Османский принц

      Иногда неокрепшее сознание может так пошутить над нами, что мы легко теряемся в понимании где правда, а где - ложь. В такие дни нередко людьми овладевают яркие чувства: будь то горькое уныние или практически необузданная радость. И любой может потерять контроль над собой, а это нередко приводит к плачевным последствиям. Как раз в одной такой, грубо говоря, эмоциональной петли, и застрял молодой и чувственный Господин. Боруто маялся от печали и бессилия: его любовь была далеко, его любовь никак не возвращалась, его любовь была... Не его. Более месяца тянулось это страшное расставание, во время которого юноша вел себя для окружающих, казалось бы, непонятно. Он мог внезапно покраснеть от каких-то внутренних страстей, мог разозлиться без повода, мог развеселиться в самый ужасный день, мог под нос читать стихи, а потом почти заплакать. Шехзаде напоминал клубок нервов, которой при любом касании отзывается яркой бурей. Он каждый день ходил дому Учих, будто тот мог дать ему какие-то ответы, какую-то надежду. Глупость! Наивность! Но именно это и привело его к распутыванию этого клубка.       В один из таких дней, прогуливаясь в горьких думах возле поместья Господаря, наследник Империи заметил какие-то изменения в облике приевшегося взгляду здания. Карета! Эта чертова карета! Боруто чуть не подпрыгнул от нетерпения, когда увидел знакомый экипаж. Именно его он видел в тот день, когда познакомился с юношей, не успевшим стать ему хорошим другом, но успевшим стать заклятым врагом, дважды. Именно он в тот же день увез от него его любимую на такое длительное время. Служанки старательно выгружали из проклятой повозки свёртки вещей, когда Узумаки наконец подошёл к ним. - Доброго Вам дня, - он, пусть и торопился, не забыл учтиво склонить голову перед незаметившей его Анко. Та бросила на него быстрый, но уважительный взгляд, оценивая терпение молодого Господина: - Подскажите мне, пожалуйста, Господин и Госпожа вернулись? - Шехзаде, - Анко коротко поклонилась, рукой продолжая без единого слова отдавать приказания остальным девушкам: - И Вам доброго дня. Сожалею, но вернулся только Господарь. Его дочь не вернулась. - Вот как... Спасибо.       Боруто не стал тратить время на другие расспросы и на тяжёлые мысли, которые вот-вот были готовы охватить его пропитанную горечью и ожиданием чего-то одновременно прекрасного и ужасного душу. Он вежливо склонил голову и решительно пошел к дверям. Те были открыты из-за мельтешащих служащих дома. Шехзаде смело, нисколько не скрывая своих намерений, зашёл внутрь поместья, с каким-то мрачным удовольствием отмечая, что его пустили. Господарь, значит, не собирается с ним воевать и от него бегать. Почти приятно. До сих пор какая-то частичка памяти помнила идеально, как дойти до кабинета этого страшного, эгоистичного человека, который отчего-то до безумия нравился Узумаки. Обоим. Наследник поднялся до комнаты неспешно, словно у него наконец кончились силы бежать, искать, рыскать и ругаться. Забавно, дверь была закрыта неплотно, и, при желании, Боруто мог легко попасть внутрь и устроить неожиданный скандал. Но почему-то желания такого не появилось вовсе. Шехзаде три раза постучал, надеясь, что Саске отзовётся. И он отозвался. - Да, входите, - послышался голос, от которого по шее молодого Господина заходили мурашки, а на лбу выступил холодный пот. Нисколько не поменялся! А ведь с их последней встречи, с момента, когда юноша последний раз виделся с ним перед походом, прошел практически год. Учиха говорил все также ровно, все также отстраненно, даже почти грубо. Боруто следовало ненавидеть эти интонации (часть из которых - о ужас! - перешла с генами прекрасной