Османский принц

      Лицо юноши зарделось от какого-то неведомого ему ранее смущения. Он глядел на отца с детской обидой, но причина тому была совершенно не детская. Честь и любовь - что может быть страшнее потерять первое из-за второго? Что может быть страшнее, чем быть поднятым на посмешище собственным отцом? Наруто, завидев реакцию сына, поспешил сбавить приговор, который вынес ранее. Он повернулся к любимой жене и дочери и ослепительно (впрочем, как и всегда) им улыбнулся. - Ты стесняешься, Боруто? Не надо. Любить, если я правильно помню, никогда не было зазорным, - султан ласково качнул головой в сторону двери: - Хината, Химавари, вы закончили трапезу? Я могу пожелать вам самых приятных снов? - Но я хочу побыть с тобой и братиком! - всхлипнула девочка, после чего её матушка, поднявшись на ноги, ласково взяла ее ручку, чтобы покинуть покои султана: - Мы так редко видимся!.. - Пойдем, Хима, - голос любимой жены султана был нежным, как пение самых прекрасных птиц. Она мягко улыбалась, хоть в глазах ее и была глубокая печаль. Никто, увы, никто не мог назвать её жизнь счастливой: да, бывшая Хьюга была из богатого рода, была любимой женой султана, родила ему двоих детей, но постоянно была вынуждена бороться с трудностями. С интригами, с ревностью, с одиночеством. Жизнь во дворце ни для кого не была сказкой: - Падишах устал. Им с твоим братом нужно поговорить наедине. - Но... - Мы с вами завтра с утра можем прогуляться в саду, - Наруто посмотрел на жену с огромной благодарностью и с тем обожанием, каким он всегда одарил эту и только эту женщину. Сколько бы наложниц ему не предлагали, сколько бы женщин он не видел, но ни на одну ему не хотелось смотреть, ни одну не хотелось любить или ласкать, кроме Хинаты. Полная противоположность ему - кроткая, тихая, очень степенная, брюнетка казалась многим стеснительной, скучной и неинтересной. Но за этими поалевшими от смущения щеками крылся огромный проницательный ум, а главное - чистейшая душа, которую султан не мог не любить. - Как прикажете, Падишах. И женщины, поднявшись на ноги, в глубоком поклоне удалились из зала. Юноша проводил мать и сестру тяжёлым взглядом, в котором не было ничего хорошего. Он глядел на них так, словно они только что бросили его на произвол судьбы или сделали что ещё пуще. Когда дверь покоев закрылась за последним евнухом, провожающим семью султана, сын и отец остались совсем вдвоем. В воздухе почти физически ощущалось неприятное, липкое напряжение. Боруто не глядел на Наруто, прожигая голубыми очами треклятый рахат лукум, стоящий на низком столике. - Ты не будешь есть? - бессмысленно спросил старший Узумаки, прекрасно зная, что его наследник менее, чем час назад, был на ужине с Господарем. Но сейчас даже ему, взрослому мужчине, было очень тяжело начать разговор в нужном русле. Жалость и насмешка - он мог бы так показать сыну свои чувства, но не хотел травм, обид и ненависти. Всю свою жизнь Наруто мечтал лишь о мире, который сумел восстановить в своей стране, но так и не получил его между собой и своим ребёнком. - Не хочу, Уважаемый...- пробормотал мальчишка, прекрасно понимая, что за фривольные словечки его могут даже наказать. Какая разница? Поругают сейчас или потом? Всегда найдут причину ткнуть носом в неправоту: - Я не голоден. - Послушай, - Султан тяжело вздохнул, решая, что юлить дальше было бы беспощадно и бессмысленно. Он снял с головы тяжёлый головной убор османов, а после сдержанным движением убрал короткие волосы, прилипнувшие из-за пота ко лбу: - Сарада... Ты же понимаешь, сын мой, что она не простая наложница? Что она не твоя игрушка, которой ты бы мог вертеть, как хочешь? - Отец, не Вы ли научили меня, - чуть раздражённо младший Узумаки вскинул голову, пряча за гневом еле скрываемую горечь: - Что, кем бы она не была, никакая девушка не заслуживает быть просто игрушкой в руках мужчины? - Я, - довольный ответом молвил мужчина. Несмотря на непослушание, мальчишка быстро схватывал простые истины, которых так не хватало даже взрослым людям. Душа... Да, душа у него была добрая! Несмотря на наглость и глупость. - И после этого Вы говорите мне такое? - Но, в таком случае, ты не усвоил моих уроков. - Как это? - вся краска схлынула с лица мальчишки, делая его похожим на покойника. Он очень не любил, когда отец указывал ему, в каких местах расходятся их мнения, и, тем паче, когда упрекал его за невнимательность