10/10

      — Если бы я только мог что-то изменить! — и Рафаэль, не соизмеряя сил, швырнул булыжник в стену. Посыпалась каменная крошка. Леонардо из последних сил держался. Бесконтрольная ярость брата пугала его. Раф не хотел подчиняться, не хотел никого слушать, никого не воспринимал. Нехотя — только отца. И то не всегда. А Леонардо, которого мастер поставил над братьями капитаном команды, в упор не видел. Пока не доходило до прямых стычек: лоб в лоб.       — Очень интересно, что бы ты изменил! — голос подростка, еще по-детски высокий, звучал, тем не менее, совершенно спокойно. И одно небо знало, какого невероятного усилия это стоило Лео.       — Жизнь свою! Какого черта я должен слушать тебя? Ну и что, что ты первый родился?! Это ничего не значит!       — Не ругайся, это не мой выбор!       — Ой ли! — Рафаэль огрызнулся с таким ядовитым презрением, что Леонардо похолодел. Он его ненавидит. Не просто не любит, не просто не хочет слушать. Ненавидит. По-настоящему сильно. — Если бы ты имел что-то против, ты бы сказал отцу! Но нет! Наш пай-мальчик просто опустил глазки в пол и такой: «Это честь, отец!» Честь… Что ты вообще знаешь о чести!       — У тебя есть выбор, — проговорил Леонардо как можно спокойнее. Главное - не провоцировать, и тогда свирепая злоба брата утихнет. — Ты все можешь сделать по-своему!       — Все да не все! — следующий булыжник полетел в стену. Кажется, в тот же самый камень, что и первый. Мало того, что Рафаэль психовал, так еще и самоутверждался за счет точного швыряния камней в намеченную цель. Себе и Лео доказывал, где чье место. — Если бы я мог, предпочел бы, что у меня было два брата!       Леонардо не вздрогнул. Глаза его только раскрылись шире, губы дрогнули. Он не сразу понял, что произнес хулиган. Не потому, что медленно соображал. Просто осознавать оказалось слишком сложно. Невозможно. До последнего не хотелось верить в то, что он правильно понял Рафаэля. Но по всему выходило, что правильно. Леонардо в замешательстве взглянул на панцирь брата, на его напряженный затылок. Рафаэль хочет, чтобы Лео исчез из его жизни. Раф не хочет, чтобы он, Лео, в его судьбе был. Его воля — он бы остался в доме с Майки и Донни, а Лео… Лишний. Нелюбимый и ненужный. Подросток медленно отступил на шаг назад. Неслышно развернулся и вышел из додзе. До него донесся новый глухой удар о стену, но Леонардо не обернулся. Пораженный, потерянный, он думал теперь только о том, что делать. И куда деться, если он настолько чужой для собственных братьев.       То, что сказал Рафаэль, не могло быть простой вспышкой гнева. Он проводил много времени с Микеланджело, наверняка младшие не раз обсуждали, что Леонардо… Что Леонардо — что? Лучше бы не существовало Леонардо. Раф просто высказал то, что давным-давно наболело. И это нельзя было пропустить мимо ушей. Одно дело, когда они ругались и говорили друг другу гадости. Но до такого никогда не доходило прежде. Однако сейчас подросток отчетливо понимал, что не доходило не потому, что проблемы не было. Нет. Просто он всегда первый шел на мировую, он никогда не доводил конфликты до такой бури. А сейчас — не успел остановить ураган. И его снесло жестокими в своей уверенности словами брата.       Что делать? Куда бежать? Кому он нужен? Никому. Леонардо медленно, как неживой, поднимался в свой комнату. В движениях была странная уверенность, в голове наступила ужасающая ясность. Возможно, и отцу он не так уж и дорог. Возможно, тот поставил его над братьями с одной целью — спровоцировать скандал, после которого старший осознает свое истинное место. Это первая причина, по которой Сплинтер не должен узнать о словах Рафаэля. И вторая: если отец на самом деле не при чем… как после этого Раф посмотрит ему в глаза? А сам Лео — как? Сказать отцу, что его дети ненавидят друг друга так люто — что он почувствует, что сделает?       Войдя в спальню, Леонардо опустился на кровать. Опершись локтями о колени, сжав руки в замок, смотрел в пол. Что делать? Что ему теперь делать? Что… на пальцы капнуло. Он удивленно уставился на руки. Капнуло снова. Проведя тыльной стороной ладони по щекам, удивленно понял, что плачет. Беззвучно, неосознанно выходила боль солеными каплями. Рафаэль жаловался, что он не выбирал свою жизнь. А кто из них вообще мог себе позволить такую роскошь, как выбор?! Только все молчали. Все, кроме… Леонардо лег на кровать, притянув ноги к животу, обхватив себя руками за плечи. Сжаться бы до атома, до крошечной незримой частицы, и исчезнуть. Если бы только было возможно — он предпочел бы перестать существовать. Если бы только мог.       