Сараде), как и их носителя, но не мог. Как ни старался - не мог. - Я прошу простить меня за беспокойство, - с этими словами будущий Султан открыл дверь и наконец не просто услышал, но и увидел своего мучителя. В отличии от голоса, лик Господаря поменялся. Быть может, юноше показалось, но мужчина, до этого статный и достаточно широкоплечий, сильно похудел. Его кисти рук, покоящиеся на столе, из-за худобы и бледности стали чем-то похожи на страшные ветки голых деревьев; его костюм будто немного висел на его теле, а на прекрасном (даже несмотря на ушедшую юность) лице четко вырисовались скулы. Кроме этого заметна была только-только проступившая седина на ярко-черных волосах, почти удивительная для тридцати с небольшим лет. Саске всегда был приятен наружностью (пусть и мог спугнуть недобрым взором), но сейчас напоминал человека больного и, казалось, меньше чем за год сильно постарел. Боруто чуть смутился: - Но я не мог не зайти к Вам в гости. Учиха хмыкнул, отрываясь от своего важного занятия: он что-то записывал в старой книжке, и его гость осмелился предположить, что это что-то касалось Румынии и управления этим земельным наделом. Господарь посмотрел на мальчишку, стоящего перед ним, и несколько раз будто непроизвольно качнул головой. - Доброго Вам дня, мой друг... мой юный друг, - спокойно и ровно ответил он, быстро взглянув в свои записи, а после отложив их на край стола, чтобы не мешались: - Да, я тоже Вас ждал. - Вы догадываетесь, почему я пришел? - Может, я просто соскучился по Вашему достойному и смелому облику? Давно мы с Вами не беседовали. Боруто задрожал. Та беспечность, та отрешённость, с которой говорил этот человек, искренне изображая заинтересованность и доброжелательность, пугала и будоражила.Узумаки не понимал Саске, совершенно точно никогда не понимал, даже тогда, когда ему самому казалось обратное. Какие он цели преследовал? Чего хотел добиться? О чем мечтал и как, на самом деле, относился к юному шехзаде? - Я был бы рад заходить к Вам чаще, - почти шепотом ответил юноша, переступая с ноги на ногу, будто это могло спасти его от проницательного черного глаза, не спрятанного за седеющей челкой: - Но Вас так долго не было... - Дела, Шехзаде, дела. У каждого из нас их предостаточно. - Вы ездили по делам? Мальчишка был готов поклясться - лицо Учихи окаменело после этого вопроса, а глаз стал похожим на чёрную бусину - настолько мужчина не хотел отвечать на неуместные слова. Но деваться было некуда. - Да, по делам, - Господарь снова уткнулся в записи, которые только отложил на край стола, разрывая зрительный контакт с собеседником: - Но, как видите, я здесь. - А Сарада? Она не вернулась с Вами? - дурно скрывая горечь, уточнил Боруто, прекрасно зная ответ. Но будущему Султану не верилось - или, по крайней мере, очень не хотелось верить в происходящее. На худой конец он желал услышать подтверждение из уст своего мучителя, а не слышать лишь отголоски чужих решений. - Нет, не вернулась, - Саске пожал плечами, словно вопрос был глупым (а так, в принципе, и было), и отвечать на что-то настолько очевидное почти смешно. - А когда же она вернётся? - не унимался Узумаки, не желая отступать в этой странной словесной перепалке, где, кажется, у каждого есть не больше одного предложения перед ходом оппонента. Но хозяин поместья молчал, не глядя на юношу. Молчал даже слишком долго, насколько, что это перестало напоминать ловкий ход, а приблизилось к стыдливому молчанию. Так молчат люди, которым нечего ответить. Или те, у кого ответ есть, но они и сами признают, насколько он мерзкий. - Не волнуйтесь... Мой достопочтенный друг, - все же ответил Саске, задумчиво растягивая гласные, словно нужные слова позабылись