Османский принц

      Утро медленно захватило горизонт. В пустынях редко бывает чистый ветер, но холодные ночи дарили ту самую необходимую прохладу. Боруто успел только натянуть мягкую, шёлковую рубашку перед тем, как выглянул в широкое окно, чтобы насладиться последними часами прохлады. Прекрасен был алеющий горизонт Империи! Словно пряные специи рассыпались по грязно-голубой скатерти. И все безмятежье этой картины делало ее столь чарующей. Никаких дел. Никаких обязанностей. Только восход и юноша, полностью отданный в свои же руки на ближайший час. Потому младший Узумаки любил вставать очень рано, пока все ещё спали. Гулять, да или просто сидеть на каменных окнах, пока красное пятно укутывает небо, — вот оно — высшее удовольствие, которое мог только познать человек каждый день. И одиночество, которое так редко настигало сына Султана, было столь всеобъемлющим в такие часы, что юноша хотел петь. Что-то очень громкое и звучное, чтобы птицы, единственные уже бодрствующие существа, подпевали ему. Как волшебно было иногда обмануть себя! Появлялось щекочущее воображение ощущение, словно в мире больше и не осталось людей, кроме него. И шехзаде пытался представить, что бы он стал делать, если бы такое произошло. Несколько лет назад ответ на этот вопрос был прост — пошел бы есть что-нибудь вкусное, пока все не вернулись. Но с годами Боруто осознал, что если бы все и исчезли, то на его плечи упала бы огромная ноша. Может быть, ему бы даже пришлось бы развивать науку, чтобы возродить человечество? Или, может, найти хоть кого-то выжившего? Хватило бы одной единственной девушки… Щеки мальчишки вспыхнули чуть красны от одной мысли о подобном. Уже почти полгода он каждое утро рисовал себе такую историю. Ах, а кем бы она была? Обычно в его голове появлялись разные образы. Чаще всего появлялась красивая девчонка, приходившаяся младшей сестрой одной из девушек султанского гарема (который, правда, был не нужен: Наруто, вопреки устоявшимся традициям, любил и ласкал лишь одну женщину уже много лет), которая обладала столь же кротким характером, как и его мать. Дети, говорят, часто выбирают спутников похожих на родителей? Сумирей была копией Хинаты Хьюги: вечно спокойное, мягкое лицо, которое так и хотелось поцеловать, собранные в покорный замочек тонкие ручки, огромные, тёмные глаза! И она никогда не противилась ни одному комплименту, улыбке или иному знаку внимания со стороны младшего Узумаки. Но почему-то, а Боруто и сам вздрогнул, когда осознал это изменение в самом себе, в этот раз его фантазия впервые нарисовала не очаровательную фиолотоволосую девчонку. Вместо нее в голове всплыл ещё чуть размытый, полный тайн и противоречий, образ иностраночки. Щеки юноши загорелись от смущения, стыда и… Гнева? Ах, как он злился на себя! Но ничего не мог поделать: настолько эта особа впечаталась в его сознание. Её бледное лицо, узкие, почти белые губы, поджатые от высокомерия и раздражения… Ах, как она очаровательна! Высунувшись в окно, сын султана пытался остудить свое горевшее лицо. Они знакомы всего-ничего, но сердцу не прикажешь!        И, появись в его голове другая девушка, блондин бы не удивился. Но тут — Боже! — речь шла о самой вредной и упёртой барышне, которую он только видел. Как о такой вообще можно грезить?! Но ее белые руки, перевязывающие рану, ее низкий голос, которым она острила… Все это так ярко и так красочно было ещё в воспоминаниях Боруто, что бороться с чувствами было невозможно. — Са~ра~да, — с лёгким придыханием произнес он замысловатое для себя имя: — Какое смешное сочетание звуков! — шехзаде рассмеялся и прикрыл глаза, чтобы насладиться звуками её имени ещё больше: — Са~ра~да… — почти одними губами произнес юноша. — Ах, что значит «смешное»? — послышалось совсем рядом, отчего младший Узумаки чуть не вывалился из своего каменного окна: — Мне кажется, ничуть не хуже, чем Ваши слова! — Мои что? — он испуганно вертел головой, пытаясь понять, откуда идёт звук. В этот момент снизу, из окна этажом выше, высунулась тёмноволосая голова той самой ужасной и прекрасной одновременно барышни. — Зачем Вы меня звали? — проигнорировала Учиха, пытаясь как можно лучше рассмотреть свешавшееся сверху лицо блондина, залитое красным ни то от смущения, ни от от положения вверх тормашками. — Я? Звал? — Узумаки покраснел ещё больше: — А я разве звал? — Не Вы ли это завывали всё «Сарада», «Сарада», — насмешливо, почти грубо усмехнулась девочка. Эта улыбка вызвала в Боруто волну