Османский принц

      Боруто не следовало удивляться, но отчего-то его смутил ласковый голос его возлюбленной, напевавший румынскую песню... её отцу? Саске сидел в темном кресле, закрыв темные, дьявольские очи и откинув голову на спинку того самого кресла. Сарада сидела на пуфе рядом, пальцами поглаживая и разминая костяшки рук своего единственного родителя. Такая удивительная нежность, близость между постоянно ругающимися родственниками поставила юношу в тупик. С одной стороны, никогда ещё, пожалуй, молодая Учиха не была ещё в его глазах столь кроткой и прекрасной, но с другой стороны, всё это выглядело неестественно. Словно это был кто-то другой, какие-то другие отец с дочерью. - - Fiica ta a ajuns la fund, Turcii sunt în acelasi timp cu ea...- на румынском языке, совершенно непонятном Боруто, закончила петь Сарада. Голос её, вечно холодный, удивительно мягко звучал в этот момент. Её отец легко приподнял её ладони и оставил на них лёгкие поцелуи благодарности и нежности. По спине Узумаки заходили мурашки. - Отец, Вам легче? Боль отступила? - неожиданно на чужом языке заговорила девушка, отчего её отец нахмурился и хмыкнул. - Опять ты говоришь на этом косноязычном слоге, - он недовольно отпустил её руки, но с кресла не встал. Его "косноязычный слог" был куда хуже, чем у его малютки дочери. Всё же, она явно выросла в этих краях, а Саске приучивался к нему, хоть и много лет. - Для меня он такой же родной, как и Ваш слог, - смело ответила Сарада и поднялась на ноги: - Как Ваша голова? - Твой прекрасный голос и ловкие руки спасают меня, - Учиха... улыбнулся? Боруто подумал, что ещё немного - и точно упадёт с окна. Настолько всё происходящее было похоже на пустынный мираж. Улыбающийся, нежный господарь, кроткая брюнетка... Может, он спит? Может, ему это всё попросту снится? - Я рада, что обрадовала Вас. В последнее время я всё реже даю на такое повод, как мне показалось. Брюнет нахмурился, что-то шикнул на румынском и поднялся на ноги. Вид его, когда он выпрямлялся во весь рост, был поистине восхищающим: широкие плечи, гордый стан и такое странное, почти молодое упрямство было в его лике. Он ещё раз оставил лёгкий поцелуй на её руке, а потом двинулся к выходу из личных покоев дочери. Та молчала-молчала, но когда отец её почти вышел вон, тихо прошептала: - Всё дело в шехзаде? Сын султана нахмурился, поплотнее ухватился за подоконник и наклонился чуть вперёд, норовя себя выдать. Но желание узнать суть разговора в нём было выше чувства осторожности и инстинкта самосохранения. Через тонкие темные шторы он сумел разглядеть только напряжённую спину Господаря и серьезный стан его дочери. Та сжала руки за своей спиной в кулачки. - Ты растешь, Сарада, и мне далеко не всегда это по душе. - Но я - не комнатное растение, отец! - девушка стала медленно спиной отходить к окну, видимо, желая на него опереться: - И я не смогу вечно жить в заперти без попыток вытянуться к солнцу. - Солнце обжигает! - Саске не развернулся, но голос его был таким угрожающим, что Боруто стало вовсе не по себе, даже не смотря на то, что не видел его лица, а вместе с ним и исказившихся от раздражения, злобы и какой-то потайной боли черт: - Особенно горячее, теплое солнце османов! - Так всё дело все же в шехзаде... Учиха старший захлопнул за собой дверь, а его очаровательная дочь осела на пол. Она понурила свою темную голову, а лицо спрятала в ладонях. Но это была лишь минутная слабость! Стоило пройти буквально паре мгновений, за которые, правда, блондин успел налюбоваться прекрасным ликом нежности и робости своей возлюбленной, как она уже поднялась на ноги, отряхнула несуществующую грязь с юбки и поспешила к письменному столу. На лице её снова возникла надменность и серьезность, а в движениях появилось то величие, которое куда-то пропало ещё несколько минут назад. Узумаки младший понял, что ждать у него не хватит сил и мужества, поэтому ловко спрыгнул с подоконника внутрь комнаты. Вздрогнув из-за появления молодого человека, иностраночка обернулась и от неожиданности выронила из рук пузырек с чернилами. Темные кляксы расплескалась по её светлому платью, по дорогому ковру, даже по столу. Они залили какие-то документы, и Сарада метнула на нарушителя порядка такой гневный и сердитый взгляд, что блондину