его головою. Он (Боруто не видел этого, но был почти уверен в этом) качал под столом закинутой на колено ногой, скрывая этим нарастающее недовольство. В такие минуты он страшно напоминал кота, и это сравнение было даже немного нелепым: - Моя глупая дочь Вас больше не потревожит. - Но она... - Она навсегда покинула Империю, - без колебаний прервал шехзаде Господарь, наконец позабыв о осточертелых бумажках и взглянув в ярко-голубые глаза своего Господина. Он ожидал увидеть в них что угодно: ярость, потайную агрессию, агонию, но... Но в них не было ничего. Смех, только разве немного смеха. Того самого, каким обычно разражаются смертники, у которых ничего не осталось. Ничего, кроме смеха, конечно. Господарь не смел, но хотел бы улыбнуться, потому что новый Боруто Узумаки ему понравился. Нет-нет, наивный смелый мальчик был куда более интересен вассалу, куда более занимателен и перспективен. Но - увы! - нынешний шехзаде был куда ближе к самому Саске. Учиха откинулся на спинку резного кресла: - Сарада наконец дома. В Валахии. Боруто искренне не знал, откуда ему взять силы для ругани и злобы. Он теребил мозолистыми пальцами шелковые рукава, упорно пытаясь подобрать хоть какие-то подходящие и связанные между собой слова, но изо рта вылетали лишь сдавленные смешки. Его рот искажался в разные стороны, почти неестественно, словно юноша пытался подавить все эмоции, но никак не мог. - Прошу Вас, Господарь, - его голос был слабым (может, он заболевал?) и насмешливым до боли. Саске, пожалуй, почувствовал прилив жалости. Где твоя сила, юный Господин? Где твоя гордость? Где несломимый дух и наглость? Что? Растоптали? Привели, наконец, в чувства! Осознал ты, мальчик, каково с разбитым сердцем? Кажутся ли твои проблемы давние теперь тебе серьезными? Детская святая наивность погубила дерзкий огонь, который рос в этой гибкой, смелой душе. Теперь в ней было пепелище с одними углями. Боруто подавил очередной нервный смешок: - Скажите, что Вы шутите. Я Вам не верю. - Чему именно Вы не верите? - Что она не вернётся, - почти одними губами молвил шехзаде. От лица его отхлынула вся кровь, он стал так бледен, что напоминал покойника. Должно быть, несчастный и был уже почти покойником, не чувствуя своего нежного мальчишеского сердца: - Я не верю, что она не появится снова. Что не нахмурит свои сизые брови из-за плохой шутки, что не пройдется по этому саду, где впервые... Впервые я увидел её, словно ангела белую, словно лань гордую. - Помилуйте, что Вы говорите... - Не врите!..- Узумаки чувствовал усталость физически, ощущал, как она накатывает на него волнами, и готова выйти наружу слезами. Да плевать сто раз, что плакать нельзя! Да плевать, что решит этот дьявол, сидящий за столом! Боруто дернулся и сдавленно улыбнулся: - Она вернётся, да? Вы шутите, я знаю. Она никому не обещана. Она не принадлежит другому. - Нет, - внезапно голос, до этого частично полный сочувствия, похолодел: - Не шучу. И не пытайтесь меня убедить отказаться от намеченных мною планов. - Я... Я... - Боруто подавился воздухом, не зная, что ещё можно возразить. Негодование в душе его, юной и трепетной ранее, росло, бороздило старую рану, которая уже стала напоминать гадкий шрам, сказывающихся на характере юноши: - Я прошу Вас по-хорошему... Откажитесь! Измените своё решение. Вы знаете, что пожалеете! - А иначе что? Что мне будет? - мрачная улыбка исказила губы Господаря, чем-то отдаленно напоминая ядовитый триумф. Что он праздновал? Какая это была победа? Как глупо - гнаться лишь за горячным юношей и его любовными амбициями. Саске и сам это понимал. Он оправдывал это благом дочери, своим благом, будущем своего рода... Но было ли это на все сто процентов