Османский принц

      Иногда время летит так незаметно, что все раны наши, будь то душевные или физические, не успевают зарасти. Они остаются уродливыми шрамами, которые ноют по ночам от случайного движения и являются нам в кошмарах. Иногда кажется, что от такого недуга можно спрятаться лишь в могиле. Но, если не лечит время — то лечит что-то иное, верно?       Боруто, юный и храбрый шехзаде, и не догадывался, что медленно и болезненно лечило его. Дни и годы были бессильны, но с страшными муками и бессонницей справилась старая подруга всех несчастных — усталость. Юноша так измотался от нанесенного женской рукой проклятья, что за пару лет повзрослел почти на десяток. И, когда в теплом сердце и сильном теле не осталось ни грамма сил, — боль утихла. На ее место пришло то, чего боятся все те, кто позволяет себе роскошь влюбиться — пришло равнодушие. А вместе с ним и почти нездоровая любовь к риску. Если раньше наследника можно было бы назвать горячным трусом, что прощалось ему в силу возраста, то теперь он стал равнодушным безумцем. Ни одно опасное предприятие, какие бы запреты не ставил бы сам Падишах, не происходило без Младшего Узумаки. Ни один бой, ни одна осада, ни один выход в море. Жизнь для Боруто стала настолько ничтожно дешёвой, что он без стеснения был готов разменять её на короткий выброс гормонов — только бы снова почувствовать себя живым. Живым, молодым, и до ужасного влюбленным.        Но любви — как бы то ни было прискорбно! — больше не было в его душе. Он не пытался полюбить другую — слишком уж хорошо понимал, что ни одна не будет подобной той, что ввела его в эту пучину отчаяния. Но и в минуты, когда юноша пытался отыскать в своем обледенелом сердце хоть грамм любви к Господаревой дочери, ничего, почему-то, не находилось. Может, разлука спасла? Или повзрослел? Боруто не знал и знать не хотел. Он понимал только то, что более, видимо, не способен ощутить тот фонтан эмоций, который однажды его обуял. — И все же, — говорил шехзаде себе, выходя на огромный мраморный балкон, открывающий ему вид на всю столицу, в будущем, возможно, принадлежащую ему: — И все же спасибо, yabancı.       В его речи более не было ни слов «милая», ни других эпитетов, без которых ранее не звучало это «иностраночка». Будущий Падишах стоял, опираясь мозолистыми от оружия руками на белоснежный мрамор. На одном из пальцев его блестело чёрное тонкое кольцо — такие носили только женщины. Только женщины, и, разве что… Да, лицо Наруто Узумаки, когда он увидел такое украшение на руке собственного сына, нужно было видеть. Ведь Султан прекрасно понимал, чье оно! Султан и сам много лет носил такое же кольцо, подаренное ему однажды его добрым другом, когда тот после многолетней обиды уехал из Стамбула прочь. Падишах знал это кольцо. Он знал, что таких только два, и одно из них принадлежало Саске Учиха, а другое — сначала его покойной жене, а потом — дочери. Правитель полумира никогда, даже в самые неудобные моменты, не снимал эту странную ювелирную работу. Но увидеть такое кольцо на руке своего сына!.. Наруто был готов поклясться, что не сдержал стона отчаяния.

— Откуда у тебя это кольцо, сын мой? — Оно пришло мне в подарок. Подарок прощальный и траурный. — Но… Почему же тогда ты не снимешь эту болезненную вещь?

