Сасори смотрит на блеклое отражение Дейдары в стекле окна и желает понять, почему в груди щемит так горько. Это не получится смахнуть с мыслью, что опять чувства паршивца путают меня. Ведь это полностью его чувства. Он честно хочет осознать только одну маленькую истину, чтобы хоть что-то было ясно в этом тяжёлом ворохе бесполезных загадок, которые путают сознание с каждой попыткой разобраться и выбраться. Понять и оттолкнуться. Но это не помогает. Ничто не помогает. Это лишь глубже закапывает его в этой яме, не позволяя выбраться. Как зыбучие пески. Сасори зарывается руками в волосы. Как чёртовы зыбучие пески.

***

Первое впечатление о Хидане было скверным. Как и второе. И все последующие. Вообще, Сасори был бы счастлив не разговаривать с ним ещё вечность. Но из-за того, что маскироваться стало сложнее, к Сасори появилось много вопросов. И все эти вопросы интересуют только одного человека. Вот этого самого религиозного фанатика, который внезапно решил побеспокоиться о Дейдаре, а не своём боге. — Чё с ебалом? А, нет. Не побеспокоиться. А нагло докопаться. Сасори прикрывает глаза, но бросает попытки сбежать или побить надоедливого идиота. Знаем, проходили: достаточно взглянуть на Какузу, чтобы понять, что это буквально «дохлый номер». А потому Сасори лишь натянуто улыбается, в угоду Хидану. — Так, лучше? — он спрашивает просто невероятно ангельским тоном, так, умел в старом теле. Хидан опешит. Он раскроет рот, желая что-то сказать, но закроет, копируя выброшенную на сушу рыбу. Сасори находит это забавным. Он хмыкает, чувствуя себя уже более комфортно. Даже и сбегать никуда не придётся. Хидан сейчас просто начнет злиться на самого себя и уйдёт. Именно так обычно это и работает. Впринципе, это единственный вариант, как отвадить от себя этого человека. На него нет другой управы. Он как клещ — не отцепится, пока всё не узнает. Да, Хидана ввести в ступор легко, потому что думает он туговато, но его проницательность иногда пугает... — Чё-то с тобой хуйня какая-то происходит в последнее время. ....как, например, сейчас. Натянутая улыбка. Сасори дрогнет. Как же он надоедает... Какузу можно почти посочувствовать. Немножечко. Совсем капельку. Вообще, не задумайся он о том, как Дейдара использует «да» в своей словестной привычке и о том, как это бесит самого Сасори, этого всего могло бы и не случиться. Но нет, серьёзно, иногда его напарник просто выбешивал своими «добавками» в конце предложения. А ведь они оба знают, что это делалось специально. Дейдаре просто до жути нравилось бесить Сасори. А ему до жути нравилось реагировать. Сасори не заметил за ворохом собственного раздражения, как Хидан что-то спросил. Снова. Разве он не говорил всегда и без умолку всякий бред? — Без этого стрёмного кукольника ты прям пиздец раскис. Может, тебе пойти и развеяться? Сасори вскидывает бровь. Неужели Хидан?.... — А то всех заебал этой рожей. От тебя депресняк такой, что в башне холоднее чем на ебаной улице. А, нет. Показалось. Сасори отвечает, скрепя зубами и подавляя желание прибить его здесь и сейчас. — Я уйду, когда захочу. Он помнит, что Дейдара и Хидан имели что-то похожее на дружбу. Пускай и своеобразную, грубую и покрытую желанием перерезать друг другу глотки. До дрожи сильным желанием. Хидан пожимает плечами. — Бла-бла. — явно выводит на что-то более эмоциональное. Что, скучно? Сасори раздумывает, поддаться ли на эту очевидную провокацию, или повременить. И в итоге стоит на месте, не впечатлённый ни единым словом. Какая разница, что подумает Хидан о нём? Вряд ли это будет иметь настолько большой смысл, что дойдёт до Лидера. В этой организации одни фрики, с чего бы всем удивляться от ещё одного? Сасори устало выдыхает, не реагируя ни на одну подколку Хидана. Хотя хочется. Хочется перерезать ему горло кунаем, катаной или другим оружием, чтобы он захлебнулся в крови. Очень хочется заставить его заткнуться с помощью нитей или марионеток, а лучше вообще развернуть и выкинуть к черту из башни. Очень, очень хочется засунуть ему бомбу в рот и взорвать печатью, дабы хоть немного выплеснуть свой гнев. Ей богу, надоел. Сасори резко дёргает рукой вверх, отмахиваясь и обрывая Хидана. Не то, чтобы он говорил что-то действительно важное. Наверное. — Заткнись. — и это строгое, холодное и ёмкое выражение погружает коридор в тишину. Абсолютную, безмолвную, давящую на затылок и отдающую в памяти эхом последних слов, которые словно отскакивают от стен. Но стен здания или черепной коробки — тот ещё вопрос. Хидан отходит от Сасори на пару шагов, оглядывая с ног до головы так, словно увидел впервые или вовсе случайно наткнулся на повороте коридора. А может, наконец заметил что-то неладное и теперь смотрит под другим углом? Сасори фыркает и качает головой на эти мысли. Бред какой-то. — Что с тобой сегодня за херня? — голос вонзается в сознание и бесит Сасори до невыносимости. — Тебя это не касается. — он отвечает холодно и отрывисто, отворачиваясь и отходя в сторону от Хидана. Тот не посмел мешать, слишком обескураженный. Он лишь смеряет его взглядом и говорит максимально сконфуженно: — Ты становишься странным, Дейдара. И Сасори, скрепя зубами, отвечает почти неосознанно: — Я знаю, да.