объяснением всей сложившейся ситуации? Или, может, дело было в старых обидах? В том, как сильно этот мальчик ему кого-то напоминал? Мужчина невольно еле поморщился, не справившись с омерзением к самому себе. Бедный, бедный Боруто... А ведь он ему правда понравился. - Поверьте, я это так не оставлю, - у шехзаде смехотворно покраснел нос, а за ним на побледневшем загорелом лице вспыхнул такой румянец, что Учиха даже похвалил себя за возвращения красок на личико несчастного. Вот ведь как ожил! Хоть что-то было сделано не зря. - А Вы не всемогущ, мой юный друг. - Но мой... - А Ваш отец ещё не выжил из ума, чтоб гнаться за Вашими мелкими желаниями. - Да что вы знаете о моих желаниях? - простонал мальчишка, хватаясь руками за голову. Силы и разум покидали его, уступая горю и злобе. Но злиться на Господаря мысли, почему-то, не появлялось. Может, Какаши так постарался? Или дело было в другом? Боруто не понимал этого и не хотел понимать: - Почему Вы все считаете, что лучше меня знаете о том, чего я хочу, о чем я мечтаю, как мне жить и зачем, بسم الله الرحمن الرحيم‎‎*! - Послушайте, Вы ещё так молоды, - Учиха неестественно качнул головой, смахивая прилипшие ко лбу черные волосы. Он старательно прятал любые эмоции, которые появлялись сейчас в его душе: - Это бы погубило и Вас, и мою дочь... Хотите совета? - А я могу отказаться? - Мои советы стоят дорого, юноша, - отрезал Саске, недовольно хмурясь, словно обесценивание его жизненного опыта было хуже любого другого преступления против принципов и уважения: - Не желаете - не получите. - Нет-нет, - просипел Боруто, отчужденно мотая головой, как напуганная лошадь. Он запутался в себе и в своей гнилой судьбе, не ведая, где правда, а где - ложь, где враги, а где - друзья: - Уж помогите мне советом, так как сам я с Вашим испытанием не справлюсь. - Взгляните на то, как Вы разбрасываетесь своей властью. А теперь подумайте, чего Вы стоите без своего отца...- Господарь выждал стратегическую паузу, чтобы продолжить: - Подумали? Как Вы думаете, была ли бы с Вами счастлива моя Сарада? Нет, не была бы. И поблагодарите своего Аллаха за то, что я Вас лишил этого страдания. И Вас, и - Вы поймёте это только если действительно не любите, - и её.       В голове гулял ветер, но не от глупости, а от затишья. Боруто не почувствовал, как осел на пол, ударившись острым копчиком, да и как разжал наконец руки, сжимающие голову - тоже не понял. Он почувствовал озноб и холод: то ли по полу дул сквозняк, то ли следом за головой прекращало сопротивляться и бороться тело, оставляя остатки разума один на один со всеми тягами влюбленной жизни. Вот и оно - второе разбитое сердце в этой запутанной любовной истории. И это храброе сердце, так ярко пылающее, наверное, могло бы согреть ещё тысячи других менее теплых сердец. Главное - оно могло бы согреть холодное сердце Сарады Учихи, и этого хватило бы на них обоих. Но любимая иностраночка больше не вернётся, нет. Она навсегда останется там, далеко, она навсегда останется недосягаемой. Любимой, но не его... Нет, кому он врёт?! Она навсегда останется его любимой, но не его женщиной. Боруто просто не мог представить, как разлюбить эту девушку. Как остаться без мечты быть с нею. Как остаться без нее. Юный Шехзаде так долго жил одной лишь мечтой встретиться с ней, поцеловать ее, да даже просто увидеть лично ее лик, что, как только даже мечта одна рухнула, осталась всепоглощающая пустота. Звенящая. Густая. - Мой друг, - голос Саске прозвучал совсем рядом, и шехзаде вздрогнул, переводя на него голову. Учиха поднялся на ноги и обошел стол, останавливаясь напротив несчастного. Его лицо было холодным, но не злым, а больше ничего разглядеть юноша и не