       Боруто в тот раз безразлично пожал плечами — мол, нет у него ответа. Но он был. Младой шехзаде знал — все его чувства, все его горести и печали, все его страдания — все это стоит лишь этого чертового кольца. Кольца, которое еле налезало на его палец. Кольца, которое так насмешливо Сарада Учиха вложила в свое лаконичное письмо несколько лет назад. Одно лишь письмо! Четыре строчки — и сердце мальчика, и без того разбитое, превратилось в пыль. И всей этой пыли, казалось, как раз могло хватить на это чёрное украшение, пришедшее вместе с уничтожающим целый мир наследника строчками.       Ах, если бы женщины знали, как иногда одними своими словами или одной улыбкой они вершат судьбы целых государств и материков! Остаётся лишь гадать, какой была бы история Османской Империи, окажись на её престоле не душевной больной шехзаде. Остаётся лишь гадать, какие подвиги он осуществил бы, если бы знал, что в его дворце его ждёт та девушка, ради которой он растоптал всё, что ранее имел. Но, справедливости ради, которую смог отпустить, пусть вместе с ней Боруто и отпустил своё несчастное сердце. Откуда такая уверенность в том, что любовь и страсть прошла? Шехзаде лишь изредка по ночам задумывался: какие бы чувства обуяли его при встрече с роковыми черными глазами и высокомерно вздернутым носом? Безразличие? Гнев? Или, может, всё-таки тоска? А что, если любовь? Узумаки не знал, да и знать, наверное, не хотел. Только вот капризная судьба подкинула ему и такое испытание, несмотря на то, как мал был шанс такого исхода.        Сараду Учиху (теперешне также и Саксонскую) он узнал сразу, причем узнал по походке. Когда Мицуки, в те года ставший уже известным врачом, пожалуй, даже более именитым, чем его отец, прибыл в Стамбул для лечения Падишаха, заболевшего неизвестным недугом, его жена поехала с ним. Боруто как раз прогуливался по дворцовому саду, когда заметил подъезжающую повозку с удивительно знакомым рисунком: такие расписывали только в Румынии. В душе его на минуту вспыхнули гнев, разочарование, любовь, радость, ненависть… И многие другие, казалось бы, совершенно не соединимые чувства. Так бывает у больного в период лихорадки: он не знает, что чувствовать, и сходит с ума. Также и наследник полумира, только-только вернувшийся из своего санжака ради проверки состояния отца, был готов в первую минуту просто исчезнуть. Тогда младая красавица не заметила его широкоплечую фигуру — она спокойно проследовала за мужем вглубь дворца. Но Боруто знал, что встрече их попросту суждено случиться.       Зал с широким потолком встретил юношу приятной прохладой, поскольку полуденная жара до сих пор не пробралась через толстые стены. Боруто вдохнул полную грудь воздуха. Как же приятно было, когда ничего внутри, где-то под ребрами, не болело, не скрипело, не рвалось на части. Было спокойно. Спокойно и никак. Юноша позволил себе дежурную улыбку, которая, словно песня дикой русалки, одновременно посвящалась никому и всем. Отец был болен, поэтому песни, танцы и шум на время исчезли из этого вечно цветущего места. — Боруто? — Химавари, которая спускалась по длинной лестнице из своих покоев, лучезарно улыбнулась брату. Ах, как она являла всему свету свои прекрасные, белоснежные зубы! Шехзаде знал: нет никого прекраснее, чем его сестра. А ещё он знал, что такая улыбка раньше была и на его устах. Именно из-за нее непутёвого наследника и назвали солнцем. Но — увы! — прекрасное небесное тело скрылось за облаками и тучами. — Моя очаровательная сестрица, — Узумаки раскрыл руки для объятий, и уже прилично повзрослевшая девушка, ускорив шаг, поскорее прильнула к брату: — Какой же взрослой ты стала. — Ты живёшь с нами здесь уже неделю. Мог бы прекратить говорить мне это каждое утро! — Сколько буду жить — никогда не привыкну, — Боруто наклонился, оставляя на тыльной стороне ладони лёгкий поцелуй холодных губ. У нее мурашки пошли — он это знал. Знал, но никак не мог согреть ни себя, ни свои губы: — Для меня ты всегда будешь моей маленькой сестрой. — Между прочим, я уже почти тебе до плеча, — любимая дочь Падишаха забавно нахмурилась. Прекрасные темные бровки её съехались прямо к переносице. — Весь этот путь, что я проделал сюда, стоил того, чтобы увидеть тебя. Химовари попыталась улыбнуться, но и намек на улыбку моментально лёгкой дымкой растворился с пухлых губ. -Повод нерадостный… — она обхватила себя руками (совсем не по правилам этикета, но так искренне, так по-детски.!), а ярко-голубые глаза интуитивно метнулись куда-то влево. Боруто знал, что она невольно взглянула в сторону покоев повелителя. Шехзаде двумя шершавыми ладонями ласково ухватился за дрожащие тонкие плечи. — Неужели ты переживаешь, сестрица? -Да как тут не переживать… -Легко, красавица, — юноша щёлкнул сестру по носу: — Ты же знаешь, что нет никого сильнее и крепче нашего Падишаха? Такая странная нежность! Такая откровенная любовь! Узумаки, как считалось всеми, и вовсе разучился хоть что-то чувствовать. Но сестра и матушка были того исключением. Не любить этих милых женщин, пожалуй, было вообще невозможно. И Боруто любил. Да, любил как-то скомкано, даже рвано: он целовал им руки, но мог годами не писать писем. Он говорил им о их великолепии и своей тоске по их лику, но не говорил слов любви. Такова была любовь этого бедного юноши, таков был пик его эмоций.        Отец лежал так спокойно, так естественно, что Боруто каждый раз, когда он входил в прохладную комнату, казалось, словно падишах просто спит. Тяжёлые веки были опущены, ресницы не дрожали, губы даже редко не вздрагивали от дыхания. И все же, иногда юноша непроизвольно хватал Наруто за руку: надеялся, что тот наконец вышел из этого безмолвия. Что уснул, наконец, и скоро проснется. Но султан не спал. Султан был в ином мире, и лишь тонкая нить сильной души до сих пор связывала его с грешниками. Боруто ненавидел себя, когда был так близко к смерти. Когда мог почувствовать её своими ладонями, касаясь холодных щек отца. Как же слаб он был! Как бессилен перед смертью, перед болью и тяготами жизни! Как мог он взять на себя борозды правления, если не мог спасти собственного отца?! - Шехзаде? - еле знакомый голос разрезал звенящую тишину, которая убаюкивала наследника. Узумаки младший не повернулся лишь потому, что знал: это пришел в покои врач. Такой врач, которого Стамбул ещё не видел. Мицуки Саксонский.