Рафаэль исколотил до крови костяшки, лупя по стенам, чтобы выпустить пар. Камней оказалось недостаточно. Ярясь, он ходил по додзе от стены до стены. Не знал, что еще поломать, чтобы на сердце стало не так горько. Кинулся на сложенные у стены маты, вытянулся на них, вспоминая, что там говорил отец про техники дыхания. Может быть, хоть так удастся успокоиться… Вдохнул через ноздри глубоко, сильно. Если бы он только мог врезать Леонардо, а не стенам, он бы точно это сделал! Но для того, чтобы дать кому-то в зубы, нужен хотя бы какой-то повод. А повода не было.       Он всегда был вторым. Родился вторым. Оружие получил вторым. После Леонардо в команде оказался вторым. Это не как Донателло или Микеланджело, нет, это другое. Донни был гениален, он не нуждался в том, чтобы братья подтверждали его особенность. Он не нуждался в поощрении, никогда не гнался за их уважением или похвалой. Ему, кажется, было совершенно все равно, как он успевает в учебе и в бою. Поэтому гений двигался спокойно, уверенно, ровно, преуспевал, помогал остальным — и был свой судьбой вполне доволен. Микеланджело сразу принял, что он — младший. И тоже ничуть не страдал. Валял дурака, пользуясь, что ему все сходит с рук, но и только. Он не рвался ни в великие бойцы, ни в кулинары, ни в ученые. Никуда не рвался. Даже проигрывая в компьютерные игры, кажется, ничуть не расстраивался, шутя и иногда доводя выигравшего Рафа своей болтовней до белого каления. Но — он не участвовал в безмолвном, жестоком соревновании, которое шло между старшими братьями.       Осатаневший Рафаэль понимал, что и Лео, если говорить честно, в нем тоже не участвовал. Он никогда не стремился поставить Рафа ниже себя, никогда ничего ему не доказывал и не дразнил. Но его смиренная стойкость бесила хулигана ничуть не хуже, чем если бы Лео задирал нос. Мастер говорил, что все сложности у Рафаэля только от его собственной дурной головы. Задира понимал — но ничего не мог сделать. И сейчас… Сегодня, когда отец поставил Леонардо над ними — снова первым! Снова игнорируя, как Раф лез из кожи, лишь бы заполучить катаны! — что тут оставалось? Только выместить все разочарование на брате.       Рафаэль отвернулся к стене, устроив руку под голову. Глядел в кирпич. Злоба утихала. По крайней мере, на весь мир. И сменялась злобой на самого себя за то, что он снова не сумел сдержать свой болтливый язык. Еще не понимая, насколько глубоко задел старшего, Рафаэль чувствовал, что эта ссора станет чем-то иным; она уже перешла за какую-то невидимую грань. И, чем больше хулиган прокручивал ее в памяти, тем большее отчаяние охватывало его. Потому что он ляпнул то, что старший брат может и не простить. Раф хотел сию же секунду бежать в спальню Леонардо извиняться, но ужас от осознания сковал его, не давая двинуться с места. А фантазия рисовала картинки их дальнейшей жизни — одну хуже другой. И страшнее всего для Рафа было: а что, если Лео действительно исчезнет? Мутант рывком сел и взглянул на дверь додзе. Громко, внятно проговорил, чтобы успокоить себя:       — Да куда он денется!       Нужно было пойти и повиниться. И все. Все будет как раньше. А он, Раф, больше никогда не станет говорить такие гадости Лео. И не только Лео — никому из братьев больше не скажет ни одного грубого слова. Сегодня точно. Рафаэль, поднявшись, поспешно вышел в гостиную, оттуда через галерею — к комнате брата. И на пороге замер. Стучаться? Стучаться — значит, еще с порога признать, что он был не прав. И вот приполз на брюхе молить о прощении. Рафаэль сощурился. Нет, на это он не был готов даже в нынешних обстоятельствах. И, больше не размышляя, хулиган толкнул дверь.       Поначалу он даже не понял, что это — на кровати Леонардо. На мгновение показалось, что это лежит брат, странно сжавшись, как будто хочет занимать меньше места. Свернулся калачиком и переваривает ядовитые слова младшего. В следующую секунду Рафаэль понял, что это — что-то. Что-то, что повторяло контур Лео, но не было им. Потому что вся форма едва заметно, но непрерывно двигалась. Не как что-то целое, а как… как будто паззл из живых деталей. Чтобы понять это, потребовалось всего несколько мгновений. Столько, сколько воздух от рывком распахнутой двери достигал кровати. И, как только он шевельнул субстанцию, та неожиданно рассыпалась. Рассыпалась на множество крошечных небесно-голубых бабочек. Лазурной волной они поднялись над кроватью, в мгновение заполнили комнату, облепили стены, потолок, пол, мебель. Все стало бледно-голубым, покрылось живым шевелением. Потрясенный, Рафаэль смотрел, как насекомые подлетали к нему, садились на руки, на плечи, пытались опускаться на лицо, покрывали тело. Медленно войдя, чтобы не раздавить их, Рафаэль враз охрипшим голосом позвал:       — Лео?..       