Потеря

И в конце...

***

Спустя несколько дней Сасори всё ещё не может понять, что это было. Почему Дейдара оказался в его кошмаре? Было ли это просто видение воспалённого сознания? Просто оболочка и персонаж кошмара, такой же, как и родители? Или это был настоящий Дейдара, что затих на долгое время внутри Сасори, заставляя его панически думать, что Дейдара — всё? Что он больше не вернётся и что последние искры его души пропали навеки? Что тот тусклый свет в его груди — последнее, что увидел Сасори перед тем, как попрощаться с ним навсегда? Что это, чёрт возьми, было? Его нежная улыбка казалась настоящей, а протянутая рука — такой теплой и мягкой, что прикрой глаза хоть на мгновение, и это не покажется сном. Во сне не может быть таких ощущений. Так прав ли он, или снова обманут? Неопределённость и безответность пугали ниндзя всех времён. Ведь ты не знаешь, чего ожидать, а главное, даже не можешь предположить. Это не бой с неизвестным шиноби, где известны даже базовые вещи и где сразившись хоть немного можно догадаться, как победить, нет... Это абсолютно хаотичное, вечно меняющееся в своих загадках безумие. Где единственная стабильность — это нестабильный бардак, выверенный до секунд. И самое страшное в этом бардаке то, что однажды он остановится. Наступит неизменность, все замрёт словно замороженное во времени и останется лишь мучительно ждать, когда это безумие возобновится, дабы спокойно вздохнуть. Прямо как сейчас. Он ждет. Когда его личное светловолосое, голубоглазое безумие феерично вернётся — наверняка, со взрывом, — и продолжит наводить столь привычный бардак. Но нет. Оно всё ещё молчит. Оно в затишье. И Сасори с ужасом ждёт бурю, которая снесёт его к чертям. Но самое главное, самое-самое, что пугает его больше личной влюбленности в мертвого напарника, это то... Что буря может и не прийти. Может случиться что угодно, она может не прийти, может прийти, может вообще ничего не делать просто потому, что а откуда Сасори знать, какие на него там планы?! Он не может разобраться с собой, так ещё и с напарником разбираться... Который ещё и пропал чёрт знает где. А что остаётся Сасори? Самому навести бардак? Да только бы найти его, и все бы проблемы решились по щелчку. Но бардак потерялся ровно также, как и его зачинщик. Мысли о котором только и делают что кружат в сознании Сасори. Мысли о Дейдаре и том проклятом сне. И даже родители не волнуют его столько, сколько надоедливый напарник, который, даже не находясь рядом, словно вырвал из Сасори не клочёк, нет, целую часть, без которой не просто функционировать, но и дышать трудно. Возможно, это всё пустое, навязанное, придуманное и бредовое, но по ночам ему и впрямь становится труднее дышать. Дело ли в Дейдаре или Сасори и вправду стоит провериться — уже не имеет смысла. Но иногда он ловит себя за мысли. Стоп, какой провериться, какой труднее дышать? Я кукла, я марионетка, единственное живое во мне — это маленькое ядро с сердцем, которое просто иногда барахлит. — раз за разом одергивает он себя, — Единственное, что мне стоит проверить, это не скрипят ли шарниры и не поехал ли я крышей. Насчёт второго он уже не так уверен, как раньше. Ему мерещится напарник даже во снах, в чьём теле он сидит и чей голос слышит, учитывая, что тот уже как три месяца мёртв? Ему мерещатся фантомные касания... Его руки в его руках, их сплетённые пальцы, его взгляд, его касания и тело, такое близкое, что можно почувствовать дыхание на шее. Ему мерещится его настоящее выражение лица. В зеркале, в стекле, в воде, в отражении куная и собственных воспоминаниях. Ему мерещится его теплая улыбка, что никогда не будет адресована ему. Его добрый смех, что проходится по ушам слаще нот. Ему мерещатся их нейтральные беседы ни о чём. У костра, на очередной миссии, где забывается, что они по разные стороны баррикад, что они взаимно терпеть друг друга не могут, но находятся в таком симбиозе, что готовы драться друг за друга до последнего. Ему мерещится его искреннее «люблю», что навсегда останется непроизнесённым, что останется лишь в голове и фантазии, появляясь в самый нужный момент, в самые отчаянные времена заставляя верить, что он правда ему нужен. Что он правда готов за него драться не ради спасения миссии или проблем с поиском напарника, а потому что тот правда ценит его. Так, как не ценил никто. Ты в порядке, Сасори-но-данна? Но нет, всё же... с его головой определённо всё в порядке. Ведь так? Мягкая улыбка стоит перед глазами. Сасори невольно улыбается сам. Именно так.