***

Сквозь пелену тумана Сасори понимает, что все это не вечно. Что это глупость, невозможная в своём исполнении, а он — несмышлёный дурак, полный пустых надежд, верящий, что именно они умирают последними. И в нём умерло всё, кроме них. Даже сердце в ядре, которое должно стучать с ему одному известным темпом, дабы быть живым, словно давно мертво. А что ему остаётся делать, когда он не в силах понять причину, по которой начинает умирать изнутри? Надеяться. Конечно, это не в прямом смысле, — Сасори думает, прикрывая глаза. — Я не умираю ни физически, ни психически, иначе бы давно сошёл с ума, да. Но это не даёт ни ясность мыслям, ни подсказку к ответу, почему он чувствует себя так пусто. От этой пустоты внутри он в вакууме. Из него словно вытянули всё, эмоции, чувства, ощущения, оставив красивую оболочку. Которая даже не принадлежит ему. Какой абсурд. Как он устал от всего этого. Он устал умирать раз за разом, устал терять, волноваться, находить и снова терять, шагая по этому порочному кругу, надеясь однажды выйти на новую тропу, не зная, что его путь замкнулся. И Сасори посмотрит вперёд, наконец останавливая шаг на этой безысходной тропе. Посмотрит на мир впереди, который словно лишь отдаляется от него, как бы близко он не подходил. Он приглядится, не зная, чего ожидать. И мир посмотрит на него в ответ, словно хищник, что готовится к прыжку. Но Сасори всё просчитал. Ведь даже если вдруг он не вонзит свой острый коготь, то Сасори всё равно умрет. Может, это прекратит его пустые потери, от которых он желает убежать. Может, он даже наконец найдет всё, что искал. Покой, родителей, мир. Дейдару. Он искал. Но то, что он нашёл, словами не описать. Он не хочет терять. Ни родителей, ни марионеток, ни напарника, ни самого себя. Но как бы близко они ни были в его руках, всё стекает сквозь пальцы, словно песок. И Сасори судорожно хватается, стараясь удержать, не замечая, что на руках осталась лишь пыль, лишь воспоминания о прошедшем. Лишь голубые глаза, что смотрят на него каждый день. В зеркале, в воде, в отражении стекла и лезвии куная. И в этих глазах всё меньше и меньше Дейдары. Как он оказался в них заперт? Он искал его внутри себя, не собираясь глядеть наружу. На самое очевидное. Впрочем, это не помогает. Это лишь ранит, раз за разом напоминая, что он сделал. Нет, он не жалеет. Да, он хочет снова вернуть его. Может, теперь-то получится? Вытянуть напарника из этой пучины, из лап смерти, со дна реки. Снова протянуть руку и оживить, толкая на себя, позволяя откашляться от влаги, от тьмы, что попала в лёгкие. Быть ближе к нему, поддерживая. Чтобы потом снова начать бубнить, скрывая волнение. И Дейдара бы посмотрел на него снова таким ярким взглядом, таким солнечным, словно рад его видеть, словно ждал только его, словно именно он ему нужен и улыбнулся бы, и... — Данна... ...и сколько ещё раз он будет повторять эту картину в своей голове? Сколько он ещё будет надеяться? Как долго он ещё сможет надеяться? На сколько его хватит? Сасори жмурится. Он не знает ответ. Но он хочет продолжить искать. Он даже готов отдать часть себя, только ради него. И это не просто пустяк. Это страх не остаться собой. Хочешь, я умру, чтобы ты жил? Пустота внутри не даёт ответ. Но он продолжает надеяться.

