Османский принц

      Гарем! Самое удивительное и странное место во дворце Падишаха. Сколько в нём побывало женщин? Тысячи? Миллионы? Но, конечно, далеко не каждая из них могла вообще хотя бы раз побывать в покоях повелителя за все годы своей жизни в этой клетке, из которой один выход - путь усыпанный золотом. И путь этот - увы! - ведёт в никуда. Молодой шехзаде этого не знал и знать не хотел. Сейчас этот гарем стал для него адом при жизни - все евнухи и калфы кинулись пытаться "вылечить" господина. Поэтому каждую ночь в покои к юному Узумаки, погасшему в один лишь только миг, приводили новую девушку. И все как одна были выгнаны из покоев после пары минут нахождения внутри. Они плакали, бедные и несчастные, отвергнутые будущим Султаном. Плакали, но ни одна слеза не могла растопить окаменевшее сердце Боруто, не могла стать той крупинкой воды, которая спасла бы его от любовной жажды. Может, это были эгоистичные порывы? Раз он сам страдал, то почему бы не страдать кому-то ещё? Мальчишество, ребячество - зовите, как угодно. Но младой наследник явно своим несчастьем заражал окружающих. По крайней мере, одного человека он заразил точно.       Хината Султан была мягкой, семейной по нежной натуре своей женщиной. Не было ничего, что она любила бы превыше семьи: своего Султана и своих детей. Дочь влиятельного Паши, Хьюга никогда не нуждалась в доказательствах своей власти, свободы и высокого положения, поэтому душа её не была ожесточена интригами, сплетнями и борьбой за любовь. Когда брак между ней и повелителем состоялся, она была, естественно, ему не ровней, но достойной партией. Сейчас же солнце её, лучик, солнечный мальчик беспокоил материнское сердце. Мало того, что Боруто отказывался видеться со своим отцом, он также практически перестал есть и запирался в своих покоях на целые дни. Хитана, словно переняв боль несносного мальчишки, и сама похудела на несколько килограмм, иногда забывая за целый день хоть что-то съесть. Она часто металась по своей комнате, волнительно шелестя рукавами прекрасного платья и беспокоя служанок. Такой Хинату Султан гарем ещё ни разу не видели. И вот в один из таких дней несчастная женщина не выдержала и вновь попыталась попасть в покои к сыну. В этот раз Боруто её пустил, видно, посчитав иное развитие событий излишне грубым. Комната шехзаде была душной, темной и давящей своими каменными стенами. Наследник полумира сидел среди подушек на своей кровати, в самом её углу. Мать его кинулась к нему, но ребенок не шелохнулся. - Милый мой шехзаде, - Хината опустилась на мягкую перину, нежными ладонями обхватывая бледное лицо своего первенца. Мягкие пальцы прошлись по его скулам, по впалым щекам и спрятанным за волосами вискам. Столько было любви в этом простом жесте, что младой Узумаки, пусть и не мог найти в себе сил улыбнуться, невольно прильнул к матушке. Но красок и живости не появилось на красивом лице, увы, нет. - Матушка...- мальчишка не поднял на бывшую Хьюго взгляд, не зная, как отвечать на заботу милейшей женщины на свете. Хината была так прекрасна в роли матери, что иногда Боруто не находил слов благодарности. Из-за этого он нередко стыдился своего мальчишеского малодушия. - Мой солнечный мальчик, - женщина перешла почти на шепот, страшась спугнуть своего сына, словно дикое животное в лесу: - Твой лик так печален, что мое сердце разрывается от боли. - Не надо, мама... - Нет, ты уж послушай меня, сынок, - Хината покачала головой и наконец отпустила Боруто, чтобы поудобнее сесть. Её светлые глаза были полны той самой силы, которая позволяет медведице защитить своих медвежат. Ни Бог, ни природа не создала ничего на свете сильнее, чем материнская любовь: - В чем дело, мой шехзаде? Что так беспокоит твою смелую душу? Что не даёт покоя и сна? - Ничего такого, мама, - Узумаки съежился от одной лишь мысли о том, как долго он не чувствовал успокоения. Как давно на душе не было спокойно и безмятежно. Боль стала ему так привычна, что юноша уже плохо ее замечал: - Ничего такого. - Будь же откровенен со мной, Боруто, - Хьюго судорожно вздохнула, будто воздух в комнате стал тягучим и горьким: - Я умоляю тебя, поделись своей болью с матерью. - Мое сердце разрывается от боли, матушка. И я не знаю, как закончить эту пытку, это страдание, мама. Нет на свете для меня больше ни радости, ни печали - ничего, кроме боли. - Только скажи, мой храбрый мальчик, - женщина своей мягкой ладонью, увешанной перстнями, нащупала руку сына, сжимая ее в знаке поддержки: - Скажи, и я сделаю все, что угодно, чтобы