смог - слишком мутным был сейчас его взор, застланный пеленою слез: - Любовь - чувство глупое и слабое... Но иногда даже немного нужное. Вам Бога нужно благодарить хотя бы за то, что Вы вообще способны испытать искреннюю любовь хотя бы раз в жизни. Боруто молчал. Он глядел на Учиху, но на деле - сквозь него, медленно моргая. Шехзаде ощущал себя проснувшимся от сна, но тогда бы он пожелал никогда не просыпаться. Все вокруг плыло, взгляд фокусировался лишь на ярких пятнах солнца, которое выглядывало из окна за спиной Господаря. Наследник великой империи сжался до какого-то неимоверно крохотного размера. Причина! Глупа была эта причина. - Я Вам восхищаюсь, поверьте мне, - с тяжёлым вздохом продолжил Господарь, надеясь, видно, что Узумаки хоть что-то скажет. Но тот молчал. Мужчина повел плечами, скидывая с себя невидимую шинель вины: - Любить не каждый может. - А Вы? - А я? - А Вы любили когда-нибудь? - мальчишка уронил голову, не желая и дальше слепнуть от солнечных лучей. Из голубых глаз вот-вот норовили брызнуть слезы, но почему-то этого не происходило. Но Саске молчал, задумчиво уставившись на жалкую фигуру будущего правителя половины мира, сдавшегося в углу чужого темного кабинета. - Я? Любил ли? - он вторил словам Боруто как-то неосознанно, словно не придавая сказанному никакого значения. Отвечать не стоило - зачем откровенничать перед кем-то почти незнакомым? Но Учиха почему-то не сдержался, сам моментально жалея о сказанном: - Лишь дважды. Дважды за всю свою жизнь. - И кого же? - прошептал шехзаде: - Где все те, кого Вы любили? - Мертвы, - также тихо отвечал ему Господарь, и от шёпота этого юноша похолодел, распахивая яркие глаза: - Вся семья моя, которую я любил, мертва. - А женщина... Мать Сарады. Вы любили её? - Любил. Любил больше всех тех, кого когда-либо знал, - голос Саске не дрогнул. Казалось, словно то, о чем он говорил, совершенно его не касалось. Будто все это происходило с кем-то другим, а Учиха был лишь отреченным рассказчиком, которому не было дела до всех произошедших событий: - И она меня любила, я надеюсь. Спасала меня от тьмы, от горя и от греха. Всегда была так мила со мной, будто я самый приятный, - мужчина не сдержал слабого смешка. Его черные глаза уже перестали просверливать в Узумаки дырочку, а стали бесцельно оглядывать каждый предмет в комнате, не останавливаясь ни на чём взглядом: -...человек на свете. Не знаю, в чем она провинилась, что ей достался такой, как я. - И где же она? Почему не с Вами? - Её забрали, Мой Шехзаде. Во время какого-то набега, османские собаки забрали её, уволокли. Она только-только успела родить мне дочь, а её украли у меня, как самое драгоценное украшение... Нет! - Господарь сокрушенно покачал головой, не позволяя себе ни единой эмоции, ни единого повышенного звука, словно это могло бы разрушить светлую память его самой любимой женщины: - Она была не украшением, она была моим ангелом. У меня отобрали ангела, у меня вырвали даруемые ею крылья, у меня сердце из груди похитили. И продали на каком-то рынке то ли в рабыни, то ли в наложницы. Я так и не нашел её, сколько бы ни искал. Боруто со страшным недоверием взглянул на своего мучителя. Тот стоял, как глыба ровно, но теперь его худоба и болезненность делала его страшно несчастным на вид. Он не позволял себе разбиться, но мальчику теперь казалось, что весь Саске состоял из осколков. Словно когда-то давно его разбили, растоптали, но Учиха заставил себя подняться, сам, в одиночку, склеил себя, собрал по частичкам. Поэтому он и поднял голову так высоко, чтобы больше никогда не позволять себя унизить. Сердце? Да какое сердце! Оно было из груди его вырвано с кровью. Любовь? Да какая любовь! Вся