***

Длинные сосны стремятся в небо. Их неестественно тонкие стволы словно просвечивают свет, но это ложь, их слишком много, чтобы прошел хоть лучик пропавшего солнца. Темно-синяя полутьма и мертвая тишина вокруг обволакивают. Пахнет сыростью. Всё в тумане, но низком, лишь скрывающим ноги своей белой пеленой. А Сасори стоит на узкой тропинке, не зная, куда идти: вперёд, назад, а может, сквозь эти тонкие стволы сосен, чью листву даже не углядеть в тёмном небе? Настолько высоко она находится. Спокойно. Но что-то в этом месте тревожит. Наводит пугающее чувство одиночества. Укрывает с головой, взывая к пустоте внутри чтобы доказать, что ты один, что никого рядом нет, и даже любимый напарник вряд ли спасет. Не то, чтобы он делал это раньше. Сасори решает идти по еле видной тропинке вперёд, не зная, чего ожидать. Куда это приведёт? Как долго придется идти? Как он вообще оказался в этом забытом богом лесу? До него поздно дойдет, что всё это — осознанный сон, где он может делать, что хочет. Или скорее понимать. И когда это осознание настигнет... Ничего не изменится. Он просто продолжит идти. А что ему остаётся, когда кто-то словно тянет его туда? Когда что-то внутри желает идти в ту сторону? Когда в принципе некуда идти? И Сасори идёт вперёд. Шаги совсем беззвучны, как и все в этом месте. Оно словно поглощает весь звук, когда не слышны даже шорохи плаща под руками. Дыхания не слышно. Не слышно шагов сандалий по сухой земле. Не слышно шума ветра или листьев высоко наверху. Слышно лишь собственное сердцебиение, такое расслабленное и редкое, словно полумёртвое. И кажется, будто он скрипит. Будто у него есть шарниры. Будто он в своём теле. Сасори останавливается, чтобы зарыться рукой в волосы. Короткие. Неудивительно. В своем подсознании он никогда не бывает в теле Дейдары. Лёгкая улыбка находит на губы. Сасори продолжает идти. И чем дальше, чем глубже в лес он заходит, тем тревожнее ему становится: почему никого нет? Почему не слышно ни звука? Почему здесь так пусто? Он сглатывает, замедляя шаг. Плохое предчувствие. Как будто с ним сейчас произойдет то, что было давным-давно, что-то, что осталось в далёком прошлом живого и слабого тела, что-то, что принесло невыносимую боль, разрывающую сознание настолько, что остались шрамы спустя годы. Он не хочет вновь обжечься. Но тело словно не подчиняется, оно идёт дальше, перехватывая контроль. И Сасори затаит дыхание, ожидая. Готовясь к худшему. Что может с ним случиться? Что может быть худшим? Уничтожение всех его марионеток? Жалкое поражение слабому врагу? Непризнание его как мастера? Влюбленность? Определенно, последнее для него — худшее. Верно. В стороне послышался треск веток и чьё-то хрипение. Он остановит шаг, прислушиваясь. Не могло же показаться? Или в этой давящей, звенящей тишине и звуке собственного сердца он начал сходить с ума? Но хрип повторился. Наверное, ему кажется, что кто-то промолил о помощи. Он сходит с тропинки, уходя в чащу тонких, но плотных сосен, протискиваясь между их стволами дабы прийти на звук. Трение о кору, шорох плаща или звук ломающихся веток под сандалиями — нет. Лишь собственное сердцебиение. Чем дальше он уходил с тропы, тем темнее становилось вокруг. Он дышит громче, чтобы слышать и контролировать себя. Звук дыхания слышится словно сквозь плотную пелену воды, доходит настолько глухо. Сасори концентрируется на каждом вдохе, когда с каждым шагом на него накатывает что-то похожее на панику. Вдох. Хруст веток под ногами по прежнему не слышен, но хрип человека, просящего о помощи, становится ближе. Выдох. Сасори кажется, что человека два. Просто кажется. Может, потому что хрип словно обращается не только к нему? Вдох. Рукав плаща рвется о мелкую, но острую ветку. Звука нет. Лишь царапина на предплечье кровоточащей руки. Выдох. Сасори наконец выходит на мелкую поляну. Глаза расширяются от шока, когда он смотрит на ее середину. Вдох. Трупы отца и матери залили кровью всё вокруг. Выдох. Сасори падает на колени. Дыхание сбивается. Он не может отвести взгляда от пустого лица матери с открытыми глазами, когда ее грудь оказывается вспорота, а кровь покрывает всё тело в отвратительном узоре. Боже, он видит её торчащие наружу ребра. Прикрывает рот рукой, словно вот-вот стошнит. Почему так резко реагирует на такое, когда своими руками совершал подобное во имя искусства? У отца не понять, закрыты ли