***

Сасори смотрит из окна комнаты, как поднимается солнце в нежнейшем рассвете. И он бы полностью проникся им и наслаждался, если бы не... Он не спит третий день. И казалось бы, а что страшного? Он же кукла. Но страшное в том, что он чувствует усталость. И теперь бессонница не похожа на обычное дело мастера марионеток, теперь это похоже на человека, у которого появляются большие проблемы. А будто они когда-то были маленькие... Дейдара не приходит уже третью неделю. И с каждой неделей Сасори угасает. Морально ослабевает. Тускнеет. Ленится и даже болеет, боже. Кашель не казался большой проблемой, пока это не переросло в простуду... Марионетки не тянут к себе. Дело, которому он посвятил жизнь, тело и душу, больше не питает удовольствием. Теперь это просто нудная работа. И это очень плохо. Ведь даже в обычной работе он готов погрязнуть с головой, лишь бы не оставаться наедине с собой и своими мыслями. Но нет. За это даже браться не хочется. И это очень больно. Мысли скачут с темы на тему, стараясь зацепиться хоть за что-то, но проходясь мельком, чтобы приняться за новую. Зачем он вообще пошёл в Акацуки? А зачем ушёл из деревни? Почему решил стать именно мастером марионеток? Почему не был рядом с Дейдарой, когда мог? Почему не понял этого раньше? Он касается рукой окна. Мягкие подушечки лениво и со скрипом скользят вниз по стеклу небольшими рывками. Апатия накрывает с головой. Его волосы бы великолепно переливались в этом рассвете... Интересно, ему нравились рассветы? Ему нравилось летать. Будь он птицей, стал бы колибри. Жёлтая и маленькая. И летает. Сасори чуть улыбается, когда лучи рассвета заливают комнату оранжево-розовым оттенком. Свет бьёт в глаза, но Сасори это не волнует. Его волнует Дейдара и чувства к нему. Почему-то вспоминаются те глупые дешёвые романы с встречей рассвета, путешествиями, счастьем и закатами... Хотел бы он встретить с Дейдарой каждый? Каждый закат, рассвет, минуту, момент? Сасори поджимает губы, щурясь. Он хотел бы просто встретить Дейдару. Рука со стекла безвольно падает на стол. Ему не нужны эти закаты, рассветы, путешествия и моменты. Ему нужен Дейдара. Которого он любит. До ужаса, до дрожи в коленях, до мурашек по коже и кульбитов в груди. До навязчивого желания приласкать, поддаться, защитить, позволить крутить собой как самой безвольной марионеткой и знать, знать что всё в порядке, всё хорошо, человек перед ним — тот, кого он ждал всю жизнь, кому можно доверить не только своё тело и мысли, но и остатки разорванной в клочья души. А после знать, что остатки сошьют, добавят своего и поддержат, чтобы швы не разошлись вновь. Так и будет. И не надо играть стойкого и сильного, и можно позволить себе лёгкую слабость, когда он окажется в теплых объятиях, в безопасности, полностью оплетённый с ног до головы этим навязчивым чувством. До жути, до головокружения, до безумия и бабочек в животе. Которого он любит. Который ушел. Вернётся ли он? Ха... Сасори хмыкает. Даже не смешно. Открывает окно, впуская утренний ветер, который начал обдувать лицо. Дейдара любил спать чуть ли не до вечера... Он так забавно иногда бубнил во сне. За исключением кошмаров. Тогда за него было страшно, его хотелось разбудить и прижать к себе, обнимая. Как делала мама. Может, даже спрятать его от всего мира в своей разбитой груди. Он не знает, что ему делать. Не знает, что окажется правдой, что окажется лучшим решением. Но это кажется правильным. Так что он бы хотел, чтобы Дейдара ему позволил. Позволил поселиться в голове, возникать образами в сознании и даже течь по венам влечением. Мягким, обволакивающим, но сильным, как настоящий яд скорпиона. Овладеть мыслями, чувствами, иметь на руках все нити, словно от личной ручной марионетки. Но не воспользоваться ими ни разу. Пускай это и в его правилах — управлять человеком, но лишь его телом. Мысли, чувства, ощущения... это другое. Это