на пару мгновений захотелось провалиться сквозь землю или стать резким, песчаным ветром пустыни - только бы не видеть её глаза такими. - Во имя Всевышнего! - почти захныкала девушка, поддавшись минутной слабости. Она всплеснула руками, оглядывая свой внешний вид: - Вы невыносимы, юноша! Вы знаете об этом? - брюнетка обессиленно наклонилась и подняла пустую чернильницу, ещё сильнее испачкавшись: - Ах, нет, ничего не отвечайте! Мне и так всё ясно. - Простите, прошу Вас, простите меня! - шехзаде стал оглядываться в поисках какой-то тряпки, чтобы вытереть раздражающие пятна. Но, не найдя ничего подходящего, он в порыве обуздавших его чувств, достал из узкого кармана своих брюк атласную дорогую перчатку. Боруто сразу же опустился на колени и начал неумело вытирать юбку своей любимой, словно был в каком-то припадке. Девушка дернулась, отступая от него на пару шагов. - Поверьте, я не стою таких дорогих жертв, - Учиха поджала губы, без особого удовольствия глядя на готового буквально на всё аристократа. Какая-то доля признательности... Или просто удовольствия промелькнула в её глазах, несмотря на недовольный тон. Видно, все же, ей льстила его жертвенность. Но честь и бойкий нрав не позволял признать это. - Что Вы! - Узумаки не встал с колен, оттого любому бы показалось его положение унизительным бы. Да так, если быть честным, и было! Он пресмыкался, он падал вничь пред девушкой, чей статус и положение в обществе ни разу не соответствовали ему. Но Боруто было плевать: настолько сильно любовь его была велика. Любовь или же, как сказал бы кто-нибудь чуть поопытнее и постарше, необузданная, мальчишеская страсть, вызванная очарованием иностранного, девичьего лика, а также строптивым характером. Сын Султана не привык слышать отказа, особенно от девушек, особенно от таких молодых и прекрасных. Всё желаемое всегда было в его руках - даже чуть-чуть больше, чем желаемое. И в юношеском сердце никак не мог уняться ураган чувств, которые вызывала девчонка: - Вы стоите всех драгоценностей этой страны... Нет, этого мира! Ах, даже, если они есть, всех возможных миров! - Льстец! - горько усмехнулась брюнетка, но губы тронула какая-то усталая, почти признательная улыбка. Он ей, быть может, и надоел, но та горячность, с которой лились слова из его тонких, загорелых уст, то восхищение, которое наполняло его небесно-голубой взор не могли не задевать в ней каких-то потаённых чувств. Никогда ещё с ней не обращались, как с хрупким цветком. Вернее, наоборот! Вокруг неё, словно вокруг умирающей розы, отец строил руками служанок железный двухметровый забор, опрыскивал всё вокруг ядом, чтобы любое подошедшее существо умирало, но забывал, что и цветы от этого яда гибнут. А главное - гибнут без солнца, воздуха и просто свободы! Впервые кто-то был готов не защищать её от всего мира запретами, а идти с ней рука об руку, защищая от любых невзгод своей любовью. "Ах, нет, должно быть - иногда думала Сарада, пока пыталась пятый раз прочесть одну и ту же строчку древней книги, которая никак не усваивалась в её голове из-за нахлынувших мыслей: - Должно быть, отец меня любит. И так люди и проявляют свою любовь." Но в романах, коими иногда она занимала себя от невозможной скуки между различными учёными занятиями (только такая девчонка была готова заменять одни рукописи на другие и назвать это отдыхом!), писали о другой любви. Любви жертвенной, страстной, а самое главное - живой. Живости ни в одном углу этого тёмного, пропитанного злобой, обидой и одиночеством доме не было. И юная девушка привыкла. В отличии от других прекрасных дам, она не жила мечтами выйти замуж или лихими мыслями о свободе, нет... Молодая Учиха вообще никакими мечтами не жила. И понятие любви у неё было хромое - оно было тесно связано в её голове с понятием "обладать" или "властвовать". Получалась забавная цепочка: человек властвует над тем, что любит, и любит то, над чем властвует. Саске невольно взрастил в юной брюнетке эту мысль, и теперь у малютки попросту сносило голову (хоть она и не теряла особенного обладания над собой в такие минуты слабости) из-за совсем другого, такого инородного блондина и его ещё более инородной любви. Всё в нём было не так! Он был слишком смуглый для неё, слишком яркие у него были очи, слишком развязная