негодования, которое так и грозило накрыть его с головой. Так она бесила, что прям хотелось заткнуть этот очаровательный рот поцелуем! — Ах…- наигранно отмахнулся юноша, положение которого в окне становилось уже даже опасным: — Может и звал? Хотел увидеть Ваше прекрасное лицо! — Лицемер, — устало выдохнула девушка и с её кое-как видного его взору личика пропал и намёк на интерес: — Доброго Вам утра, господин подлиза. По крайней мере, Ваша неусидчивость помогает Вам рано вставать. — За что же Вы так со мной, прекрасная дева? — насмешливо спросил Боруто и ещё сильнее наклонился из окна, но в этот момент девушка отошла от своей рамы и завешала её шторами: — Ах так? И, не больно церемонясь, он перекинул сначала одну ногу, затем вторую, а потом и вовсе ловко спрыгнул на подоконник ниже, придерживаясь руками за своё окно. Благо, в этом поместье потолки были не самые высокие! Как можно тише приземлившись на раму, блондин притаился за шторами, желая сделать упёртой yabancı(1) сюрприз.        Сарада с холодной злостью раскладывала вещи по разным полочкам и шкафам. С утра, а вставала девушка очень рано, на неё обязательно нападала грусть, смешанная с ярким желанием что-нибудь в своей жизни поменять. Причём кардинально! Но, увы, что могла позволить себе такая, как она? О pasăre într-o cușcă(2) — как всегда называла она себя, когда пыталась доказать отцу необходимость хотя бы иногда давать несчастной хотя бы капельку свободы. Белая кожа и была так бела благодаря вечному нахождению в четырёх стенах. Выход в сад вечером — и то преступление! Ах, как горька была её жизнь для любого юного сердца, которое вечно рвало навстречу к чему-нибудь новому, ещё неизведанному. Ах, как горько было юношам и дамам с ещё горячей кровью терпеть подобные унижения! Оттого девчонка стала столь высокомерной и холодной: ей нельзя было поддаваться собственным эмоциям и чувствам по многим причинам. Во-первых, в этой семье так было принято, а, во-вторых, иначе бы она задохнулась от горя. Вся эта детская маета была не для неё, нет. Всё, что осталось в этой пылкой от страсти, которая передавалась в гордой и горячей, но при этом столь холодной семье с кровью отцов и матерей, — это упорность и жгучее противоречие. Всё! Больше ей жить было нечем.        По белой щеке неожиданно скатилась слеза. прозрачная и чистая, как и душа этой на вид неприветливой, откровенно несчастной барышни. -Nu, nu, nu, nu! (3) — шёпотом на румынском языке произнесла девушка, поспешно вытирая тыльной стороной щеки своё очаровательное лицо и чуть покрасневшие глаза: — N-ar trebui să plâng! (4)        Ах, она выучила наизусть! Заучила, будто священное писание: нельзя плакать. Нельзя плакать потому, что слёзы — это слабость. Жалкая слабость! И вообще, кому её сопли нужны? Никому. Да и к тому же, отец всегда говорил: в мире есть сотни тех, кому хуже. Какое право Сарада имела называть себя несчастной и жалеть себя?! -Heck! (5) — брюнетка ещё настойчивее протёрла лицо ладонью, борясь с лёгким опуханием, которое появляется после слёз. Голос её слегка дрожал. Конечно, юная красавица и подумать не могла, что совершенно справедливо могла называть себя несчастной: жизни этой пленницы собственного дома мало, кто мог позавидовать. И отец её, больше похожий на деспотичного правителя, чем на отца, лишь дополнял картину.       Боруто щурился и наклонялся чуть ближе, пытаясь рассмотреть сквозь шторы, чем таким интересным занята его пассия. Ах, нет! Она перешла на румынский. Всё, что молодой человек понял — так это то, что голос у неё пару раз дрогнул. Неужели смеётся? Представить себе слёзы этой девушки он не мог. Чтобы не томить, юноша решил поскорее зайти вовнутрь. — БУ! — резко сказал он, распахивая шторы. Учиха вздрогнула и механически обернулась на блондина. Тот же в свою очередь вздрогнул, столкнувшись с заплаканными глазами: — Я… Милая комнатка… — Да что за привычка такая! — задыхаясь от возмущения простонала брюнетка, стараясь говорить так, чтобы никого не разбудить: — Что, будь всё проклято, за привычка врываться к людям и нарушать их личное пространство?! Вы ужасны, Боруто Узумаки! — Почему Вы плачете, моя yabancı? — несмотря на ругань хозяйки комнаты, шехзаде стал поспешно подходить к ней: — О Боже, я просто не могу смотреть на Ваши слёзы! — Так не смотрите, — фыркнула девушка и отвернулась от него: — Выйдите вон! — Если бы ещё пять минут назад я знал, что такая, как Вы, вообще способна плакать… — Ах, да ладно, — раздражённо