то, как Дейдара сейчас играется с ним. Похоже на месть за всех тех, кого Сасори убил для своей коллекции. Но не в правилах Дейдары мстить за незнакомцев. Он мстит лишь за себя и тех, кто ему дорог. Отомстил бы он за Сасори...? Сасори моргает, резко прерывая мысли. Рассвет почти закончился. Ещё пара минут, и комнату озарит привычный утренний свет, без красок и оттенков. Эти мысли вводят в ступор. Заставляют желать разобраться, залезть в эту яму, снова и снова... Но, может, пара вопросов к себе что-то изменит? Чего он хочет? Сасори задумывается. Встаёт из-за стола, когда рассвет кончается на последних секундах. Наверное, единственное, чего он хочет, это... Встретить этот рассвет с Дейдарой. Сасори закрывает окно. А большего и не надо.

***

Вечные противоречия всегда преследовали Сасори. Вечный выбор из двух зол, где меньшего нет, а среднего не дано. Где приходится метаться от варианта к варианту, сравнивая, узнавая тайные углы, изучая вдоль и поперек, дабы найти хоть маленькое отличие в лучшую для него сторону. Хоть одно. Самое маленькое. Наверное, именно поэтому он привык отталкивать людей, но привязываться крепче дозволенного. Говорить, что привык быть одиноким, но окружать себя марионетками, лишь бы не чувствовать этой разъедающей пустоты внутри. Угрожать, что легко убьёт в любой момент не поведя и бровью, а на деле защищать преданнее дракона. А ведь так оно было всегда, разве нет? — Вы боитесь одиночества, Данна. — Не пори чушь, паршивец. Именно поэтому из двух зол он выбирает оба. Сасори прекрасно знает, что обманывать себя нельзя. Что самообман — это поражение. Соври самому себе и ты заранее проиграл. Он знает это. Но продолжает лгать. Хотя, признаться, постепенно сдаёт позиции. Даже у самого терпеливого, упёртого или самоуверенного однажды закончится череда удач, где он сможет уверенно себе врать. И начнутся осечки. Раз споткнулся. Два споткнулся. На третий упал. Может, встанет. А может, останется лежать. На что хватит сил, очевидно. На что хватит терпения, упёртости и уверенности. Но у Сасори словно и не наступало этой череды неудач. Казалось, он в ней живёт. Не было такого, что всё шло как по маслу, гладко и по плану, что всё было под контролем твёрдой руки и сильных нитей. Всегда что-то было не так, всегда мелкие детали менялись и весь план шёл ко дну, когда и так призрачный контроль махал рукой на прощание и исчезал полностью. А потом он внушал себе, что риск был очевиден и каждой детали он лично ожидал, вновь делая вид, что «всё под контролем», хотя Сасори давно стоит в горящем здании. Игнорируя огонь, который уже настолько близко, что лижет носки сандалий. Всё в порядке. На каждый обман он кивал и соглашался. Всё легко и гладко. Но глубоко внутри знал, что это не так. Что внушить себе можно запросто, но заставить верить в это других... Лишь немного жарковато, не так ли? Хотя, наверное, он и сам себе на самом деле не верил. Но хотел, до ужаса хотел забыться и думать, что всё хорошо. Лишь бы лишний раз не сталкиваться с проблемами, что окружают вокруг словно пожар. Но выход будет. Просто Сасори не захочет его искать. Потому что это — его третья осечка, где он упал, сломался, обессиленно опустил руки и рухнул, не желая что-то менять. Смысла-то не осталось. Остался только выход вдали и бездна эмоционального выгорания, гораздо более близкая, чем спасение. Он устал. Устал бороться. Его самовнушению пришёл конец, оно разрушилось, словно потасканная временем баррикада, жизнь которой можно было посчитать по ударам. Их было не так много. Раз. Сасори принимает свиток с миссией. И отбывает в тот же день, летая на птице, как на родной. Два. На полпути ему покажется, как что-то давно знакомое в сознании дёрнется. Или, скорее, проснётся ото сна. Сасори не поверит своим ощущениям. И вновь подумает, что сходит с ума, когда в мыслях эхом пронесётся: Утречка, данна, да. Три.

