Жизненные обстоятельства

Хёнджин возвращается домой, запирая разум в персональный карцер вместе с мыслями о нём. Уже уходя, как он думал навсегда, Хван слышит разговор хозяйки борделя с каким-то мужчиной. В нём говориться о том, что Феликс доставляет слишком много хлопот в последнее время, поэтому следует от него избавиться. «Даже руки марать об эту блядь не хочется» отчётливо врезаются в память слова этой гнусной женщины. Именно поэтому единственным выходом «без последствий» будет продажа Ли на закрытом аукционе, который состоится через неделю. Вот так вот просто кто-то заплатит, и он больше никогда его не увидит? Это снова и снова возвращает Хёнджина в цикл раздумий, хотя, казалось, что переживать уже не о чем. «Ты сам сказал, что больше не придёшь» «Вы больше никогда не увидитесь» Но как можно так просто перечеркнуть этот месяц и выкинуть его из воспоминаний, словно ненужный мусор? Разорвать страницы этих регулярных встреч, от воспоминаний о которых начинаешь невольно улыбаться и приятное тепло разливается по телу? Никак, никак нельзя. До безумия странно: Разве Хёнджин к нему привязан? Не привязан. Разве он влюблён? Не влюблён. Разве у него нет других, более значимых дел? Есть. Или это только так кажется? Некое самовнушение, которое появилось на почве того самого неразрешимого диссонанса. Это так раздражает. Неужели нельзя просто взять и забыть? Просто продолжить жить без него, без этих регулярных походов к нему, без траты денег, без этих…веснушек?  — Блять, — Хёнджин цепляет пальцами бокал с вином и усаживается в кресло. Ключ поворачивается в замочной скважине пару раз, прежде чем перед глазами парня появляется его отец. Хван старший проходит в дом прямо в обуви, в то время как горничная проводит его гневным взглядом, и останавливается перед сыном. Тот лениво поднимает глаза, чтобы установить зрительный контакт. «Что теперь он скажет?»  — И что ты решил? Вот так вот сухо, без эмоций и без капли интереса. Хёнджин хотел спросить, что отец имеет в виду, закатить истерику, вынуть из себя все оскорбления, хранившиеся в душе достаточное количество времени, но затягивать разговор не имеет смысла. Нужно ответить громко, уверенно, не мямля, и покончить уже с этим. Хван делает глубокий вдох, медленно моргает, пытаясь подобрать нужные слова.  — Конечно, твои деньги для меня дороже, чем какая-то проститутка, — мгновенная ухмылка скользит по его лицу и пропадает на последнем слове. Он говорит лишь о деньгах, ведь прекрасно знает, что кроме материальных отношений их уже давно ничего не связывает.  — Я знал, что этот твоя мимолётная глупость, — мужчина похлопал парня по плечу. — Выпьем вместе?  — Выпьем. Хёнджин ставит бокал на стол так же уверенно, как принимает решение, что должен попасть на этот аукцион.