избавить тебя от тоски, - она подняла его ладонь и мягко, невесомо поцеловала костяшки: - Разрушу и построю города, высушу моря, землетрясением уничтожу горы. Все, что угодно - только пусть ты улыбаешься мне, мой Боруто. - Никакое созидание и разрушение мне не станет лекарством, матушка, - Боруто сокрушенно уронил голову. Хотелось бы ему принять помощь матери! Хотелось бы вырвать из ноющей груди сердце, чтобы не так больно билось. Но - увы! Шехзаде освободил ладонь из рук матери, бездумно зарываясь ею в золотые пряди своих волос: - Ничего не спасет меня от любви к одной девушке. Прекраснейшей девушке, которая только может существовать в этом бренном мире. Эта любовь давала мне крылья, делала меня всемогущим... Пока я не лишился ее. - Так почему же она до сих пор не здесь? - Она отдана другому, матушка. И никогда более не станет моей. - Боруто...- Хината охнула. Светлые глаза с таким беспокойством оглядели худого сына, с таким трепетом дрожали черные пушистые ресницы, что, казалось, будто горе было не у мальчика, а у его матери: - Я устрою праздник, мой шехзаде. Пусть вечером ты увидишь столько прекрасных девушек, что твой благородный взор обязательно падёт на кого-нибудь из них. - Поможет ли мне это, мама? - Я клянусь тебе - я сделаю все возможное.       Сколько музыки! Боруто казалось, что у него лопнет голова. Вечно приятные, веселящие его танцы более не радовали и не пленили, а цветастые платья только раздражали глаза. За окнами дворца вечерело, весь день шла подготовка к самому эффектному и яркому празднику за ближайшие несколько лет - каждой девушке было обещано неслыханное богатство и исполнение любых желаний, если только она сможет заставить наследника кинуть фиолетовый платок или хотя бы улыбнуться за целый вечер. Каждая из наложниц старалась, что есть мочи - кто-то играл, кто-то пел, другие - танцевали, а некоторые просто разносили напитки, но с такой грацией, которой позавидовали бы и царицы. Вверх вздымались тонкие кисти рук танцовщиц, сияли улыбки музыканток, приятно ласкала слух какофония из тысячи случайных и нарочно производимых звуков. Красиво, эффектно... Только действенно ли? Младой Узумаки молчал. Скучающий взгляд его медленно проходил по залу, не останавливаясь ни на одной девушке. Нет, ни одна из них не была такой, какой была его Сарада! Они все постоянно смеялись, а его иностраночка так редко позволяла себе улыбаться, что каждая из ее ядовитых усмешек была самой дорогой наградой. Они были румяны, а его бледная красавица практически светилась от своей белены. Они делали для него все, но ему хотелось только одного - самому сделать все, что угодно, только бы обрадовать госпожу его сердца. Нет, эти танцы, эти украшения, музыка и сладкое - все это тонуло в пучине горько-сладкой несчастной зависимости. Боруто не нуждался в округлых бедрах кого-то из прекрасных женщин, красующихся перед ним - он нуждался в строгом взгляде черных холодных глаз. Он страдал от невозможности прикоснуться к этой со всех сторон неидеальной девушке - до редкостных покладистых красавиц ему не было дела. Рахат лукум неприятно таял на языке, а шербет почему-то кислил. Пора было заканчивать этот цирк, покуда совсем не захочется выгнать их всех (совершенно не виноватых, несчастных женщин) из гарема. Но Боруто терпел - он знал, что Хината Султан с надеждой глядит за каждым его жестом. Стоило произвести над собой титаническое усилие - и не упустить из вида ни одну девушку. Иначе все старания матери насмарку. Правда, Узумаки и так понимал, что никакого смысла в этом нет и не будет.       Вечер в румынских княжествах иногда наступал так внезапно, что Сарада не успевала понять, когда темнело. Вот и сейчас на имение саксонских врачей незаметно напал вечер, и внутри зажглись, словно глаза диких кошек, свечи на серебряных канделябрах. Учиха была любопытной по натуре своей, но предпочитала без спросу не расхаживать по дому, особенно, когда сумрак спускался над горизонтом. Возможно, это была некоторая неформальная дань уважения жениху (который всегда вечером оставлял большинство дел, чтобы побыть с невестой), а, может - чистая прагматичность, так как ей совершенно невдомёк было, что или кого в этом странном доме можно было встретить. Обыкновенных клиентов с наступлением темноты было мало, зато вечером приходили те личности, от которых смелой девушке было не по себе. Чтобы не лезть в чужое нижнее белье, Сарада предпочитала не тревожить хозяев в такие минуты, проводя вечера за книгами в своих покоях или гостиной. Иногда