усмехнулась Сарада и невольно пошатнулась, когда сын султана аккуратно положил ей руки на плечи: — Не трогайте меня. Не надо, не прикасайтесь. Мне не нужна Ваша жалость, я терпеть не могу ни её, ни Вас. — Вы так грубы, — Узумаки резко оббежал девушку и попытался заглянуть в её лицо, но она каждый раз всё отворачивалась и отворачивалась: — Ну дайте же Ваши руки! Моё сердце разрывается от Ваших прекрасных, грустных глаз! — А оно Вам ещё понадобиться, так что — уйдите, — шепотом ответила ему Учиха, слегка хрипя: — Уйдите, я приказываю Вам. — Будущему султану нет закона. — Я приказываю Вам, как женщина мужчине, а не подданная султану. — В нашей стране женщина не смеет указывать на что-то мужчине. — Но на то я и yabancı! — воскликнула девушка, когда блондин резко перехватил её прекрасные, тонкие кисти и стал с усердием целовать каждый палец, каждый сантиметр её ладоней: — Прошу, уйдите! Прошу, слышите? Не приказываю, раз это бесполезно! — Ах, лучше злитесь на меня! — Боруто притянул её к себе за руки, становясь совсем близко. Теперь их лица отделяла только разница в росте. Её крохотная, аккуратная грудь в чёрном платье с корсетом, невольно стукнулась об его грудь. Они оба заметно покраснели, хоть и цвет щёк прекрасной иностранки был вызван не столько смущением, сколько злостью: — Лучше злитесь на меня, чем плачьте! Ненавидьте, чем вовсе не испытывайте эмоций! Лучше пусть я буду Вашей главной головной болью! Сарада уже хотела что-то ему возразить, но в этот момент в комнату тихо постучались, а потом в проёме показалось взволнованное лицо султана. Оба ребёнка вздрогнули. Наруто быстро пробежался по ним взглядом и про себя с горечью отметил: этот шебутной блондин, смуглый, наглый и свободолюбивый осман и тонкая, бледная и строгая румыночка смотрятся вместе очень даже мило и красиво. Но таких мыслей допускать было нельзя, нет… И зарождающиеся чувства детей пугали. — Юноша и дама, — многозначительно улыбнулся он, слегка скалясь. Но всё равно в его улыбке было столько доброты, что подростки не испугались, лишь отошли друг от друга: — Не хочу отвлекать Вас, но Ваш отец, sevimli(6) Сарада, уже возвращается с утренней прогулки. Я видел его далёкий силуэт в окне. — С утренней прогулки?! — удивлённо воскликнул Боруто, невольно отпуская руки Учихи, чему та несказанно обрадовалась: — Но… Солнце же недавно взошло! — В нашем доме все встают рано. — О, это точно! — рассмеялся старший Узумаки, да так звонко и красочно, что Сарада не заметила, как залюбовалась этим взрослым мужчиной: — Сколько знаю Вашего отца, sevimli Сарада, он всю жизнь возвращался с прогулок ещё до восхода солнца, но всё равно бодрствует, когда луна совсем зашла за горизонт. И когда он спит? Я всегда шутил, что он побаивается солнечного света! — Побаивается солнечного света? — шехзаде забавно почесал свой затылок, будто это могло придать быстроты ходу его мысли: — Похоже на нечисть. Жутко. — Вот поэтому и посоветую Вам, молодой человек, остерегаться того, что кажется Вам жутким, — послышался холодный, почти ледяной голос хозяина дома, отчего все разговаривающие в комнате разом умолкли: — За страх не бранят, ведь не просто же так люди его испытывают. — О, Саске! — весело воскликнул султан, про себя тихо посмеиваясь: кажется, к концу этого странного путешествия Боруто будет послушен и мил! А ведь он сам обещал, что это не будет наказанием… Старший блондин подавил улыбку: — Как раз ждал Вашего возвращения! — Да-да… Спускайтесь, султан, и прихватите с собой мою дочь. Завтрак уже подали, — на мгновенье единственный видимый глаз Учихи блеснул чем-то недобрым. Его бледное лицо, которые ни разу не покрылось даже лёгким румянцем от конной прогулки, напоминало лицо умершего. И все, что разрушало этот облик — это страшный блеск в глазах, столь отталкивающий и злой. Будто что-то крылось в черепушке, в голове этого человека. — А Вы и Боруто? — А я должен кое-что забрать в своем кабинете… Полагаю, нашему юному наследнику эта вещь может показаться интересной. Наруто уже хотел возразить что-то и даже открыл было рот, но вовремя закрыл. Его голову не покидала мысль: брюнет, как бы зол не был, никогда не сделает ничего плохого для этого парнишки. Сарада же чуть надула губки, но прекрасно понимала, что дело будет далеко не в интересной вещи. Да и кабинет отца ей был известен, как ее пять пальцев. И только Боруто заметно напрягся, сам не понимая, отчего. — Пойдёмте, пойдёмте, юноша. Опаздывать на приемы пищи тут не принято.