к своим урокам, которые, если быть честным, младой наследник обожал. - Ты играешься, Узумаки Боруто, - внезапно правитель стал серьезным, нахмурив красивые золотые брови, напоминающие колосья пшеницы: - Ты залезаешь к ней в комнату, заигрываешь с ней при её отце, клянешься громкими словами, не осозновая их вес. Это тяжкий грех, сын мой, очень тяжкий грех. Особенно для того, кто уверяет, что данного греха не совершал. Для таких он тяжек вдвойне. - Я люблю её! - простонал Боруто, зарываясь пальцами в светлые волосы. Как же он устал! Ему ужасно надоело всем вокруг доказывать, что его чувства - не шутки, не игра, не временное увлечение. Все настолько слабо верили в серьезность юношеских намерений, что эти самые намерения крепли от каждого сказанного против них слова. Чем больше людей высмеивало его попытки любить, тем сильнее он мечтал доказать, что любит. Если раньше шехзаде и был готов признать, что, возможно, частично лукавит насчёт своей привязанности, то теперь ни на йоту не сомневался в ней: - Я готов взять ее в жены! И больше даже не взглянуть на других девушек! - Ты так юн, - буркнул падишах после короткой паузы, повисшей в воздухе. Он глядел на своего отпрыска с почти невозможным спектром чувств: от недоверия и насмешки, до уважения и любви: - Ты уверен в своих словах? Я ведь призову тебя к ответственности за них. Скушай что-нибудь, ради Аллаха, ты так похудел! - Отец, помогите, - османский принц внезапно повернулся к отцу и сел пред ним на колени, склоняясь к полу. Глаза султана невольно округлились из-за удивления. Чтобы его своевольный сын, да на колени? Чтобы хоть перед чем-то приклонился этот гордец? - Не надо, встань. - Не встану, пока Вы не ответите мне, что поможете! - прошептал Боруто, размышляя, сможет ли этим вечером сдержать слезы. Его тонкая, ещё совсем детская натура иногда брала вверх над его юношеским бесстрашием. Вот и теперь: он упал на колени перед своим же родителем только ради того, чтобы почувствовать поддержку родного, и чтобы получить желаемое таким, казалось бы, низким способом - мольбой. Разве так поступают султаны? Так поступают дети. Но этот путь был короче и проще остальных извилистых дорожек, по которым он весьма устал петлять: - Помогите обвенчаться с нею... - Обвенчаться? - Наруто почти рассмеялся. Такие слова казались страшно нелепыми в данной ситуации. Неужели после всех трудностей, после всех отказов, вместо того, чтобы сдаться, этот глупец пойдет так далеко? - Обвенчаться, прошу Вас! Сможет ли Вам отказать Господарь? - Ты серьезен, сын мой? - Как никогда. Старший Узумаки обессиленно спрятал лицо в ладонях. Что делать? Ах, как жалко, что рядом не было старого учителя! Он бы точно подсказал, как быть дальше. А теперь великий седьмой Султан остался один на один со своим сыном и с его любовными проблемами. Ни в одной книжке, которые Наруто терпеть не мог, не было ответа, как действовать, когда ребенок мается от любви, которая может довести государство до восстания. А в том, что Саске будет готов за дочь воевать, сомнений не было. Через, наверное, минуту раздумий, мужчина размяк: его напряжённые плечи чуть осунулись от усталости, лицо стало будто на несколько лет старше. Он положил руку на плечо сына, и ободряюще похлопал. - Я постараюсь помочь тебе... - увидев, как просияли глаза мальчика после этих слов, падишах поспешил развеять неизмеримое счастье, чтобы, в случае поражения, ему не было бы так горько: - Но тогда и ты поможешь мне. - Я? Вам? Как? Скажите мне только, - Боруто поднялся с колен, не в силах унять дрожь в голосе. Неужели свершилось? Неужели он будет счастлив? Счастлив с этой строптивой, невозможной девчонкой! Шехзаде ухватился за руку отца: - Я всё для Вас сделаю! - Дело серьезное, Боруто, - нравоучительным тоном молвил отец, побаиваясь, как бы его отпрыск от счастья не позабыл бы все возможные и невозможные правила: - Я собираюсь в военный поход. Ты поедешь со мной? - В военный поход? Аллах свидетель моим словам, я пошел бы с Вами в военный поход в любом случае! Я прошу Вас об этом уже ни один год! - После похода, Боруто, я поговорю с Саске.        