по вечерам лики святых прельщали ей, поэтому мягкое кресло у теплого камина на первом этаже становилось для нее спасением. Гостиная была сделана почти безвкусно, но даже немного уютно: на стенах висело что-то отдаленно похожее на персидские ковры (скорее всего, их привезли из Египта), а странные полукруглые маленькие окна, расположенные совсем у потолка, пропускали немного прохладного и свежего воздуха в отсырелое помещение. Чтобы было светло, в комнате зажгли какое-то невыносимое количество свеч, часть из которых явно была сделана с примесью различных трав и пахла благовониями. Господарева дочь привыкла к постоянным особенностям странной семьи. Она сидела в кресле, поджав босые ноги, про себя размышляя о цене принятых ею (или не совсем ею) решений. Как младая девушка дошла до того, что признала домом совершенно чужое, страшное место? Почему начинала смиряться со своим новым заключением? - Вы не замёрзли? - Мицуки вошёл как всегда без стука или иного предупреждения. В руках у него был поднос с чаем - почти единственная радость госпожи. Она очень быстро полюбила собранные в Валахии травы, обладающие приятными свойствами и запахами. Саксонец, видимо, разделял ее эту любовь, поэтому ни один их совместный вечер не проходил без чая, собранного им или его служанками: - Сегодня обещают холодную ночь. Я приказал топить сильнее. - Нет, благодарю Вас, - Сарада без доли интереса взглянула на подходящего жениха. Он поставил чайный набор на стол, а сам сел напротив. Гостиная словно была идеально создана для распития чаев - столик, два кресла и яркий камин. Если бы ещё ненавязчивый запах свеч... - Да-а, - Мицуки поудобнее уселся в кресле, закидывая ногу на ногу. Учиху непроизвольно такая манера сидеть раздражала - так всегда сидел ее отец, особенно, когда начал страдать от спазмов в ногах. И эта схожесть между саксонским врачом и Господарем ей не нравилась, пусть девушка и не могла отрицать - это привлекало ее взгляд: - Погода нынче такая, что даже ласточки начали вить гнезда в глубине чердаков. - Ласточки - чувствительные птицы, - аристократка лениво потянулась и кончиками пальцев взялась за горячую ручку чашки: - Они всегда первыми прячутся от непогоды. Может, скоро грянет гроза. - Любите грозы? - Люблю раскаты грома. - И не страшно Вам? - Не страшно ли? - Сарада смешно скривила тонкие губы. Ей не нравилось, когда с ней обращались, как с глупым ребенком или когда пытались задеть и уязвить ее слабые человеческие стороны: - Если не садиться в грозу на лошадь и мчаться, куда глаза глядят - то в этом нет ничего страшного. - Вы смелая. - А Вы пытаетесь меня высмеять. - Я? - саксонец очень выразительно (Сарада впервые видела на его красивом диком лице такую яркую эмоцию) удивился, а потом, предварительно с громким цоком поставив чашку, всплеснул руками: - Если бы я пытался Вас высмеять, то j'utiliserais des choses plus stupides.* - La peur n'est pas une chose stupide?* - Нет, - прямо ответил юноша, и от такой прямоты Учиха задохнулась возмущением, оставив его при себе. - В таком случае, Вы находите среди моих черт что-то достаточно глупое? - Сарада, прекрасно отдавая себе отчёт, открыто шла на какую-то детскую, наивную провокацию, позабыв о своем нерушимом спокойствии: - Раз вечно пытаетесь пошутить надо мной? - Я и не думал шутить над Вами. Они замолкли, словно по взмаху чьей-то волшебной палочки. Атмосфера была почти лёгкая. Отчего же? Учиха не знала. Должно быть, да все эти дни она даже привыкла к компании этого юноши. - Я Вас смутил? Обидел? - Не обольщайтесь. - Значит, я Вам противен? - внезапно голос Мицуки стал настолько спокойным, что по спине Сарады заходили табуны мурашек. Откуда такое хладнокровие? В чем его причина? Все равно ли ему? - Господин Саксонец, - аристократка попыталась придать своему приятному голосу безмятежность и отстранённость, подобную той, что была в интонации у ее жениха. Она сложила свои тонкие руки на своих коленях, скрытых плотной тканью: - Не обижайтесь на меня. Я просто никогда доселе так много не общалась ни с кем. Возможно, я неправильно толкую Ваши слова... Или своими дурно распоряжаюсь. Я, видно, не похожа на мастера слова. - Что Вы, Госпожа... - Мицуки моментально расцвел, как поздний цветок. Он уже хотел было продолжить, но замолк, как только в гостиную распахнулась дверь. Слуга вошёл, кланяясь так низко, как можно было бы изобразить разве что только на карикатуре. В руках этот несчастный держал стопку писем. Хозяин дома махнул властной рукой, и тот быстро оказался рядом с