Османский принц

      Боруто с трудом смог открыть свои глаза, с огромным удовольствием отмечая, что просыпаться под родным солнцем Османской империи намного приятнее, чем под поднебесной неверных. Царские покои были залиты теплым светом, который создавал ощущение, будто каждый предмет в этой комнате был покрыт золотом. Сколько он проспал? Наверное, пару суток. Главное, чтобы никто не начал волноваться из-за его длительного отдыха. Служанка, стоявшая в тени комнаты, поднесла к его ложе графин с холодной водой и деревянные миски с фруктами на серебряном подносе. — Тен-тен, — младой Узумаки с жадностью приложился к кувшину, а потом благодарно вернул его в руки служанки. Красивая женщина приняла его, присаживаясь в коротком поклоне, будто он вернул ей не графин, а отдал хотя бы одну сотую своего богатства: — Сколько времени я спал? -Два дня как, мой господин. Но, не волнуйтесь, — на тонких губах заиграла приветливая улыбка, которая много лет вызывала спокойствие и умиротворение наследника. Именно по этой причине эта служанка с его детства прислуживала ему: — Все знают, что Вы устали во время похода, и никто особенно не переживает. — Прекрасно! — шехзаде, удовлетворённый лаконичным ответом, упал обратно на мягкие подушки, вдыхая полную грудь пыльного воздуха: — Скажи мне, а были ли письма какие мне? — За эти два дня? — Да я тебя умоляю! За все то время, пока я в походе был! Кто-нибудь писал что-нибудь? -Писали, господин, писали, — Тен-Тен удалилась в глубь покоев и дошла до деревянного стола. С него она взяла пять-семь свитков и отнесла их Боруто. Тот, словно в припадке из-за восторга, начал осматривать каждый из них, пытаясь понять, от кого данные сочинения. Один от учителя… Приятно, но, наверное, Конохамару просто задал ему дополнительное задание. Другой — список новостей, которые ему учтиво присылал Яманака. Видно, надеялся, что тот ознакомится с ними, прежде чем идти на совет. Иной… Юноша не смог сдержать пугливого стона. Сумире написала ему длинное письмо, содержание которого шехзаде прекрасно понимал. Что-то о безграничной любви и преданности. Нет, ему нужно было другое письмо! Нужна была другая любовь, другая преданность! Но среди всех свитков (А Боруто проверил несколько раз) так и не оказалось даже записки от его иностраночки. На минуту принца охватила та слабость, которая охватывает людей не во время болезней, бессониц или тренировок. Его охватила та слабость, которая душит человека, которому никак не отвечают взаимностью. Того самого, которого постоянно обманывают. — Больше точно ничего не пришло? — спросил Узумаки и сам невольно поразился себе. Ни разу его голос не дрогнул, а интонация, с который были эти слова сказаны, была почти скучающая. — Нет, мой господин… Только если перехватили… — Я понял, — Боруто властно махнул рукой (как было написано ранее — в его жестах нередко проглядывалась та властность, которую люди иногда не замечали из-за беспечности и весёлости характера), и служанка мгновенно присела в поклоне, пятясь от кровати. Она не поднимала глаз, но внимательно слушала дыхание молодого господина. Оно было ровным, чуть ускоренным — то бишь, почти агрессивным. Но то, что шехзаде за те месяцы похода немало вырос, уже не было более загадкой. Внезапно периферийным зрением Тен-тен заметила, что наследник сбросил ноги на пол и начал одеваться. — Куда Вы, шехзаде? Вы разве уже поправились? — Мне срочно надо к отцу, — все также беспечно, скрывая истинное волнение, ответил Боруто, еле дрожащими от остатка усталости руками застегивая кучу пуговиц на рубахе. — Но… — Тен-тен Хатун, — внезапно остановился младший Узумаки. Служанка попросту была готова поклясться в том, что сейчас он улыбался, несмотря на то, что она не видела его лица: — Взгляни на меня, Тен-тен Хатун! Ты же видела меня, когда я был ранен, когда болел, лечила меня в детстве и отрочестве. Ну разве я сейчас болен? Я здоров, как бык! Тен-тен невольно не смогла скрыть улыбки. Как бы ни рос шехзаде, как бы не взрослел, какие бы трудности не падали ему на плечи — он все смеялся и улыбался. Чиновники могли называть это наивностью, глупостью, до сих пор летающим в голове ветром — как угодно. Служанка, которая служила его матери и потом начала служить и ребенку, прекрасно понимала, что его улыбки — так или иначе показатель мужества. Потому что далеко не