Боруто Узумаки не считал себя дураком, даже если таковым и являлся. Да и излишнюю несдержанность он не считал своим главным грехом (скорее положительным качеством). Мальчик искренне верил, что именно эмоциональность и вера спасут когда-нибудь мир, хоть и примеров, кроме законов божьих, у него таких историй и не было. Но в тот вечер, выходя из покоев отца, он заволновался в своем уме. Какой идиот согласится идти на смерть, только чтобы потом получить какую-то метафизическую награду? Ах, точно... Боруто Узумаки согласится. Главный глупец из всех глупцов! И всё же блондин не унывал: у него было как минимум одна причина возвращаться домой - его любовь к Сараде. А ещё сотни других, которых можно было бы назвать общей "любовью к жизни". Зайдя в свои покои, мальчишка попросил его не беспокоить, хоть и прекрасно знал - во дворце одиночества и спокойствия не найти. Повсюду уши, повсюду глаза.        Он схватил чернила и бумагу, а потом торопливо сел у своего низкого столика. Через балкон, находящийся в его покоях, проникал тусклый свет луны. Служанка, зашедшая за ним, покорно стояла, понурив голову. Боруто даже не обратил на нее внимание, пока не услышал тяжёлый вздох. - Я же просил, - процедил сквозь зубы он, не соизволив обернуться на нарушительницу своего покоя: - Просил меня не беспокоить! Оставьте меня одного. - Шехзаде... - начала наложница, и от голоса этого все перед глазами Узумаки поплыло. Так страшно ему было оборачиваться! А ведь ещё чуть более, чем месяц назад, юноша бы обрадовался этой компании! Сумире, его давняя любимица, стояла смирно и как всегда утонченно. Нежный, высокий голосок (именно таким, должно быть, и пели древние богини язычников) ее, несмотря на тихость, будоражил: - Хината Султан запретила оставлять Вас одного. Попросила следить, чтобы с Вами ничего не случилось. Раздражение. Почему именно оно так ярко вспыхнуло в груди шехзаде? Именно сейчас он почувствовал, что слишком приторный и высокий у нее тембр, что она излишне услужливо прячет глаза. К чему эта глупая скромность, когда ты почти любовница? Внезапно, а Боруто было даже немного стыдно за эти мысли, юноша вспомнил спокойную, гордую и красивую брюнетку. Какой же другой она была! Какой смелой, какой утонченной, несломимой. Какая же каменная воля была в её тонкой душе... И сейчас на бумаге были готовы расцвести дифирамбы. - Сумире, выйди, пожалуйста. Я хочу побыть один, - он сказал это как можно мягче, боковым зрением поглядывая за наложницей. Та заметно погрустнела, но постаралась сдержаться: - Я хочу написать письмо, и для этого мне нужно одиночество. - Вам помочь написать? - тихо промурлыкала девушка, не подумав, что письмо личного характера. Узумаки хотел было среагировать сдержано, но вспыхнул от настойчивости, которая легко выводила в такие минуты балованного мальчишку из себя. Никто не смел быть такой упрямой с ним, никто!.. Перед глазами снова всплыл образ молодой Учихи, и оттого к злости прибавился стыд. - Сумире, я уже попросил - уйди. - Но... - наложница открыла было рот, но моментально закрыла его обратно. В глазах стояли слёзы, которые она даже не думала скрывать, ведь они обычно моментально действовали на сына султана, но сегодня всё было бесполезно. Она знала - не будь письмо личного характера, он бы поделился им с нею или даже бы попросил прочитать. В глубоком поклоне Сумире вышла.        Боруто... Да и никто другой тогда ещё не мог догадаться, что этот вечер станет роковым для всех. Именно ужин да отправление в поход и стали точкой некоторого невозврата. Но в ту ночь всем было невдомёк, что будет дальше. Первые ступеньки лесенки в будущее были построены, но шли ли они туда, куда планировалось? В один жаркий день разбилось первое несчастное сердце - малышка Сумире плакала, и плакала долго: она искренне любила будущего падишаха, и совершенно не понимала, в чём была её вина. И - увы! - далеко не у каждого, даже самого ужасного события, есть виновный. Как редко везёт людям - полюбить, и полюбить взаимно, но как легко это всё разрушить, даже не ведая об этом.        "Моя милая yabancı! Самая яркая звезда на темном небосклоне! Пишу Вам, любовь моя сердечная (позвольте мне вольность называть Вас так хотя бы здесь, на бумаге. Ах, я почти вижу, как вспыхнут у Вас от злости и смущения щеки, когда Вы прочтете это. Как дрогнут губы, которые я так мечтаю поцеловать...) второпях, посему простите, коли письмо выйдет не таким прекрасным, каким Вы заслуживаете. Мне бы хотелось рассказать Вам всё то, что Вы сейчас прочтете лично, но - Увы! - судьба распорядилась иначе, на всё воля Аллаха. Я не успею сказать Вам всего этого в ближайшее время. Да и что лукавить? Вы бы все равно не стали бы меня слушать, даже если бы смогли!        