Османский принц

      Собрание закончилось поясным поклоном государю. Все чиновники стали медленно выходить из зала, и Боруто с волнением, присущим только людям подобного склада (вечная торопливость, оживлённость, волнение), стал вглядываться в толпу. Среди этих совершенно неинтересных для него людей был один единственный, привлекающий его внимание. Мицуки Саксонский, подобно змее, удивительно ловко просачивался к выходу, избегая столкновения с кем-нибудь, кто бы мог высказать ребёнку всё недовольство его родителем. Шехзаде пришлось изрядно постараться, чтобы догнать его хотя бы на улице. — Подожди! — чуть запыхаясь восклинул Узумаки, поднимая вверх руки: — Мицуки, да постой же! Удивлённый саксонец остановился и обернулся на наследника. На бледном лице появилась слабая, но приветливая улыбка. Он низко поклонился, не забывая о правилах приличия даже в тот момент, когда будущий султан бежал за ним несколько минут. — Шехзаде? — Мицуки лукаво наклонил голову набок, будто оценивал стоящего пред ним мальчишку. Но манеры взяли над ним вверх, и он чуть склонил голову, сосредотачивая всё своё внимание на ботинках собеседника: — Я чем-то могу Вам послужить? — Послужить? — удивился Боруто. Он был уверен, что почти наглый саксонец будет вести себя развязно, когда рядом не будет взрослых. Но тот в свою очередь разговаривал с ним так серьёзно, будто видел в шехзаде реальную политическую фигуру. От этого уши османского наследника чуть покраснели, невольно выдавая плохо скрываемый восторг. Он протянул гостю руку, дабы скрепить их ладони рукопожатием: — Нет. У меня нет к тебе никаких просьб или поручений. — Но… — Я догнал тебя лишь потому, что лично хотел с тобой познакомиться. Мицуки осмелился снова поднять свой змеиный взгляд, и дыхание у младшего Узумаки перехватило от восторга и некоторого предвкушения. Любой шаг этого юноши казался ему страшно интересным, новым, необычным. Теперь саксонец уже глядел на него не лукаво, а скорее (что дико льстило) отвечал ему взаимным интересом. Тонкие губы, по цвету почти сливающиеся с чуть сероватым лицом, растянулись в улыбке. Что это улыбка означала? Боруто не знал, но мечтал выяснить. — Вы мне льстите, Господин Шехзаде, — гость протянул ему в ответ свою руку плавным движением. Ладонь у него оказалась почти по-женски мягкой, явно редко этот человек держал в ней меч или иное оружие. Чем же он занимается? Его отец, поговаривают, врач… — Эти взрослые вели себя с тобой очень грубо, — честно молвил шехзаде, не осмеливаясь разорвать рукопожатие. Какими они были разными! Но как на каком-то странном, невиданном уровне души молодого Узумаки его тянуло к этому странному юноше! — Это нормально. — В каком же месте это нормально? — османский принц сощурился, с негодованием повышая голос. Вот чудак! Перемена в поведении Боруто так позабавила Мицуки, что тот невольно заулыбался, чем вызвал ещё большую хмурость на лице своего нового знакомого: — Я сказал что-то смешное? — Нет-нет, мой господин… Как это «господин» было сказано! Без насмешки, без упрёка, без всего того, что обычно заставляет неопытных молодых людей краснеть, смущаться и заикаться. Но отчего-то сын султана почувствовал, что прямо сейчас ему срочно нужно отвернуться или хотя бы отпустить эту чертову мягкую ладонь! Казалось, словно саксонец вовсе не знает, как общаться с людьми его статуса. Но нет! Шехзаде своими глазами видел, как этот странный гость низко кланяется, глядит в пол, как ловко угождает на заседании. И эта удивительная интонация, с которой прозвучало это вежливое обращение, лишь доказывало первоклассную манеру поведения. Что же в этом слове было особенного? Боруто не знал. То ли властность, с которой прозвучали эти слова, то ли смелость, то ли наоборот — почти добрая почтительность. Кто ты, Мицуки Саксонский?       Боруто рос подобно самому нежному растению, которое выращивают в теплице. Он не привык знакомиться с людьми, которые жили бы в иной обстановке: без такой любви, без средств, без тысячи прислужников и постоянного внимания. Именно посему юная Учиха, такая гордая, такая далёкая от османского понимания прекрасного вызывала в шехзаде целую бурю эмоций и огромный, почти детский интерес. Но даже её хмурый лик бледнел в его глазах по сравнению с саксонским сыном. Узумаки не знал (да и откуда ему, принцу, знать это!), что поведение Мицуки точно, словно зеркало, отражало жизнь, которую он прожил. Его отец с детства научил его жить по тем заповедям, которые казались бы любому человеку кровожадными.

«Слушай же, сын мой, кровь и плоть моя, которая останется жить даже после моей кончины. Ты родился в поздние годы моей жизни и, — я не верю ни в одного святого, но пусть будет это милостью госпожи удачи! — за все это время я уже набрался опыта. Избавь меня от повторения банальных истин: ты и сам знаешь, кого плодить надо, а кого не надо, да и кому сдались однодневные кумиры. Но услышь же одно — бей врага своего или, может быть, друга, во сне, пока чувства его притупились. И помни, что сон может быть как физическим сном, так и духовным, когда из-за всевозможных высокий, наивных побуждений бдительность людей спит, как младенец.»