***

Привычная темнота уже не страшит так сильно, как раньше, обволакивая с головой и затуманивая зрение. Под ногами не видно земли, а вокруг не чувствуется ни души, вновь пугая своей необъятностью. Вкратце, ничего не изменилось. Все как обычно. На деле, он даже немного скучал... Скучал оказаться в этом подсознании. Скучал по облегчению в груди, скучал по этой стабильности. По знанию, что Дейдара рядом. Только одно его волнует и не покидает голову. То, что он летел на птице. Когда на него напала мелкая команда зазнавшихся ниндзя. А, как правило, попадая в эту бездну, он перестает управлять телом и отключается, оставаясь в плену и цепях этого микро-мира, такого бесконечного и тесного одновременно. Он даже не сможет обороняться, потому что находится далеко не там, где стоило бы... Но, все же, что-то подсказывает, что это не смертельно, это лишь небольшая встреча, маленькая, неожиданная неполадка, а телом может управлять и Дейдара, совсем немного, чтобы они оба не попали в большие проблемы, верно? Сасори не знает, как много Дейдара умеет. Но, раз тот решил выдернуть Сасори из реальности именно в этот момент, значит, все под контролем? Ему так надоело настороженно ждать подлости... Просто хочется, чтобы кто-то ему позволил расслабиться, передать ответственность из рук в руки и вздохнуть спокойно хоть на миг. Но Сасори лишь поднимает закрытые глаза вперёд, не сразу цепляя взглядом тусклый свет. Совсем тусклый. В этой совсем привычной темноте, где Дейдара словно становится ее частью, угасая с каждой встречей. Он словно сливается с этой бездной. Сасори так не хочет. Не хочет терять, когда только-только наконец нашел. Боже, как же легко стало внутри, когда привычный бардак наконец-то вернулся по местам. Может, даже по полкам, давая ясность мыслям и трезвость уму. Сасори улыбнется совсем мягко, словно копируя улыбку напарника. Прямо как в том сне. Ну здравствуй, — подумает, потому что сил говорить нет. Мысли отзвучат эхом в темноте. Интересно, слышит ли их Дейдара? Шагнет ему навстречу, излучая слишком яркий свет. Он не прочь поделиться. Паршивец. Он скучал. Сасори прижимает руки к груди, вдыхая во всю мощь лёгких. Да, ему по сути и не нужен воздух... В реальности. А здесь он чувствует не только лёгкость, но и потребность в кислороде. Здесь он совсем уязвим. Здесь он живой. А оттого и важный. Важный же? Руки пройдут внутрь слишком глубоко. Сасори не ожидает, а оттого дёргает ими обратно, почти испуганно. Опускает взгляд вниз, к самому светлому месту в этой непроглядной тьме. Такому светлому, что от непривычки зарежет глаза и ослепит вспышкой, да настолько, что даже под закрытыми веками останется шлейф. Он щурится. И ужасается. В его груди дыра. Дыра, что была у Дейдары. Он поднимает голову на напарника. В его груди дыры почти нет. Сасори.... ...не может не расплыться в улыбке. Значит, Дейдара будет жить? Сасори уверен, что эта рана не нанесет ему никаких потерь, он же не умирал от нее, не мучился от предсмертной боли, чтобы после быть воскрешенным в сознании бывшего напарника, нет, это совсем не так... Сасори не будет ранен, он знает это. И пока он жив, эту рану вполне можно залечить. Да и к тому же, Со светом в его груди он чуть лучше может разглядеть Дейдару впереди. Хотя это странно, ведь Сасори не должен ничего видеть, свет должен ослеплять его также, как пару секунд назад... Впрочем, какая разница? Главное, что его напарник... Нет, его Дейдара перед ним — настоящий и живой. Верно. Его Дейдара. Не стоит отвергать свое собственническое желание и чувства в разрушенной груди. Стоит принять очевидное. И показать это очевидное Дейдаре. Снова открыться... Сасори сглатывает, смотря прямо на силуэт Дейдары впереди и его немного подсвеченное лицо. ...