Османский принц

      Какой же пронзительный ветер был в том месте, которое юная Сарада должна была звать своим родным домом. Поежившись от очередного его порыва, который просачивался из приоткрытой форточки, девушка невольно открыла глаза. Всё вокруг ещё плыло и было смазано - последствия плохого сна этой ночью из-за мучивших её кошмаров. В последнее время каждый сон переносил её в Империю, желательно - в гарем шехзаде. И каждый раз она просыпалась в каком-то диком ужасе из-за осознания какой-то очередной истины, разделяющей ее с шехзаде. А их вообще хоть что-то объединяло? Да, пожалуй, объединяло. Учиха и сама не знала, что именно, но что-то точно было. Нельзя было сказать, что у них было огромное количество общих воспоминаний. И что их связывали исключительные дружественные или любовные узы - тоже. Но что-то в этом юноше было такое тёплое, такое родное, что Сарада, пусть и с тяжёлым сердцем, наконец призналась себе, что начала скучать по неугомонному солнцу Османской империи. Может, по его улыбке или наивной, детской искренности. Всё в жизни давалось ему так легко, что ни к чему по отдельности (да и ко всему вместе) он не прикладывал тех усилий, которые прикладывал, например, тот же саксонец для одной только борьбы с образом его сумасшедшего отца-врача, который люди на него переносили. Из-за этого Боруто очень многого не мог понять: для Господаревой дочери он был волей-неволей ребенком. И в этом-то и была главная проблема... Быть может, ей просто стоило его понять?       С другой стороны, ей хватало, кого пытаться разгадать или хотя бы попробовать это сделать. Мицуки же наоборот ребенком не был совсем, несмотря на то, что был совсем немногим старше Узумаки. Его жизнь, не сказать, что несчастная, но явно недостаточно счастливая, заставила саксонца рано повзрослеть и многое переосмыслить. Возможно, для девушки он был даже слишком взрослым, но это явно выигрывало у излишне горячного шехзаде. Поэтому, наверное, и жалеть-то было не о чём. Наверное...       Если во снах над ее головой были причудливые фрески турецких дворцов, то сейчас Сараду практически напугало количество икон, находящихся в её просторной и темной комнате. Быть, может, она всё ещё спит? И это- очередной кошмар? Но тогда почему здесь были эти женские и мужские лики, коих просто не могло быть в империи, где одно лишь изображение человека считалось греховным? Прекрасная Учиха медленно спустилась с кровати, вступая ногами на мягкий ворс ковра. На носочках, легко-легко, она подошла к одному из изображений, с которого на неё глядела очаровательная женщина. Мягкий, почти грустный взгляд нарисованных глаз завораживал и приятно успокаивал - румынка впервые видела именно эту икону. Что-то родное ей виделось ей в этом лице. Наверное, нечто подобное чувствуют дети, глядя на собственную мать. От этой мысли Сарада вздрогнула, невесело улыбаясь. Матушка... Ей невдомёк была материнская любовь и её плоды. Несчастная знала лишь услужливость покорных служанок, да строгую заботу отца. Девушка невольно потянулась тонкой рукою к иконе, но вовремя, не осмелившись коснуться, отдернула пальцы. Нерушимая тишина вокруг делала дыхание Господаревой дочки таким громким, что она, казалось, могла от него оглохнуть. - Госпожа... - послышалось из бесшумно открытой двери. Учиха не шевельнулась, не глядя на своего жениха. Мицуки стоял в проходе, такой высокий, чужой и странный, но в то же время такой до безумия родной, красивый и сочувствующий. Девушка позволила себе обернуться на него, чтобы разглядеть, зачем он пожаловал. В руках хозяина дома были подарки - различные платья, украшения на различный манер. - Вы не решились прислать ко мне служанок? - голос Сарады был безучастным, с долей гордости и величия, которое будоражило в саксонце что-то подобное интересу врача, который видит редкую болезнь пациента. Она стояла в одной сорочке, считайте - голой, но это мало его беспокоило, пусть юноша и не мог не согласиться с множеством комплиментов, которыми одаривали его невесту все, кто хоть раз видел её лунный лик. Сама же Госпожа его никак не могла понять, почему все картинки её нынешней, дарованной Господом ей действительности так походили на все то, что она уже ранее видела во сне. - Я не решился присылать к Вам