каждый самый сильный воин, который победит любого, сможет заставить себя в тяжкий период своей жизни улыбнуться. А их юный принц, казалось, попросту не мог потерять этот дар, не мог забыть, что такое проявление своей милости. Но, к сожалению, в этот раз она была вынуждена его разочаровать. — Я знаю, господин, ведь нет никого, кто быстрее Вас встаёт на ноги, — Тен-Тен на всякий случай ещё раз присела в поклоне, словно подтверждая свои слова: — Но наш Великий Султан сейчас занят. — Занят? — Он принимает послов из Вены. Боруто не сдержал разочарованного вздоха, с которым он опустился на кровать. Шайтан бы все это забрал! Младший Узумаки на минуту почувствовал, как им овладевал гнев. Гнев праведный, смешанный с искренней детской обидой, которая появляется в душах людей только в случае страшной несправедливости. Как же ему хотелось ворваться в кабинет отца, напомнить, что обещания нужно выполнять!.. Но тот гнев, охвативший его на пару мгновений, внезапно утих, оставляя в душе шлейф горечи и пассивной злобы. Как же шехзаде мог позабыть? Ещё во время военного похода он осознал, что для людей материальные ценности (территория, золото, короны, души населения — не важно) намного важнее духовных. Любой предпочтет добычу славе победителя, любой предпочтет драгоценные алмазы простой и сердечной любви. И, конечно, сдалась Великому падишаху любовь его сына? — Принеси мне бумагу, перо и чернила, пожалуйста. — Вы… — Неси, Тен-тен. Я быстро закончу, и ты отнесешь эту записку повелителю. Перо достаточно легко скользило по бумаге, да и Боруто не больно занимал себя потугами делать почерк красивым. Так что же было в сей записке? Ничего слишком дерзкого, но и смирением данные строки не пахли. Сын благодарил отца за поход и прямо напоминал, что влюблен в одну поданную Румынии. Он не забыл упомянуть, что уже давно мечтает взять ее в жены и надеется на помощь отца, на которую только может рассчитывать его непутёвый, но верный шехзаде. — Отнеси это, — Тен-тен, — спокойно молвил Узумаки, протягивая небольшой клочок (пусть Падишах не гневается на него за неаккуратность!) бумаги, свёрнутый пополам. Та в волнении взяла его, но противиться не стала. Да и не могла вовсе! Когда служанка уже подумывала, что наследник ляжет обратно, тот только пуще начал собираться. — Но… Господин, Ваш отец…- договорить она не успела, так как ее прервал почти весёлый голос ее молодого господина. — Я не к отцу, Тен-тен Хатун. Будь покойна.       Стамбул, по которому Боруто уже успел соскучиться, весь шуршал, бежал и шумел, словно огромный улей ос. Все они — у мальчишки и не было сомнений, — на самом деле работали, как единый механизм, на благо Османской империи, великой и ужасной в своей могуществе. Властители полуметра сменяли друг друга, их сыновья убивали братьев, жены теряли детей, но государство продолжало жить и работать без остановок. Каждый стремился продать свои услуги, товар, каждый старался найти себе то самое место под палящим османским солнцем. Ведь в плохом случае любого ждало либо забвение, либо ранняя смерть. По одной из улочек этого города шел высокий юноша, не узнать в котором шехзаде было сложно. Но теперь лукавство, коим было полно его лицо, сменилось на какое-то добродушие, присущее взрослым людям. Яркие улыбчивые глаза стали сиять чуть тусклее, словно их заволок дым стрелковых выстрелов янычар. Любой торговец мечтал ему что-то продать, но Боруто не слушал, быстрым шагом покидая заполненные улицы, чтобы поскорее попасть туда, где жило его трепетное сердце.       Дом Учих встретил Узумаки обыкновенной мрачностью и тяжестью, но теперь подходящий юноша чувствовал какое-то облегчение, покидая шумные части города. В этот раз к поместью он шел через небольшой лесок, наслаждаясь спокойствием, которое ранее попросту не мог вынести. Когда до поместья оставалось не более сотни шагов, шехзаде… Да так попросту не могло быть! Он снова увидел карету Господаря. Только теперь около неё носились служанки, что-то убирая внутрь. Боруто остановился у широкого дерева и вновь приготовился следить за людьми, которые с каждой минутой всё более и более казались ему подозрительными. Вскоре из запасной двери, выходящей на сад Учих, показались три фигуры. Мицуки шёл рядом с Саске, который вёл под руку свою молодую дочь. Сердце у османского принца ушло в пятки, когда он, пусть