***

Феликс лежит неподвижно, не сводя взгляд с потолка. Сколько уже это продолжается? День? Два? Иногда его ворочают, как тряпичную куклу, но сам не в силах даже встать. Он слышит, как его последний клиент в этом борделе одевается, но не обращает на него даже и капли внимания. Мужчина говорит что-то невнятное, неосторожным взмахом руки кидает деньги на прикроватную тумбочку, и дверь за ним закрывается. Дверь этой клетки хлопает с таким противным скрипом… «Поскорее бы уйти отсюда» Он чувствует себя настолько паршиво, что даже не может подобрать этому сравнения. И чёрт знает, с чем именно это связано. С осознанием того, что через неделю ему придётся уехать и снова привыкать к новой обстановке? Или с мыслью о Хёнджине? Точнее, о его словах: «Я больше не приду» — каким безразличным голосом он это произносит, и как сильно это бьёт по рёбрам изнутри. Встречи с Хёнджином — это то, чего он ждёт каждый день. Это как приходы от наркотиков — такие короткие, однако невыносимо приятные. Но после каждого обязательно наступает ломка. И чем чаще ты употребляешь, тем ломка тяжелее. Хван Хёнджин — особый сорт эйфории, вызывающий привыкание с первого экстаза. Эта мысль посетила Ли не так давно, когда в попытках оглянуться в прошлое он вдруг вспомнил о своём первом опыте с запрещенными веществами. Ему было легко слезть, ведь секс доставлял парню куда больше удовольствия, чем порошки или таблетки. Но, порой, не только они вызывают сильнейшее привыкание. Все мимолетные надежды, которые он с особой теплотой лелеял в сердце, уже рухнули в пропасть, не оставляя даже малейшего намёка на счастливый конец. Хван не был просто клиентом, он был его наркотиком, его спасением, был зависимостью, утешением, был надеждой и персональным проклятием. Теперь от всего этого осталась только рубашка и красная расчёска без зеркала на комоде. Ли кажется, что он сходит с ума. Он слышит его голос, может ощутить его прикосновения, машинально поглаживая нижнюю губу большим пальцем. Слова Хёнджина на самом деле оказались последним гвоздём, забитым в крышку гроба его, итак, никчёмный жизни. Они чёрным ядом проникали прям в сердце, отправляя всё на своём пути. И чем больше он думает, тем быстрее разлагается его внутреннее я. Ли отчётливо помнит, как задрожали руки и брауни выпал из них. Как он поджал губы, когда сердце на мгновение остановилось, и как Хван безмолвно собрал все крошки, избегая зрительного контакта. Стыд? Презрение? Вопросы застряли в глотке не в силах выйти наружу. И теперь он об этом жалеет. Он снова промолчал. Пускай, ответ нанесёт боль сильнее, чем руки Минхо в тот день, но ему бы не пришлось сейчас путаться в собственных догадках. Обвинять себя — то, что получается у Феликса лучше всего. Это именно то, чем он занимается уже целый вечер. Вина ложиться могильной плитой на его продрогшее от холода сердце. Разве он не был достаточно хорош? Достаточно красив? Достаточно послушен? Он боится задохнуться в грусти. Сегодня её так много, что Феликс теряет контроль над собой. Это случалось и раньше, однако чувства давно перестали волновать его. Но сейчас грусть переполняет, закручивается в воронку и выплёскивается за края. В голове шумит, кровь всё медленнее течёт по неподвижному телу, пальцы на руках холодеют с каждой минутой, стоит только Феликсу подумать о нём. Ну и ладно. Не хочет — пускай не приходит. Феликс переживёт. Как-нибудь. Так он думает ровно до пятницы. Нестерпимое чувство тревоги возникает из ниоткуда и накрывает разум тёмным куполом прямо на сцене. Миллионы иголок вонзаются в тело с разной скоростью, но сильнее всего это чувствуется за сердцем. Десятки взглядов смотрят на него, какие-то выражают интерес, какие-то нескрываемую похоть, кому-то просто всё равно. Мерзко, ужасно мерзко находиться здесь теперь. На товарной витрине, буквально являясь вещью, игрушкой для продажи. Его никогда не волновало подобное, но именно сейчас, находясь под прицелом, он друг понимает, что подписал себе смертный приговор. Приговор остаться в этой грязи навсегда. Он спускает белокурую чёлку на лицо, пытаясь сдержать слёзы, пока очередной пузатый мужчина повышает свою ставку. Ставку за него. Цена собственной жизни? Разве он вообще чего-то стоит? — Двести пятьдесят тысяч евро раз. Двести пятьдесят тысяч два. Двести пятьдесят тысяч т… — Двести шестьдесят, — в дальних дверях появляется высокая фигура, которая моментально становится объектом недовольных взглядов. Её изящные пальцы держат увесистую сумку с наличкой, лицо скрыто за чёрной маской, взгляд прячется под кепкой. Фигура в дорогой одежде медленно движется к подиуму, где стоит мерзкая женщина и абсолютно равнодушный к происходящему он. Феликс закусывает губу, не давая солёным струям окропить его щёки в веснушках. Шум в ушах заглушает звуки мира, реальность которого выбивает почву из-под ног. — Продано, — раздаётся где-то над ухом, и плотину прорывает — тонкая слеза сползает по скуле, останавливается и застывает где-то на подбородке. Феликс смахивает её вместе с чёлкой, усердно натягивая болезненную улыбку на лицо. И видит перед собой его. Это кажется сном, ужасным ночным кошмаром, который хочется пережить и больше к этому не возвращаться. Но когда он успел уснуть? Ли медленно моргает, пока пытается осознать подлинность того, что только что увидел. Он не успевает взглянуть снова, чтобы окончательно убедиться в своих догадках — его толкают со сцены прямо к нему. Едва сумев устоять на ногах, Ли поднимает голову, но видит лишь спину в чёрной куртке. Эту спину. Та, которую он видел каждые понедельник и пятницу в той самой комнате. Он узнает её из миллиона, даже если вдруг лишиться зрения, по одному лишь прикосновению. Этот человек ничего не говорит, только небрежно бросает сумку на стол, и безразлично идёт к дверям. Останавливается на мгновение, еле заметно поворачивая голову, пока Феликс догоняет его. Они уходят незамеченными, пока всеобщее внимание сосредотачивается на новом «лоте». Молча. Лестница, этаж, ещё один, выход на улицу. Никто не говорит ни слова. Парковка без фонарей. Кажется, она заброшена. В самом дальнем углу стоит авто. Когда дверь ауди мягко защелкивается изнутри, Феликс смотрит на свои руки. Сжимает пальцы на коленях и боится, панически боится посмотреть в глаза. Глаза своего нового хозяина. Хёнджин не выдерживает первым. Срывает маску, грубым движением разворачивая подбородок парня на себя. Целует. Точно так, как делал всегда до этого. Грубо, властно, влажно покусывая несчастные губы. Внутри Феликса зажигается пламя. Оно взрывается, как газовый баллон, уничтожая все внутри, разрывая душу на щепки. Он медлит, пытаясь убедить себя в том, что ничего не чувствует. Что этого просто нет, что его просто не существует. Он врёт самому себе, своему телу и естеству. И бросается в пропасть. Момент, когда он умер и переродился заново. Здесь и сейчас, в этой дорогой тачке. Рука небрежно снимает кепку с тёмной макушки, влетая пальцы в волосы. «Такие мягкие…» Этот запах преследовал его всю неделю, словно фантом, и теперь Ли ощущает его наяву. Громко, очень громко пульсирует в голове кровь. Это оглушает обоих с такой силой, что начинает темнеть в глазах. Кислород, он его кислород. — Сегодня я опять опоздал, — рычит Хёнджин ему в губы, придерживая блондинистую голову за загривок на опасно близком расстоянии. — Но ты же пришёл, — от этого взгляда Феликсу становится жарко, хотя в салоне всего лишь двадцать градусов тепла. — Ты был уверен, что я приду? — Нет, я просто надеялся, — жалобный скулёж срывается его уст, которые снова оказываются открытой мишенью для укуса. Ли так надеется на продолжение, его рубашка на теле, оставленная в тот злосчастный день, — единственная дорогая в этой жизни вещь, уже начинает неприятно прилипать к мокрой от пота пояснице, но Хван не спешит. Он медленно убирает руку и стремительно увеличивает расстояние между ними. — Теперь ты можешь уйти, — начинает тот, ударяя Феликса дрожью вдоль позвоночника. — Ты должен выбрать.