Голубая волна качнулась, перемешалась, сменила место. Поднялась и закружила вокруг Рафаэля, заставляя его замереть в этом беспрестанно движущемся коконе крыльев. А потом неожиданно хлынула прочь в распахнутую дверь. Рафаэль остался в опустевшей комнате. Глядел на постель, не решаясь обернуться в гостиную и почему-то уже наверняка зная, что бабочки там не задержались. Ушли во мрак тоннелей. Ушли. Безвозвратно. Одна только осталась. Сидела на подушке, медленно, с каким-то ленивым изяществом раскрывая невесомые крылья. Подойдя, Рафаэль опустился на пол. И, опершись о кровать, глядя на нее, прошептал:       — Прости меня, Лео… Прости! Что я наделал…       Бабочка ждала. Опустив голову, закрываясь руками и чувствуя, как его душат слезы, повторил:       — Прости. Лучше бы меня не было. Я… я не могу тебя потерять, Лео! Я без тебя не смогу!       Легкое касание — почти неощутимое — по макушке. И Рафаэль почувствовал, что остался один. Поднял голову. Точно. Последняя, услышав все, что хотела, покинула комнату. А вместе с ней исчез и Лео. Зарывшись лицом в постель брата, Рафаэль зарыдал. Кололо щеку аскетичное серое одеяло, единственное серое — остальным старший уступил цветные. Он всегда всем уступал. Только Раф не успел этого понять. Как баран, ломился лбом в косяк рядом с распахнутой дверью. И вот, пожалуйста, добился. Захлебываясь слезами, только шептал:       — Лео… Лео, вернись, пожалуйста! Я больше никогда ничего не скажу! Я… я…       — Раф? Раф! — кто-то настойчиво тряс его за плечо. — Раф, ты слышишь? Я тут! Раф!       Рафаэль открыл глаза. Комната исчезла. Он по-прежнему лежал на матах в додзе. И рядом на стопке сидел Леонардо и обеспокоенно смотрел на брата. Тот повернул к нему зареванное лицо, все еще не понимая, что произошло. Лео вглядывался в глаза темперамента, а потом осторожно (в электрощиток лезут с меньшей осторожностью) пальцами стер слезы со щек брата.       — Ты… ты не улетел?! — прошептал Рафаэль.       Леонардо печально усмехнулся.       — Знаю, что тебе бы очень этого хотелось. Но еще не успел.       — Нет! — он вскочил так резко, что едва не свалился вместе со старшим на пол. И вцепился в него, не просто обнимая, но, кажется, собираясь не отлипать от брата больше никогда. Пораженный, лидер все-таки хотел сначала поговорить. За тем и шел. Чтобы предложить брату занять его место. Но неожиданно понял, что не стоит. Не станет Раф его занимать. И не в первенстве дело. В чем-то другом, пока не понятно, в чем. Но это — Рафаэль, с ним вообще никогда ничего непонятно. И Леонардо просто молча обнял брата в ответ, задумчиво поглаживая шершавые пластины панциря. И услышал сдавленное, — я пришел к тебе в комнату, а ты исчез! Навсегда исчез! Я чуть с ума не сошел…       — Это был дурной сон. Ты уснул в додзе, я хотел поговорить с тобой, но не решился разбудить. Пока ты не…       — Плакал, знаю, — неожиданно покорно отозвался хулиган, прижимаясь к брату, пряча лицо у него на плече. — До сих пор не могу без дрожи вспомнить этих… этих бабочек! Сотни голубых бабочек…       Леонардо из обрывков складывал общую картину. И, мягко отодвигая от себя Рафаэля, взглянул ему в лицо. Слабо улыбнулся.       — Только подумай, какая красота тебе приснилась. Если я когда-нибудь уйду, то превращусь в миллионы бабочек… И буду легко, красиво приходить в твои сны. Прекращай плакать, Раф. Майки увидит — бедный ты будешь. Он же тебя засмеет. Ты же ниндзя. Прекращай.       Рафаэль взглянул в лицо старшего. Заметил покрасневшие глаза и негромко, уверенно сказал:       — Ты тоже плакал.       В другой ситуации Лео придумал бы соринку в глазу, конъюнктивит и еще что-нибудь, только бы не показаться слабым. Но сейчас он только кивнул.       — Да. Этот день не войдет в число моих любимых.       — Прости меня. Прости! Я никогда не думал того, что сказал. Я… — он запнулся.       Леонардо не смог сдержать улыбки, глядя, как внутри брата идет настоящая война. Сказать, что он любит, было слишком сопливо и по-девчоночьи. Суровый воин, идеал младшего, к которому тот стремился, такого поведения не допускал. Но сон, напугавший темперамента, требовал признания. И лидер снова пошел ему навстречу. Погладив брата по плечу, Леонардо сказал:       — Знаю. И я тоже люблю тебя, Раф.