даже издалека, увидел свою любимую. Как же больно ему стало в этот момент! И не столько потому, что он видел её, но не мог подойти, сколько из-за выражения её прекрасного лица. Большую часть гордого лица закрывал тёмный платок, спадающий с её чёрных волос. Он был достаточно длинным и концы его так закрепили, чтобы они скрывали нос и рот yabancı. Из-за игры света солнечных лучей, редко проглядывающих сквозь заволокшие небо окраины столицы тучи, её лицо казалось совсем уж мёртвенно-белым, таким, словно и не Сарада держала отца за локоть, а вместо неё это было её остывшее тело. Весь наряд невольно напоминал какой-то страшный траур, будто оплакивание кого-то или чего-то. И для Боруто такой лик его прекрасной госпожи сердца навсегда запомнится смертью дикого огня в её глазах. Глаза! Это всё, что не было скрыто платком! И чёрные очи эти были ныне не полны той смелости, той строптивости. В них затаился… юноша почувствовал дрожь в ногах. Гнев? Да, это был он! Такой взгляд бывает у затравленной лани, когда за ней бегут борзые. Но, самое интересное, что среди гнева и почти животного страха не было безысходности. Как будто младая лань ещё верила в свое спасение. Мицуки Саксонский и Господарь о чем-то говорили, но Боруто почти не слышал их разговора. Он проследил, как гости из Румынии садятся в карету, давясь от своего бессилия. Что этот наглый юнец мог сделать? Как помешать? Повозка умчалась в сторону леса в совершенно неизвестном Боруто направлении. Подталкиваемый каким-то желанием хоть что-то узнать, наследник вышел из своего укрытия и побежал к одной из служанок, которая ещё не успела войти в дом. Как там её звали? Кажется, Анко? Да, шехзаде помнил её ещё со времён, когда он был уважаемым гостем в поместье угрюмого Господаря. — Прошу, постойте! — будущий султан аккуратно коснулся плеча служанки, и та (к его огромному удивлению. Видно, после жизни в этом доме у её уже не осталось сил вздрагивать или пугаться) отреагировала неимоверно спокойно, будто ожидала его появления здесь. — Чем могу послужить? — Куда уехали Госпожа и Господин? — откровенно и «в лоб» спросил мальчишка, прекрасная понимая, как дороги сейчас минуты. Ведь Анко могла попросту уйти, и никакой информации более он получить бы не смог. — Не знаю, на кой Вам сдались данные сведения… — на мгновенье глаза женщины нехорошо блеснули, и Узумаки подумал, что она ничему его не расскажет. Но сразу после служанка взволновано всплеснула руками: — Ваше дело. Госпоже просто не здоровится в последнее время. Вот Господарь и вывозит её на свежий воздух. Подальше от пыли и шума. — Что с ней? — не скрывая волнения, спросил Боруто. Только не это! Неужели его прекрасная иностраночка заболела? Смертельна ли эта болезнь? Может ли он как-то ей помочь? — Почём мне знать? — отмахнулась от него Анко, но, видя неподдельный страх в глазах красивого юноши, всё-таки решилась ответить на его странный допрос: — Раз будет на то воля Аллаха, то она поправиться. Не изводите себя по пустякам. — Кто с ними был? — Настойчивость для мужчин, конечно, не порок, но знайте меру, юный Господин! — с гневной усмешкой ответила ему пухлая женщина, а после пошла к поместью, оставляя позади себя ошарашенного османского принца (впрочем, а было ли ей известно, кого она отчитывала?): — Этот молодой человек — их почётный гость и… -И? — И, знаете, что? Идите с миром, Господин. Приходите в другой день, сейчас Вам тут делать нечего.       Боруто больше ничего не осталось, как пойти домой. Но он точно знал, что явится в этот проклятый дом в другой день, пусть даже ему будет мешать вся империя! Юношеское сердце изнывало от незнания, от любви и разлуки. А ещё больше — изнывало от вины. И от неё он попросту не знал, куда деться! Всю ночь шехзаде проворочался в постели, браня себя за свои ошибки, которых он не совершал вовсе. За то, что оставил любовь свою, за то, что не проведал её лично перед походом, что не остановил повозку и не вызвал нормального лекаря. За все грехи земные мальчишка ощущал груз ответственности! Заслуживал ли он такого самобичевания? Ни в коем случае. Но сердцу не прикажешь! Потому, как только солнце взошло, Узумаки покинул свою нагретую постель и отправился к дому Учих.        