служанок, Госпожа, - Мицуки говорил тихо, словно и сам боялся разрушить прекрасную тишину, которая была в этой странной комнате до его прихода. С таким же пиететом он относился и к душе своей будущей жены, в которую не по её воле явился недавно: - Я бы хотел, чтобы Вы сами отобрали себе служанок, которые будут Вам прислуживать. - Как я отберу их, - усмехнулась Учиха переводя взгляд на икону, когда почувствовала, что саксонец стал подходить ближе: - Если я даже не видела их во время работы. Единственный человек, который сначала путешествия и до сих пор мне прислуживал - это были Вы. - Я Ваш покорный раб в любом случае, моя Госпожа, - хозяин дома позволил себе улыбнуться, складывая шкатулки и платья аккуратными стопочками на кровати: - Но, если пожелаете, чтобы я готовил Вам завтрак, подавал платья и плел прически, как любая служанка - я в Вашем распоряжении. На то Ваша воля. - Не унижайтесь, - смутилась Сарада, спиной ощущая, как юноша приближался к ней короткими, невесомыми шагами. - Служить своей невесте разве было когда-то унижением? - вкрадчиво поинтересовался Мицуки, и его суженная поежилась от мурашек, вызванных то ли его тембром голоса, то ли легким дыханием его губ, которое (из-за крошечного расстояния между будущими супругами) еле-еле касалось её шеи. А может, дело было в этом нравоучительном тоне? Вот уж нашел, кому разъяснять свои домыслы! - Спасибо за платья, - перевела тему красавица, даже не взглянув на принесенные наряды. Сейчас к ней в умную головушку лезла настойчивая мысль - она стояла пред юношей, пред красивым и чужим юношей в одной сорочке. Почему же не смущалась от этого её стойкая душа? Почему щеки не воспылали? Девушка обернулась на саксонца.

"Сейчас все великолепие дикой красоты предстало пред ним. Она не отсюда. Это было ясно. Белое ночное платье придавало ей схожести с призраком, но ещё больше — с ангелом, несмотря на то, что юноша в них не верил. Ярко-черные глаза впивались в него, и от взгляда этого Боруто почувствовал себя ничтожно маленьким."

      Никакого восхищения. Сарада легко, почти грустно улыбнулась. Боруто... Наивный шехзаде смотрел на нее, как на очередное, ещё не ранее виданное чудо света. А Мицуки? Как он смотрел? Украдкой взглянув в бледное лицо, румынка попыталась разглядеть хотя бы толику, единую толику эмоций. Он внимательно глядел на неё, казалось, чем-то зачарованный. Без доли восторга или - прости её Господи! - пошлости... С каким-то интересом врача, от которого было то ли тошно, то ли смешно. Владелец дома не терял самообладания, медленно, подходя (словно плывя - такой он был плавный!) к своей дикой, прекрасной невесте. Он перевел взгляд с девушки на иконы. - Вам они не знакомы, верно? - Верно... Но по младенцу в руках я догадываюсь, что изображена Богородица. - Это иконы католической церкви, - приглушённо объяснил юноша, и Сарада с удивлением поймала себя на мысли, что его было приятно слушать. Вкрадчивость, внимательность - всё это делало Мицуки крайне увлекательным собеседником. Он говорил с долей воодушевления, которое указывало на любознательность и гибкость ума, а то, как легко из него сочились любые знания - на его желание установить со своей невестой связь. И связь не только любовную, нет. Скорее связь, как с человеком, как с душой. Вот! Учиху, казалось, громом пробило. Это и есть - различие между шехзаде с его безудержной любовью и этой саксонской змеёй: - Но я восхищаюсь Вашей смекалкой. Только будет вернее отметить, что в католицизме Богоматерь прозвали.... - Мадонной, - закончила за него девушка также тихо, как и он: - Если мне не изменяет память, таких картин в Валахии днём с огнём не сыщешь. - Увы! Вы правы, моя Госпожа. Преимущественно в Валахии, в Трансильвании, да и в иных княжествах (не важно, под чем они владычеством. А свободных княжеств на наш век, к сожалению, почти не осталось) живут православные, как бы не пытались на них влиять извне те же самые турки, - саксонец сделал показательную паузу, скрепив тонкие белые пальцы в замок за спиной: - Но мой отец, Орочимару...