сможет ли он? Голубые глаза отражают мягкий свет из груди Сасори, создавая эффект дымки в чуть более темной, чем обычно, радужке. В этом глубоком омуте даже не пляшут привычные черти. Те словно затаились, как в засаде, ожидая очередную жертву. Может, Сасори вновь готов попасть в их сети. Если те, конечно, расставлены для него. Он тянет руку к Дейдаре, словно пытаясь слепо коснуться, но на деле желая увидеть хоть малейший отклик в его теле. Хоть малейшее изменение в его лице. Хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, найти ответную реакцию на него самого. Разве Дейдару не волнует дыра в его груди? Или он видел её ещё до этого? Или он знал, что она будет? Или он сам ее создал? Сасори качает головой на эти мысли. Очевидно, видел. Знал. Создал. И Сасори не чувствует обиды на него, нет, наоборот, так правильней, так лучше для них обоих: он залечит рану, а Дейдара в обмен просто останется живым. И снова будет рядом с ним. Как и должно быть. Так и будет. Он уверен. — Дейдара? Имя смакуется на языке, когда Сасори понимает, что не произносил его вслух слишком, слишком давно. И наконец Сасори увидит. Увидит отклик в его безмолвном напарнике и.... нет. Напарник — не то слово. Они давно не напарники. Они давно не прикрывают спины друг друга лишь из-за поручения лидера. Не ходят на совместные миссии, не наполняют странную статую чакрой. Это уже не «работа», а значит они — не напарники. Знакомые? Вряд ли. Может, друзья? Ещё смешнее. Тогда... Любовники? Сасори кусает губы и отворачивается от посветлевшего взгляда, направленного прямо на него. Пробирает до костей. Какой бред... Он сдерживается от невеселой ухмылки. Какой сущий бред... — Сасори. Сасори откликается, снова оборачиваясь на... На Дейдару. Верно. Так будет лучше. А Дейдара выглядит словно живее. Как будто обычное повторение чужого имени влило каплю краски в бесцветного художника. Как на холст, чтобы тот не был таким пустым. Но лицо все ещё выглядит таким скучным, словно Дейдара просто взял и как кривое зеркало решил повторить за Сасори. Только более безэмоционально, как напоминание человеку, который забыл собственное имя. Сасори впервые не знает, как реагировать на это. Как и на то, что Дейдара сделал шаг вперёд. И топот даже не стал отражаться от несуществующих стен пустоты, он остался безмолвным и приглушённым, как под толщей воды. И звенящего звука, что давил бы на затылок с невероятной болью, не оказалось. Просто шаг. Обычный шаг. И Дейдара его повторяет. Топ. Обычный топ. Сасори, уже готовый прижать руки к голове и пригнуться к земле, замирает. Не верит своим ушам. С облегчением вздыхает. Но Дейдара не останавливается. Он подходит ближе и ближе, в обычном темпе, пока не останавливается напротив Сасори. Ближе, чем когда-либо. Ближе, чем кто-либо. Их разделяет едва ли метр. Протяни руку — и коснешься волос, наверняка жёстких, как и раньше. Но переливающихся словно чистое золото в этом слиянии света и тьмы. Сасори это и делает. Он медленно, тяжело тянет руку и касается длинных волос напротив, наматывая прядь на палец. Настоящие. Все настоящее. Дейдара перед ним — настоящий. Хочется откинуть все предрассудки и сомнения. Хочется наплевать на правила и все, что с ними связано. Хочется просто в порыве потянуть на себя за