Что-то сразу показалось в ауре такого привычного, почти надоевшего здания не то. Это что-то он чувствовал на чисто невербальном уровне, не в силах объяснить или описать. Вроде, все на месте: и высокая калитка, и цветочная лоза, обвивающая высокий забор (с перерыгивая которого, забавно, и началась эта история), те же позеленевший от времени тропинки. То же блестящая от ухода крыльцо, белоснежные перила и окна с широкими подоконниками, на которых висели чистые шторы. Везде, кроме как на одной комнате, которая явно пустовала. Сердце Боруто испустило страшный по силе удар. Он помнил это окно! Почти полгода назад он спрыгивал на него с окна этажом выше! Он глядел через эти зановески на отца и дочь! Нет, нет, не может быть! — Уважаемая! — Боруто, совершенно позабыв о самых простых и базовых нормах приличия, размашистым шагом подошёл к служанке (кажется, в этом доме действительно не было ни одного мужчины, кроме Саске), которая аккуратно обрезала разросшийся на пару сантиметров куст вьющейся розы у ограды: — Позвольте мне узнать, куда делись хозяева этого дома? Я чувствую, что вчера они не на прогулку отправились? — Помилуйте, Господин, — девушка отвечала ему учтиво, даже почти трогательно, но сейчас это мало волновало шехзаде: — Они на прогулку поехали. — Да что Вы! — с горькой насмешкой уточнил наследник который сейчас со стороны мог показаться совсем взрослым юношей. Пожалуй, любой, кто не знал его лично, посчитал бы единственного сына султана властным, самолюбивым, самоуверенным и даже красивым мальчиком: — А я очень настоятельно прошу Вас сказать мне правду! — Но это… — Не врите! — Младший Узумаки чувствовал, что голос его для него самого не узнаваем. Такой смелости, но в тоже время грубости он не слышал у себя в интонациях никогда. В какой момент пришлось так повзрослеть? Или как называются данные изменения? Будет ли он горд собою или сам себе противен окажется? И, главный вопрос, появление в голове которого почти рассмешило принца: А гордился бы им сейчас его собственный отец? Решительные голубые глаза на момент потухли, но после разгорелись только сильнее: — Комната Госпожи пуста. Что с ней? — Да как я имею право… — Да вот как-нибудь уж поимейте это Ваше право! Вы хоть понимаете, кто перед Вами стоит? Кого Вы обмануть пытаетесь? — Того, кто прямо сейчас разочаровывает свой народ в своей будущей кандидатуре, Уважаемый Шехзаде, — раздался уже знакомый голос, из-за которого разгневанный юноша резко, словно по щелчку пальцев, остыл. Анко во время спора успела выйти из дома и стояла на крыльце поместья в позе, из-за которой чем-то напоминала курицу, защищающую своих птенцов. Лицо ее выражало крайне мало эмоций, но ярче всего Боруто видел в этих немолодых чертах злую насмешку, разочарование, усталость. — Я…- начал он, но отчего-то был не в силах вымолвить ни слова. Словно его пристыдили, унизили, доказали неправоту. Хоть эта женщина, эта прислуга ничего ему ещё не сказала. — Вы? Да, Вы, Господин Шехзаде. И Вы зря явились сюда вновь, если считаете, что можете приходить в чужой дом и командовать здесь, — Анко движением руки подозвала к себе испуганную служанку, которая сразу же бросила свое нехитрое занятие и отошла от будущего правителя на почтительное расстояние. Все остальные девушки, которые стали свидетелями этой сцены, присели в неглубоких поклонах, склонив головы. — Этот дом находится на территории Империи. — Но кто Вам сказал, что он подчиняется ее законам? Во рту у мальчишки пересохло, а лицо его, вечно улыбчивое и приветливое, было в эту секунду холодное и бесстрастное, лишь с лёгким намеком на быстро прошедший гнев. — Вы мне нравились, Шехзаде, — внезапно чуть тише заговорила Анко, медленно спускаясь со ступенек крыльца: — И сейчас нравитесь. У Вас глаза другие, не такие, как у Всех. Вы смеялись громко на всех обедах, Вы на Госпожу смотрели иначе, без пошлостей и глумливых мыслей. Вы ошибки свои признавали и перед отцом голову склоняли, а это на это тоже силы душевне нужны. А раз глаза другие — то и сердце другое, ведь они-то — его отражение. Почему-то в минуту эту, в минуту горечи, унижения и неповиновения, Боруто захотелось… Расплакаться, что ли? Да, он знал, что воины себя так не ведут, что повелители мира не плачут. Но эта странная женщина, которую он видел всего-ничего в жизни, говорила такие вещи, от которых выть хотелось. Та борьба, которая внезапно началась в его душе после первых смертей, после первых убийств, сейчас накалилась до