любовь его была растоптана сапогами. Сострадание? Да какое сострадание! Он столько раз сам мучился, что уже не воспринимал чужие чувства. Одного только Боруто не мог понять и простить этому человеку. За что дочь свою он обрёк на такие страдания? Почему бедная девочка за все его обиды и боли расплачивалась своим будущим? Разве можно было назвать это отцовской любовью? - У меня от нее только Сарада моя осталась, - вассал не сдержал тяжкого вздоха, с которым он вспомнил о своем чаде: - Совершенно на нее не похожая. И все равно - ее дочь. Так скажите мне, мой будущий Господин, - Саске попытался сделать насмешку ядовитой, но из неё так и сочилась неприкрытая горечь: - Вы, османы, все у меня забрали. Дом, семью, родину, детство, любимую женщину...- он наклонился к Шехзаде, и глаз его заблестел с какой-то долей нездорового сумасшествия: - Разве могу я вам на растерзание ещё и свою дочь отдать?        Сарада чуть выглянула из-за плотной шторки экипажа, осматривая город, по которому они ехали. Разговаривать все равно не хотелось - Мицуки был человеком интересным и даже по-своему болтливым, но юная дива до сих пор относилась к нему с лёгкой опаской и скептицизмом. В конце концов, это не она выбирала становиться его невестой! Вся Румыния была какой-то... Не такой, как надо, что ли? Молоденькая Учиха плохо знала природу Империи, но ей все равно недоставало яркого солнца, вокруг смешно говорили люди на её родном языке (оказывается, у него было столько вариантов диалектов! Девчонка с трудом понимала некоторые из них), и влажность была такой высокой, что создавалось ощущение сырости. Туда-сюда всюду шныряли бедняки в подпоясанных рубахах. Их было так много, что Сарада не смогла сдержать недовольной усмешки. Видимо, ее жених быстро смекнул, что вызвало такую реакцию. - Вам противно? - Мицуки, чье белое лицо покоилось в тени противоположного сиденья, задумчиво блеснул желтыми глазами. Удивляться было нечему - девушка всю свою жизнь прожила в роскоши. Конечно ей будет омерзительна тотальная нищета. - Противно ли мне? - госпожа презрительно фыркнула, всем своим видом выказывая своё недовольство и несогласие. Она так выразительно дёрнула черной бровью, что саксонец испытал неподдельное желание вскинуть руки в премирительном жесте: - Дурно же Вы обо мне думаете. У меня ещё есть сердце, и мне не противно от слабости человеческой, в которой они не повинны. - Полагаете, что так? - Полагаю, что так. - Ну, - Мицуки пожал плечами, наклоняясь вперед. Его лицо наконец осветилось ленивыми лучами продрогшего солнца княжества. Сарада понимала, что в этих чертах нет классической красоты, но и не могла поспорить с тем, что ее будущий супруг был человеком красивым. Очень тонкие, почти узкие линии были ей незнакомы, но чем-то отдаленно напоминали лицо её отца: - Если кто-то плохо учится и плохо работает - то странно потом удивляться его бедности. - Разве в случае повсеместности нищеты в ней не виновен правитель? - Правитель? - сын врача на какое-то короткое мгновения не сдержал удивление, которое было почти единственной эмоцией, украшающей его лик. Но потом на место короткой слабости пришла привычная, почти издевательская (вернее, Сараде казалась она издевательской) улыбка: - Пожалуй, из Вас действительно вышла бы отличная правительница. Вы - истинная Госпожа. С Вашими-то взглядами. Эта насмешливая вежливость и простота выбивала Учиху из колеи. Она вздрогнула и слегка покраснела, не понимая, как реагировать на странный комплимент. Что ответить? В юной темной голове один за один начали возникать колкости, но все они угасали из-за новой навязчивой идеи. Госпожа, говорите... Действительно, а что было бы, если бы она осталась в Империи?