       Мицуки вырос среди тех, кому до него не было никакого дела. Пользуясь этой свободой, юноша без имени, зато с имениями, учил и впитывал то, что хотел. У него не было иных учителей, кроме отца и несправедливой старушки-жизни, которая подсказала ему слушать все сделки и темные дела, которые только обсуждались в темном доме. Саксонцу пришлось рано вырасти, чтобы его светлую голову наконец заметили. Его до ужаса смешил Боруто, который не вырос до сих пор. — Я просто привык, — Мицуки наконец отпустил руку, разрывая рукопожатие, и шехзаде почувствовал, как снова смог спокойно вздохнуть: — Я искренне сожалею, что Вы познакомились со мной в тот момент, когда меня пытались задеть и унизить. Должно быть, я Вам запомнюсь именно этим происшествием. — Ох, нет! — Боруто встрепенулся, напоминая этим маленькую, пёструю птичку, которая, услыхав незнакомый ей звук, расправляет крылья: — Ты запомнился мне отныне, как удивительный собеседник и самый долгожданный гость. — Чем я заслужил это? — Мицуки, ты не хотел бы посетить со мной сегодня наш сад? — проигнорировал Узумаки, чувствуя, что ответ, пробный: «из-за своей непохожести» будет расценен грубым или вообще оскорбительным. В лучшем случае саксонец попросту высмеет его, а этого стерпеть принц не смог бы. — Сегодня? Нет, простите, мой шехзаде, — саксонец опять поклонился, но в невозмутимой интонации его голоса проскочило то самое удивление, которое Боруто попросту мечтал услышать: — Сегодня у меня очень важное дело. Но могу ли я надеяться на Вашу милость в другой день? — Конечно можешь! Тогда, до встречи?       Шехзаде невольно благодарил Аллаха за отказ молодого гостя. Всё-таки, сегодня у него у самого было множество дел, и откладывать их ему никак не хотелось. В первую очередь принц посетил свою матушку и сестрицу, подарив Химавари лук, сделанный им в дороге. Ему было прекрасно известно (он был наивным дураком, но не глупым!), что никто не позволит дочери повелителя иметь при себе такое опасное оружие, и, тем паче, — никто не научит её им пользоваться. Но Боруто искренне надеялся, что самостоятельно обучит навыку стрельбы свою маленькую госпожу, которую любил, как только старший брат может любить младшую сестру, и хотел защищать, как только храбрый воин может хотеть защищать прекрасную деву. Хинате Султан же он подарил наилучший подарок, который только мог дать: он приехал живым, поцеловал её нежные руки, вытер пальцами слёзы с её прекрасных светлых глаз и позволил обнять, и усыпать себя молитвами. После выполнения семейного долга, младший Узумаки поспешил увидеться с сыном Паши Шикамару, который всё это время воевал в священной войне в соседнем гарнизоне. Словно братья обнялись они, будто и не было меж ними разницы: ведь один был господином, а другой — его прислужником. И когда со всеми любимыми своими Боруто повидался, настала очередь той, что, пусть самому ему об этом не было известно, ждала его с замиранием своего смелого, девичьего сердца.       Боруто, словно подгоняемый тысячью гончих собак, бежал вниз по каменным лестницам дворца, прочь из своих покоев. Несмотря на палящее солнце османов камень, остававшийся в тени высоких крыш, был прохладным и почти скользким. Он бежал, подогреваемый лишь одной мечтой — поскорее оказаться в поместье Учих, поскорее увидеть строгие чёрные глаза, поджатые бледные губы. Этот глупый, но смелый мальчишка искренне надеялся, что, после всех разлук, он увидит за стеной холода и безразличия огонёк взаимности, тепла и любви. Поэтому он не слышал грохота, с которым сбегал по ступеням, и не обращал внимания на косые взгляды сторожевых янычар и проходящих мимо евнухов. Оказавшись у широкой и высокой двери, ведущей на улицу, Узумаки поскорее выскочил из дворца. Но, как бы ни была высока его рассеянность в такие минуты, шехзаде не просто так славился своим умом. Увидав странную повозку у левого крыла дворца, Боруто остановился, оставаясь в тени крыльца. В чём же был его повышенный интерес к данному экипажу? Всё было просто: карета остановилась на том самом месте, где ещё четверть часа назад наследник болтал с Мицуки Саксонским. Тот, к огромному удивлению османского принца, до сих пор был там, и болтал с человеком, который выглядывал из-за штор экипажа. Ещё больше мальчишку поразил тот, кого он узнал в хозяине повозки. Это был Саске Учиха, который вместе с остальными чиновниками крайне быстро ретировался после заседания Дивана. Он говорил спокойно, чуть улыбаясь, и Мицуки отвечал ему ответной приветливостью. Буквально через пару минут, в течение которых Узумаки наблюдал за странной картиной, перед саксонцем открылась дверь, и он, следуя приглашению, забрался внутрь повозки. Она умчалась прочь, поднимая за собой клубы привычного восточного песка и пыли. Какие дела в доме Господаря были у этого Мицуки? Почему Учиха был с ним так спокоен и приветлив? Столько вопросов, но где ответы? И было ли вообще разумно сейчас идти в гости к Сараде и Саске? Шехзаде почувствовал, как его голова дурнеет. Столько часов под палящим солнцем, душное помещение Дивана и все страсти утомили молодого принца. Боруто ещё немного постоял на крыльце, пока не почувствовал, что его одолевает слабость. Он плохо помнил, как кто-то из слуг позвал его, а потом почти на руках довёл до покоев, в которых юноша наконец принял горизонтальное положение, и почти сразу провалился в сон. Последняя более-менее крепкая мысль в его голове была даже смехотворной.

«Я слабак и трус! Мне следовало попросту догнать повозку!»