глаза. Потому что половина черепа вдавлена в землю, обнажая кости и мозг, почти кровоточащий. Открыто сломанная нога и обрубок руки не кажутся такими ужасными на фоне головы. Хотя из них толчками льется кровь, заливая поляну ещё больше, чем уже есть. Он лежит с оставшейся вытянутой рукой. Сасори дёргается почти испуганно. Ведь вытянута она в его направлении. Он кусает костяшки пальцев, стараясь подавить жалкий писк. Или всхлип. Хотя вряд ли бы хоть звук раздался в этой глуши. Почему он всегда так чувствителен в подсознании? Почему он живой в подсознании? Подавляет приступ рвоты, вглядевшись в вывернутую наружу кость ноги. Кровавый обломок с кусками мяса на острие. Припадает на землю, удерживая себя от полного падения рукой. Пальцы впиваются в грязь, которая залезает под ногти и мелким мусором ранит подушечки. Запаха крови не было. Иначе бы он давно передумал сюда идти. До него доносится хрип. Снова. Он резко поднимает голову. Отец сидит, смотря на него остатками лица. Сасори чувствует этот прожигающий взгляд. Кусок мозга падает вниз, на сломанную ногу. Насаживается прямо на кость со звуком. С отвратительным хлюпом. Сасори кривится в ужасе, словно молодой генин. Отец открывает рот. Что-то хрипит. Тянет руку. Сасори встаёт на дрожащих ногах. И бежит прочь. Он знает, что это трусость, что это обычный сон, кошмар с возможностью осознавать что происходит, что он не знает как умерли его родители, и что это все просто генерирует его мозг из-за ментальных проблем, из-за проблем со здоровьем, из-за любых, черт возьми, проблем! Но он боится такого вида родителей каждый раз, как в первый! Он и не видел их такими никогда?! Это его фантазия. Верно. И плевать, что он убегает. А что он может сделать?! Добить их?! С такими травмами не живут, с такими травмами не возможно жить, хрипеть и тем более вставать и тянуть проклятую руку! Он даже не знает как умерли его родители, может, им просто перерезали глотку или взорвали к чертям собачьим! Может, они просто... Сасори останавливает бег, оборачиваясь. ...где тропинка? Он крутится вокруг в панике, выискивая знакомый вытоптанный путь, но находит лишь тонкие стволы деревьев вокруг и дымку тумана под ногами, который словно стал гуще. И страшный, до ужаса и дрожи в коленях страшный хрип. Словно возле его уха. Его самого уха. Помоги... Сасори срывается прочь. Куда угодно, лишь бы не слышать этот могильный хрип. Звуков нет. Пропали не только звуки дыхания, но и сердцебиение. Единственное, что он мог услышать. Теперь осталась только вакуумная тишина, давящая на затылок своим жужжанием и глубиной. И хрип. Чертов хрип, преследующий по пятам. Сасори падает в яму. Приземляется в грязь и листья, впервые за много лет чувствуя боль. Но он словно рад ей, он резко садится на дне ямы, прислушиваясь, хотя, казалось, куда больше, если звуков и так нет? Он чувствует, что медленно сходит с ума. Как ему выбраться из этого кошмара, когда он не знает, как? Убить себя? Под рукой нет оружия. Он только в рваном и грязном плаще. Убить...родителей? Они и так мертвы. А если бы и не были, он бы ни за что этого не сделал. Никогда. Сасори жмурится, хватаясь за голову и прижимая колени к груди. Лишь бы хрип не вернулся. Сасори понимает, что спасти его может только кто-то. Кто-то в реальности, кто его разбудит? Ха, смешно. Кто-то здесь, внутри, кто выведет его из этого кошмара? Тоже забавно... Сасори знает, что не пойдет за добрым незнакомцем, даже если он будет его единственным вариантом спастись. Он даже знакомым вряд ли доверится. А вот любимым... Руки сжимают рыжие волосы на голове. ...они мертвы. Родители мертвы. Но кто ещё сможет помочь? Кого он тоже любит больше жизни, так, что доверится в кошмаре, где доверять можно только себе? Сасори не может понять, почему лишь одно имя всплывает в памяти. И это не имя его друга детства. Плеча что-то коснётся. Сасори подскочет прочь, готовый защищаться голыми руками. Глупо, но как есть. Дейдара посмотрит на него со скукой в глазах, словно спрашивая, и это всё, до чего ты додумался? Сасори моргнёт пару раз, опасаясь. Мысли материальны? Напарник перед ним впервые мягко улыбнется. Кошмар даже не покажется таким ужасным... Точно. Сасори не может выбраться из кошмара, и спасти его может только человек, которого он любит. Но родители мертвы... И руку тянет Дейдара. Сасори взглянет на него под новым углом. И без оглядки примет её.