воротник, прижать тело и прижаться самому, заставить себя выплеснуть все чувства, что копились неделями внутри, ощутить лёгкую дрожь и мурашки по коже от долгой разлуки и долгожданного соприкосновения. Вдохнуть запах, что стал до жути родным за такое короткое время, а после уткнуться носом, позволяя себе расслабиться рядом с кем-то другим. Рядом с Дейдарой. Хочется заставить его почувствовать, проникнуться всеми ощущениями и эмоциями, всеми переживаниями, волнениями, радостью, грустью, позволить ему трепетать от переизбытка собственных чувств, чтобы каждое касание Сасори ощущалось словно ток под пальцами, салют в голове и слабость в ногах. Как невероятный ураган, сметающий все на своем пути. Хочется просто обнять его. И позволить ощутить любовь. Любовь, которой Сасори, кажется, уже переполнен до краев. А после понять, что его Дейдара чувствует абсолютно тоже самое. Наверное, это единственное счастье, на которое он искренне надеется. И которое наверняка не получит. Сасори обессиленно отпускает прядь, наблюдая как волосы словно шелк струятся сквозь пальцы, пока длина не кончается и рука не падает безвольно вниз, не поддерживаемая ничем. Не получит. Потому что он ниндзя, он воспитан как шиноби, отвергающий лишние чувства прочь всю свою жизнь, не желая, чтобы ему вновь причинили боль. Не хотелось снова обжечься. Не хотелось снова быть отвергнутым. Не хотелось снова попасть в эту ловушку, расставленную так неумело и очевидно. Так почему он все же поддался в этой игре? Почему позволил выигрывать раунд за раундом, не замечая, что отдает победу в другие руки? Но он заметил. И сам захотел отдать. И сейчас его сердце, последнее, что осталось живым от его плоти, находится в руках давно мертвого Дейдары. Сасори даже готов не сопротивляться, если Дейдара захочет раздавить его в своих руках. Это простой интерес. Ему просто хочется узнать, как поступит человек напротив, к ногам которого он готов преподнести весь мир. Совсем нездоровый, больной и мазохистский. Но интерес. Он не выбирал, в кого влюбиться. Но хочется узнать лучше того, в чьих руках его сердце трепещет в нетерпении. Возможно, он пожалеет от этом интересе. Нет, не так. Он пожалеет. И будет жалеть всю жизнь, потому что открываться так широко — всегда опасно. Сасори уверен лишь в одном: Либо он получит желанное счастье, о котором мечтал всю жизнь, и наконец почувствует себя нужным. Либо он просто умрёт. Не важно, психически или физически. Он умрет. И здесь нет золотой середины. Голубые глаза напротив, кажется, солидарны. Хотя, откуда ему знать, что творится в этой иногда пустой голове... Сасори хмыкает и отворачивает голову, хотя даже не думает о том, чтобы отстраниться и восстановить хоть немного расстояния между ними. Будь что будет. Не замечает, как дрожат руки Дейдары. Но замечает, когда тот решает вновь нарушить дистанцию. Когда тот бесцеремонно толкает Сасори, желая его падения. Сасори не сопротивляется. Он падает, не чувствуя боли. И продолжает лежать как настоящая, безвольная марионетка, позволяя крутить собой так, как того захочет Дейдара. Только Дейдара. Неважно, что им движет, интерес, усталость или любовь, Сасори все равно продолжает ничего не делать, ожидая бури. Он просто прикрывает глаза. Может, это смирение? Наверное. А может, доверие. Такое глупое, чертовски глупое и необоснованное, нелогичное. С чего бы ему доверять? Дейдаре, который... Который, будучи живым, оставался слишком открытым. Как книга, написанная для детей. Который, будучи сонным и