- он сдавленно усмехнулся: - Вы, должно быть, всякое про него слышали. - Мой отец рассказывал о нём, - не стала лукавить Сарада, боковым зрением наблюдая за будущим мужем. Перед ними возвышались во всю стену прекрасная женщина с ребенком, и теперь диве было даже немного неудобно стоять пред ней не столько в неглиже, сколько такой уязвимой духовно: - Рассказывал разное. Но я считаю его интересным, умным и великим человеком. - Ох, Госпожа... - Великий человек - не значит "хороший", - прервала его румынка строгим тоном: - Но великие люди необходимы в любые времена. - Вы ещё мудрее, чем мне показалось в самом начале, - Мицуки коротко поклонился, и от таких простых слов Учиха вспыхнула. Наверное, все дело было в том, что она и сама посчитала этого сударя человеком явно неглупым, и услышать комплимент от него о своем уме... Было делом приятным: - Несмотря на столь юный возраст. - Продолжайте. Ваш отец что? - Мой отец - человек науки. Он всегда интересовался иными вероисповеданиями, - продолжил саксонец, показательно окидывая взглядом комнату, в которой повсюду были иконы: - Да простит ему это Господь. Он - да и я вместе с ним - представитель католицизма. - Увлекательно, - искренне призналась Сарада, разворачиваясь ко всем остальным изображениям: - Но даже для самого ярого верующего такое количество икон - нечто из ряда вон выходящее. - В этой комнате, которую я попросил отдать Вам, - Мицуки отошёл от невесты, плавно подходя к кровати. Он осматривал покои, словно был здесь и сам впервые: - Сосредоточены все иконы дома. В быту наша семья, - он легонько запнулся, словно хотел высмеять свои же слова о семье, но сдержался: - Не проявляет никакой набожности. Более того, - юноша внезапно улыбнулся и подмигнул аристократке. Та от такого проявления внезапного внимания еле заметно покраснела: - Настолько скрытны мы в своей вере, что некоторые подозревают нас в язычестве. - Повезло мне с родственниками, - усмехнулась девушка. Только после вылетевших невзначай слов она подумала - ведь эта фраза могла обидеть её будущего супруга. Но тот, видимо, ценя искренность и остроту Учихи, рассмеялся. От этого смеха что-то внутри у Сарады чуть томимо сжалось. Хотелось одновременно стукнуть его за эту дерзость, но и слышать этот смех чаще хотелось тоже. - Не каждому везёт, моя прекрасная, лунная Госпожа! - Вам тоже... - Не правда, Госпожа, - взгляд ярких жёлтых глаз лукаво блеснул, заманчиво и таинственно. Мицуки хищно наклонил голову набок, разглядывая суженную. Именно в этот момент, словно на минуту потеряв обладание, в его очах промелькнуло что-то... Не такое. То ли крупица желания, то ли восторга, а, может, - всего вместе. Юная красавица не знала, что именно было в этих змеиных глазах, но, пусть и смутилась на минуту, все равно испытала лёгкое облегчение. Он может хоть что-то чувствовать! Саксонец продолжил, уже спокойнее и приличнее: - Мне повезло так, как не повезло никому другому. Несчастная вспыхнула. Она не знала причину этого смущения. Комплимент был обычен, но оттого понятен. Эти слова не были тонкими или искусными, но при этом в них не было фальши или заучивания. Необходимо было срочно менять тему. - В нашем доме тоже была лишь одна комната для молитв, - тон её не дрогнул, хоть сердце и билось в это утро сильнее обычного. Учиха отвернулась от Мицуки, разглядывая Мадонну: - И в ней была всего лишь одна маленькая икона. Это и то было запрещено. - Должно быть, - Сарада поразилась чуткости и спокойствию тона этого Господина, который ещё мгновение назад был близок к простейшей пошлости. Но саксонец, казалось, проникся к этой истории, внимательно глядя не на иконы, а на свою Госпожу: - Вашего отца принудили отказаться от христианства. - Да, его силой заставили принять ислам ещё в детстве, - девушка безразлично пожала плечами. Тема прошлого её семьи мало трогала душу несчастной. Столько всего о ней она не знала, но, в тоже время, столько видела на примере своего родителя, что к Османской власти однозначного отношения у неё сложиться попросту не могло: - Он не христианин более... Но и мусульманином он так и не стал. Хозяин дома качнул головой, и в этом жесте было столько смирения и сочувствия, сколько эмоций ни разу в этой треклятом юноше не было за всё время их знакомства, длиною в несколько месяцев. Почему-то румынка чувствовала почти физическую потребность рассказать ему свои беды. Она знала - это ловушка воображения. Никто и ничего не должен знать - это все будет использовано