ним, протягивая рукописи. Саксонец быстрыми движением перебрал присланные письма, но на одном, как зачарованный, замер. Он более минуты глядел на эту странную бумажку, не говоря ни слова. - Господин? - Госпожа, это письмо прислано Вам, - юноша не скрыл лёгкого удивления в голосе, и Сарада никак не могла понять причину такого смущения: - Интересно... - Вы полагаете, - Учиха нервно усмехнулась, ощущая себя задетой за живое: - Что мне никто не может писать писем? А мой отец? - Моя прекраснейшая Госпожа, - Мицуки в почтении склонил голову, а потом, ухватившись двумя тонкими пальцами за конверт, протянул его своей невесте: - Дело не в наличии этого письма, не серчайте на меня. Дело в его отправителе. Простите мне моё удивление, но... Неужели Вы знакомы с нашим уважаемым Шехзаде? - Шехзаде?..- сердце девушки сжалось в беспомощном спазме. Она решила не отвечать своему будущему мужу. Да и ответить - увы! - ей было нечего. Господарева дочь дрожащими пальцами распечатала поставленную наспех печать и забегала по кривым строчкам темными глазами. Любовь..? Боль..? Ненависть? Сарада глядела на написанное в явном горе письмо. Оно пахло сладостями, этими треклятыми сладостями этих треклятых османов. Той самой родины, от которой в промокшей насквозь, воняющей водой и болотами Румынии не было ничего. Ни солнца, ни румяных лиц, ни медленно краснеющих по утрам горизонтов. Ни даже сладостей! И родины тут, правда, не было. Девушка и не знала, каково здесь жить. Она всю жизнь прожила там. И осталась бы, наверное, если бы смогла.       А это проклятое письмо! Смешное напоминание о былом, о том самом, что молодая аристократка так спешила позабыть, оставить на задворках прошлого. И Империю, и самого солнечного, теплого, улыбчивого шехзаде. Такого противоположного её жениху, который с неподдельным интересом желтоватых глаз сейчас смотрел на свою невесту. Под этим взглядом становилось немного неуютно. Такими были ее милые соотечественники. В камине потрескивали дрова, будто насмехаясь над ее замешательством. Отец не такому ее учил, черт бы все это побрал! - О чем же Вам мог написать сам сын Султана? - Мицуки наклонил голову в бок, без нахальства или насмешки, скорее с детским, почти наивным интересом: - Я помню этого юношу. Он мне понравился. Но что он написал Вам? - Должно быть, он был сильно пьян, когда писал это, - холоднокровно отмахнулась Сарада, сложив письмо пополам, чтобы никто, ни ее отец, ни ее жених, не смогли бы прочитать его: - Почерк крайне неразборчив... Да и пахнет оно алкоголем. - Правда? - наигранно удивился саксонец, а потом чуть наклонился в своем кресле к будущей жене, словно собирался взять у нее письмо. Испугавшись, Учиха очень резко смяла послание, разорвала его и кинула остатки от признания в камин. На лице Мицуки отразилось заметное разочарование: - Вы так жестоко обошлись с... - Оно было бессмысленным, - как можно безучастнее ответила девушка, передергивая плечами. Столько скрытых чувств и эмоций сейчас бушевали в ней, норовили выплеснуться из неё, словно море из берегов во время шторма: - И никакой логики в пьяном бреду не было. - Или, может, просто Вы не пожелали её в нём увидать.       Сарада сидела в почти полной темноте, постукивая тонкими пальцами по деревянной столешнице старого стола. Нужно было что-то ответить... Но что? Оставить письмо будущего падишаха без ответа было бы просто вопиющей грубостью и даже неповиновением. Да только Учиха, как бы не старалась, и представить не могла, какие были необходимы слова. Жалость? Сожаление? Успокоение или наоборот - дикая и жгучая правда? Девушка с тяжёлым вздохом отправила перо, которое столько времени вертела в пальцах, обратно в чернильницу. Ужасно, все было ужасно. Чего хотел от нее Шехзаде? Она и сама-то с тяжестью понимала, что творится у нее на душе. Но горячному юноше из столицы не было до этого никакого, совершенно никакого дела! Сарада не сдержала кислой улыбки и вздоха, похожего на сдавленный смешок. Через пару мгновений аристократка уже снова взялась за перо, поправила косо лежащий листок бумаги, а потом, пару раз стукнув ногой о пол, начала писать. Закорючные арабские буквы выходили из-под пера особенно круглыми, что выдавало неспешность и обдуманность написанных слов. Почти каллиграфически - тьфу! - выглядело короткое послание, в котором было не то скрытое горе, не то насмешка, не то просто безразличие.

"Я разве Вам в любви клялась, скажите? Так принимайте же судьбу Вы смело! И страсти горькие свои уж поуймите, Как я унять свои уже сумела."