уставшим, все равно умудрялся достать Сасори бессмысленными разговорами ни о чём. Умудрялся заставлять чувствовать безопасность и спокойствие просто будучи рядом, даже когда их окружают сотни врагов. Ведь они выберутся. Они всегда это делали. Который, даже будучи подавленным, всегда возвращался к Сасори, чтобы окликнуть привычным «Данна», таким повседневным, но сохраняющим уважение. «Мастер»... У этого прозвища есть и второе значение. Такое, которое бы он хотел всегда слышать в голосе Дейдары, видеть в его глазах и чувствовать в его касаниях. Может, в следующей жизни выйдет? «Муж» Сасори хочется горько смеяться. Женатые... Даже нося кольца, у них нет этой связи. Нет этой единственной нити среди бесчисленного количества других, важных и бесполезных одновременно. И это словно дыра. Недоделанный пазл, в котором не хватает последней детали. Только одной, потерявшейся, забытой где-то совсем давно и запылившейся в каком-нибудь углу дома. И картина останется незаконченной. Как недоговоренные слова. Оборвавшиеся на полпути предложения. Запрятанные навеки внутри чувства. А вдруг, в этом кусочке пазла, в этой нити было что-то важное? Что-то, без чего невозможно понять всю суть картины? Что-то, что нельзя заменить чем-то похожим, потому что это будет совсем не то? Я _____ тебя Какого кусочка ему не хватает? Он открывает глаза, чтобы встретиться со взглядом Дейдары, который сел сверху, нарушая любые рамки личного пространства, и смотрит на него так опасно, так настороженно... Его глаза словно светятся глубоким голубым. То ли это отражение света из раны на груди Сасори, то ли ещё что... Так и хочется у него спросить... Спросить, каким бы кусочком пазла он заполнил пустоту. Потому что на выбор только два. Два абсолютно противоположных, меняющих картину не просто с ног на голову, а абсолютно иначе. Перестраивая, перешивая её с нуля. Сасори открывает рот в своём единственном вопросе. — Что ты чувствуешь ко мне? Не сразу понимает, что это спрашивает именно он. Ощущение, будто он лишь наблюдатель, словно он не управляет телом и может только смотреть со стороны. Именно тогда, когда это нужно меньше всего. Сердце стучит сильнее, когда Дейдара не отвечает. — Скажи мне. Никакой реакции. Дейдара только поднимает руку, сжатую в кулак. — Скажи. — произносит тише, почти жгучим шепотом. Удар в грудь оказывается болезненным. Он выбивает из лёгких Сасори весь воздух, заставляя невольно расширять глаза в удивлении и желая вдохнуть кислород. Но он все равно не может сопротивляться, даже когда Дейдара намеренно давит обеими руками в грудь, лишь бы Сасори не делал вдох. Сил нет. Они убывают с каждой минутой нахождения в этой липкой темноте. Может, это по плану? Может, это так надо? А может, ему стоит прекратить надеяться уже наконец?! Прекратить верить, что ему все ещё положен счастливый конец! Где он не будет сожалеть о каждом своем шаге и скрывать каждое чувство глубоко внутри, одновременно желая и не желая, чтобы кто-то о них узнал?! Сасори наконец вдыхает. С хрипом и болью внутри. Но ненадолго, лишь до того момента, пока родные руки не смыкаются на шее. Самое больное предательство — предательство самого родного. Ложь. Мы скоро вернёмся, Сасори. И удары. Они одинаковы. И любимые ладони, больно сжимающие шею — удары и ложь в одном флаконе. — Прекрати... больно. — голос слабеет и становится с каждым словом все тише. Он не знает, но чувствует, что обязан говорить. Обязан достучаться до человека напротив. Очередная глупость. Словно он когда-то мог