против тебя. Но молчать сил не было. - Мне кажется, мой отец уже вообще ни во что не верит. - А Вы? - внезапно спросил Мицуки, неотрывно глядя в прекрасные черные глаза, которые вот-вот бы и наполнились печалью. Бедняжка напоминала ведро в сухом колодце - ему бы наполниться водой, да уже воды-то и нет. Вот и Сараде следовало уже познать печаль, чтобы выплакаться. После такого становилось легче, да, становилось легче. Но ей уже неоткуда было черпать эту горечь, душа ее давно пересохла: - Во что Вы верите? - Я... - Учихе казалось, что она впервые серьезно об этом задумалась. Никогда ранее этого вопроса ей никто не задавал, и дева жила в комфортном "межверии". Но вот и настал момент истины. А истины никакой и не было. - Во что? В Аллаха, в Господа Бога? Может, Шива? Ну, если не так... В любовь Вы верите? А в людей? - Я в силу характера, Господин саксонец, верю. А все остальное уж очень изменчиво. И Бог, и люди, да и любовь вместе с ними.       Сколько дней прошло с момента его последнего выхода в свет? Боруто не знал, да и знать мало хотел. Уже вторую неделю он почти не выходил из покоев, не впуская к себе ни наложниц, ни даже иногда своих близких. Словно горящая свеча он выгорел - как от свечи остается лишь лужа воска, так и от него осталась лишь оболочка. Душа шехзаде, смелая и открытая, была так изранена, что юноша стал печальным и закрытым в самом себе. Из всех углов дворца так и ползли слухи, мол, наследник сильно заболел. И в этих разговорах было разумное зерно - Узумаки младший действительно был болен. И заболел он терпкой, несчастной любовью. От такого недуга одно только лекарство на свете можно сыскать - взаимные чувства. Мучаясь от буйства собственных страстей, Боруто жалко влачил свое существование в эти тяжкие дни. В один из таких вечеров его не отпускала одна навязчивая идея - Сарада просто обязана всё-всё знать. Но как ей донести об этом? В таких случаях есть только один единственный выход. И, поддавшись настойчивому порыву, юноша достал чернильницу и бумагу из тайника, находящегося под одной из ваз в комнате. Рука сама так легко-легко летала по бумаге, словно шехзаде лично говорил с Сарадой. Будто мысли его, так долго томимые, уже давно сами сложились в складную поэму чувств.       Моя милая, любимая Иностраночка! Девушка, что обрекла меня на такое безграничное счастье и насколько же разрушительное несчастье одновременно. Моя возлюбленная, которую я люблю больше всего на свете грешном этом, но и ненавижу - простите мне мою дерзость! - тоже. Вы, должно быть, обиделись на меня за это слова... Нахмурили свои очаровательные брови, чуть вздёрнули свой острый носик. Я так бы хотел увидать эту Вашу реакцию, но, увы, не суждено. И, все же, я поясню Вам свои слова. Я слишком, почти чересчур люблю Вас, и из-за этого теперь вместо сердца в груди моей зияет дыра. Как больно это - знали бы Вы, моя возлюбленная, моя Сарада! Сколько бы я ни искал - не могу я найти от боли, вызванной этой страшной пустотой, спасенья. Я словно умер и попал в джаханнам*. Я, как подобает грешнику, мучаюсь в огне геенны. Вода моя стала кипятком, а солнечные лучи - племенем. Пускай я совершил за жизнь свою, короткую и яркую, много разного, но разве заслужил я это проклятье? Скажите же мне, Госпожа моего горящего сердца, чем я разгневал Аллаха? Тем, что я слишком сильно любил Вас? Как мне спастись от сожжения? Я мучаюсь! И, даже желая хотя бы частично залатать эту черную дыру в моем сердце, я знаю - это невозможно. Никто и ничего не заменит мне Вас. Не заменит Вашего строгого взгляда, Ваших нежных рук и смелости.       Я не смею просить Вас быть со мной. Вы, пожалуй, не всегда властны нал своей судьбой. Не смею и уговаривать Вас полюбить меня, потому как насильно мил я Вам не буду. Я умоляю лишь об одном, стою на коленях пред Вами, как раб Ваш. Прошу Вас: напишите мне хотя бы пару строчек! Хотя бы пару слов, которые Вы бы сказали мне, без оглядки на наш с Вами статус, на взгляды наших отцов. Что бы Вы поведали мне? Свою ненависть ко мне? Или же любовь? Ах, признайтесь мне во всем! Не знаю, увидимся ли мы с Вами ещё хоть один раз, но мне, Вашему шехзаде, который лежит у Ваших ног, словно воздух нужна Ваша любовь.

На веки вечные Ваш, будь то земля или небеса, Боруто Узумаки