походка, слишком сильная улыбка до чёртиков белоснежных зубов, слишком весел он был, слишком глуп и нагл, и любовь у него была до омерзения пышной, не такой, как надо. Он не в силах был обладать Сарадой - уж слишком она была строптивой -, а она не могла обладать правом его любить - уж слишком младший Узумаки был птицей не её полёта. И от таких обстоятельств у наследницы Господаря сводило голову, и что-то начинало сосать под ложечкой. Она отчаянно пыталась убедить себя, что не питала к настойчивому обожателю ровно никаких чувств. И получалось же! Но столь неведомые ранее ощущения заставляли её сердце легко трепетать, а что-то на подкорке сознания плакать. Это что-то было, наверное, совестью и здравым рассудком. Страшно было дать мальчику ложную надежду. Правда, ещё страшнее было - реально влюбиться. - Вы же знаете, - юноша слегка приблизился к ней, стоя на коленях, и Учиху передёрнуло от жалости. Должно быть, люди сумасшедшие, если рады, когда их влечёт любовь, ведь это приводит к тому, что человек вынужден падать так низко. К чёртям такая любовь! Девушка непроизвольно сделала шаг назад, что ни на шутку сначала расстроило блондина, но потом эта печаль превратилась в праведный гнев: - Во имя Господа, Вы всё прекрасно знаете! Вы нарочно мучаете меня, да? Вам нравится это? - Что нравится, Ваше Величество? - невольно покраснев от возможной правды, юная румынка высоко вздёрнула носик, всячески пытаясь предать лицу оскорблённый вид: - Я Вас не понимаю, и меня начинает это нервировать. Вы, в конце концов, в моём доме! - А Вы - в моей стране! - уставший от попыток заполучить сердце строптивой иностраночки, Боруто вскочил на ноги и с силой сжал в ладони испачканную чернилами дорогую перчатку. Когда эти слова пролетели эхом по комнате, шехзаде моментально пожалел о сказанном. Но отступать было поздно. Сжатые в кулак пальцы побелели от напряжения, а за упорством в глазах промелькнуло лёгкое сожаление. Но это было уже не важно для девушки, которая после сказанных слов стала ещё бледнее и мрачнее. - Я не выбирала, где и у кого мне рождаться, - нарочитая надменность и высокомерие появилось в её голосе. Блондин внутренне сжался от накатившего на него холода, который, как ему казалось, вот-вот начинал таять. Но теперь чёрные глаза не выражали ни одну эмоцию, сверкая, словно две больших чёрных пуговицы на бледном аристократическом лице. - А я не выбирал, кого мне любить! - с тяжёлым вздохом сожаления, усталости и паники прошептал Узумаки. Вина и горечь захлестнули его, отчего яркие глаза не могли скрыть боли и отчаяния. - А я и не выбирала, кто любит меня! Два один, юноша!        В тот вечер Боруто ушел ни с чем. Хотя, нет, это будет грубой ошибкой! Он покинул дом Господаря Валахии с маленьким, почти тлеющим угольком надежды, которую так бережно пытался заставить воспылать в своей душе. Сарада, прогоняя его из своей комнаты, призналась ему в том, что старший Учиха не выпускает её из дома, и тем паче не делает этого - когда только блондинистая голова оказывается в поле его зрения. Конечно, такая новость расстроила бы любого влюбленного, и шехзаде был бы не исключением, если бы ни но "но". Молоденькая барышня практически прямо сказала ему, что, (цитата, ведь слова возлюбленной Узумаки запомнил на всю оставшуюся жизнь) "присутствие Ваше меня отнюдь бывает и веселит, а в таком случае, до того момента, когда Вы теряете свою умную, но наивную голову от всяких низменных чувств (на слове "низменных" Боруто возмущением вскрикнул), я была бы ни чуть не против Вашей компании". Эти слова захватили разум молодого османа. Почти целых три дня он не положил ни куска еды в рот, ни выпил ни грамма спиртного и почти не спал. Но в конечном итоге в голове его возник новый план по завоеванию Сарады Учихи. Он был дешев и сердит почти до возмущения. Но оттого и обещал выстрелить. Кто-то как-то сказал, что раз гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Боруто находил этого кого-то весьма умным, а его слова - крайне подходящими. Если Саске Учиха не терпит нахождения шехзаде со своей дочерью, почему бы шехзаде не оказываться постоянно рядом с самим Господарем? Сказать, что юноша был в восторге от своего простейшего, и не очень понятного плана - ничего не сказать. Отступать было некуда.