это сделать. Очевидно, нет. Даже в своей собственной жизни он — не главный герой. Но он все ещё надеется, что в этой истории ему уделят крохотную часть счастливого конца. Глаза слезятся. Но хватка на шее становится чуть слабее. Ну же, Сасори. Давай. Дай отпор. Оттолкни. Ударь в ответ. Вдави ногой в пол темноты. Посмотри унижающим взглядом. Надави каблуком на артерию. Заставь почувствовать то же, что чувствуешь сейчас ты. Пускай у тебя нет оружия, у тебя есть ты сам. Так что же тебе мешает? Почему ты не шевелишься, Сасори? Почему в ответ ты лишь мягко тянешь руки, желая коснуться человека напротив хоть на одно маленькое мгновение? Сасори не знает, но чувствует, что если не сделает сейчас хоть что-нибудь, то все будет потеряно. Что назад пути не будет и останется только принять исход. И Сасори уверен: этот исход ему не понравится. Пусть ты меня не слышишь. — Ты настолько сильно ненавидишь меня? Пусть голос мой все тише. Дейдара снова молчит. Но в его глазах столько чувств и эмоций, что невозможно понять абсолютно ничего. Это водоворот, в котором Сасори давно утонул. Я буду верить в чудо. Сасори нежно касается двумя руками лица. Такое холодное... Просто так. Дейдара отпихивает эти руки. — Нет. Из ниоткуда. Сасори резко дернется от его голоса. Он настолько затерялся в мыслях, что не смог понять, на что этот ответ. Наверное, к сожалению. Скорее всего, ему лишь показалось, что в глазах Дейдары мелькнул намек на грусть. Лишь показалось. Дейдара медлит. Словно решается на что-то. Эта пауза кажется даже почти неловкой, если бы Сасори не ощущал себя так странно. Так больно. Так плохо. В голубых глазах можно разобрать нерешительность и желание закончить начатое. А может, Сасори лишь опять себе всего напридумывал. А может, это все правда. Но он лишь тяжело хрипит, восстанавливаясь от удара в грудь и удушения. Мелкая слеза стекает вниз, впитываясь в волосы, когда Сасори жмурится. Он не уверен, от чего именно эта слеза. От какой именно боли. И под закрытыми веками ему кажется поле боя. Его — нет, их — тело всё ещё сражается с теми двумя ниндзя? Как на автономном режиме? Кажется, словно он в двух местах одновременно. Закрой глаза, и окажешься в реальном времени, пространстве, с небольшой проблемой впереди. Открой — и встретишься с гораздо большей проблемой. Гораздо более опасной. Сасори чувствует, что ещё один удар, и его и без того слабое тело может не выдержать. Один удар. Настолько хрупким он стал. Под закрытыми веками Сасори разгорается бой. Он поднимается на птицу и взлетает наверх. По желанию Дейдары, потому что Сасори сейчас не может контролировать что-либо снаружи. По ощущениям, словно ничего не происходит. Он открывает глаза. Сейчас его не волнует то, что происходит снаружи. И встречается взглядом с глазами Дейдары. С этим глубоким голубым омутом, черти которого наконец поймали желанную добычу и теперь устраивают пир. Дейдара возносит кулак для решающего удара. Одного. Последнего, для хрупкого тела Сасори. Сасори смотрит снизу вверх, не прерывая зрительного контакта. Дейдара запинается всего на секунду, такую малую, но достаточную, чтобы Сасори мог сделать что угодно: начать сопротивляться, ударить в ответ или сказать что-то колкое и ёмкое, как он умеет, чтобы надолго выбить его из колеи. Но он лишь прикрывает глаза и молчит. В голове впервые за многое время по-настоящему пусто и тихо. Никаких вопросов. Никаких ответов. Он поднимает руку в полупечати. И Дейдара ударяет.

...я стану тобой.

— Искусство — это взрыв.