какого-то неимоверного предела. Кто он? Верный своим принципам, смешной, наивный, добрый шехзаде или смелый, знающий вес словам и делам, властный будущий падишах? Что с ним стало такое? Откуда эти разногласия в таком, казалось бы, простом человеке? — Ни одно государство не подчинить силой, мой будущий повелитель, — уже совсем шепотом продолжила Анко, подходя к оцепеневшему Узумаки совсем близко: — Вы можете захватить его территории, но не сможете сделать покорным его народ. Не сможете заставить людей стать частью любой страны, пока они не захотят этого. И Вы не сможете силой заставить кого-то быть Вашим. Даже если Вы возьмёте силой тело, даже свяжетесь узами брака — разве сердце человеческое будет Ваше? Отбросьте приказы, они Вам не к лицу. — Я… — Не говорите ничего, шехзаде. Вы сами все поймёте. Хотите знать, так я Вам скажу. Господарь с дочерью дома. — Дома? Как дома? Но их тут нет. — А дом у них не здесь. Они в Румынию отправились.        Сарада благодарна приняла помощь, опираясь на руку, которую протянул ей ее странный спутник в этом путешествии. Девушка выбралась из экипажа, аккуратно вступая на зеленую траву. Впервые она видела что-то настолько красивое: через лес текла узкая река с кристально чистой водою. Вокруг росли высокие, старые деревья, и где-то редко пробегали белки и другие мелкие животные. Всю жизнь находясь взаперти, юная румынка считала открывшийся ей вид практически очередным чудом света. Любуясь, аристократка и не заметила, как невольно приоткрыла рот и распахнула глаза. Из мыслей ее вырвал короткий смешок. — Я сделала что-то смешное? — голос иностраночки прозвучал спокойно, почти устало. Но что-то недоброе, почти злое было в нем. Только никак Мицуки не мог понять, что именно. — Простите меня, Моя Госпожа, — саксонец учтиво поклонился, только сейчас выпуская из пальцев ладонь Учихи, с помощью которой он помогал ей выбраться из кареты: — Я не хотел Вас обижать. Вы просто очень удивились представшей картине, и… И меня это слегка позабавило, простите. У Вас было очень красивое лицо в этот момент. — Красивое, значит, — под нос пробурчала Сарада, а после сдержано продолжила, поправляя платок, который во время поездки она убрала с лица: — Я просто, если быть совсем откровенной, никогда не видовала такой природы. Я вообще природу не видовала. — Что ж, — Мицуки нагнулся к земле и сорвал бледно-желтый цветок, цветом напоминающий глаза саксонца. Он пару секунд его рассматривал, а после протянул стоявшей рядом госпоже: — Теперь у Вас будет много времени насладиться красотой этих мест. И не только этих. Впереди долгий путь до Вашего родного края. Учихе так и хотелось издевательски спросить, о каком родном крае шла речь. Ведь сейчас единственный дом, который Сарада знала — поместье на окраине Стамбула, а Румыния была лишь белым пятном неизвестности. Это — и есть дом? Да кому такой дом сдался? — Только вот солнца у нас маловато будет. — Оно и к лучшему, — поспешно заверила собеседника девушка, принимая страшненький цветочек из его рук: — Мне никогда не было полезно солнце. — И все же, согласитесь, нельзя не скучать по яркому солнцу османов. Сарада подняла глаза вверх, рассматривая через листву деревьев еле пробивающееся солнце. Оно в этих лесах уже мало грело, но дочь Господаря почти физически ощутила его лучи, которые встречали ее из окна по утрам, грели во время ранних прогулок… Внезапно в голове возник образ иного «османского солцна». Того самого, что, по мнению ее достопочтенного отца, обижигало куда страшнее обычного. И юная дива прекрасно ощущала на себе этот ожог. Боруто Узумаки. Как он там? Вернулся ли из похода? Жив ли? До сих пор ли он так улыбается? Ей стало стыдно за свои мысли, но ничего поделать с собой она попросту не могла. Учиха не могла сказать, что сердце ее болело, но… будто чего-то недоставать стало, когда этот наглец пропал из её жизни. — Мне никогда оно не нравилось. — Нравится, не нравится, — Мицуки пожал плечами, всем своим видом высказывая всю свою безучастность. От нее иногда становилось тошно, но Сарада была даже благодарна ему за то, что он не лез к ней под кожу, несмотря на не первый день знакомства и полное отсутствие чувства такта у этого господина: — Некоторые вещи вызывают у нас привычку, согласитесь. Даже если это нам не нравится.

«Привычка… Ах, так вот, что это за чувство.»