Столько бед, столько препятствий на пути у нашей любви (позволю себе назвать ее нашей), что иногда я впадаю в отчаяние. Редким вечером я не подумаю о Вас, а подумаю о нашем с Вами будущем, моя yabancı, и тогда самые мрачные мысли не выходят из моей головы. Все против нас - наше происхождение, наша вера, наши родители, да даже, как иногда мне кажется, сами Вы. Но, поверьте, если есть на свете человек, который не боится никаких трудностей - то это я! И, как бы не была тяжела дорога, от слов своих я не откажусь. И, когда я объяснил Вам свою мотивацию, пора перейти к самой сути письма, верно?        Я вынужден покинуть Вас, Госпожа моего сердца. Но, клянусь Вам, я покидаю Вас не навсегда! Сейчас мне особенно горько от разлуки, поскольку я наконец сумел побороть обстоятельства... Я был уверен, что в одном шаге от нашего с Вами будущего!.. Увы, святая вера зовёт меня, как будущего Падишаха и порядочного мусульманина, на войну с неверными, и я почту за честь поучаствовать в военном походе. Сколько он займет? Два месяца? Полгода? Несколько лет? Я не знаю, честно! И я боюсь... Нет, не подумайте, не смерть меня страшит. Я уповаю на удачу и уготовленное мне счастье. Да и смерти нет, пока жива душа, а душа будет жить, покуда в ней жива любовь. Вам, должно быть, невдомёк, что это значит?.. Я буду жить вечно, моя любимая Сарада, поскольку моя любовь к Вам никогда не иссякнет!       Пообещайте только, моя милая yabancı, ждать меня? Я не смогу надеяться на вечность Вашей души, так как мне неизвестны Ваши чувства ко мне, почему постараюсь вернуться живым. Как видите - я живу, ради Вас, но, поверьте мне, даже погибель из-за Вас будет для меня усладой! Вам ли не знать, какую Вы имеете власть над человеком, который, возможно, в будущем, возможно (коли не буду посещать в укромной земле из-за Вашей немилости), станет символом этой самой власти? Прошу Вас, ждите! Ждите, и тогда я, даже если мне выколят глаза, найду дорогу домой, и доберусь до Вас, даже если мне отрубят ноги, чтобы носить Вас на руках, даже если этих самых рук я лишусь!

Ваш покорный слуга, Боруто Узумаки"

      Сарада вздрогнула, когда служанка принесла ей письмо, написанное на тонком листе бумаги. Несмотря на позднее время аристократка даже не начинала готовиться ко сну: она опять зачиталась. Книги Учиха обыкновенно брала из кабинета отца, пусть это больше и походило на похищение без разрешения. Саске не бранил за подобное дочь, поскольку и сам был падок на знания, коих главный оплот находился именно в библиотеке Господаря в его комнате. Вот и сейчас брюнетка читала какую-то книгу, в которой описывалась природа, небожители, путь и ничего такого осмысленного, чтобы на самом деле заставило девушку внимательно читать. Все мысли Сарады - увы, как бы она не пыталась скрыть! - были сейчас в том саду, где она впервые повстречала отвратительного невежду. Сейчас её юную голову не покидала одна мысль: "Что такого этот сударь нашёл в ней?" Как бы румынка не крутилась перед зеркалом, она (при невозможности отрицать, что матушка-природа одарила единственную наследницу Валахии очарованием) не могла понять, что так въелось этому мальчишке? У кого-кого, так у него таких, как его иностраночка, были сотни! По крайней мере, сама иностраночка считала именно так. Но письмо, написанное дрожащей рукой, заставило Учиху оторваться от увлекательных размышлений. Бумага пахла невкусными османскими чернилами, какими-то орехами и чем-то таким, у чего не было прилагательного. Должно быть, этот чуть сладко-терпкий, немного отдающий песком и горелой травой запах принадлежал самому Узумаки. Строгое лицо не дрогнуло, как бы не тряслись руки. Девушка прочитала все откровения, а потом сложила письмо в несколько раз и... сожгла над свечкой. Её чуть пылающие от смущения щёки были плохо заметны в темноте комнаты. - Как опрометчиво, - прошептала Сарада, отдёрнув руку от догорающего листа бумаги: - Отец бы заметил, что мне что-то пришло... Не хватало ещё подпитывать слухи. - Госпожа, - молвила служанка, глядя на аристократку спокойно, совершенно не запуганно: - Гонец просил передать ему лаконичный, но моментальный ответ. - Ответ... - Учиха поджала губы и выглянула в окно. Чуть за кустами прятался человек в форме янычара, которого прислал шехзаде. Она криво улыбнулась: - Он его получит... Когда вернётся. Живым.