Османский принц

      Людям свойственно бояться. Приём бояться каких-то до смехотворного ничтожных мелочей. Мы боимся того, что окружает нас повсюду, как только этого "чего-то" становится хотя бы на грамм больше. Мы не боимся воды (человечество не может прожить без неё!), но, как только видим с корабля море, замираем. Мы не боимся бесконечной темноты, в которую попадаем, как только закрываем глаза, но боимся зайти в тёмное помещение. Мы не боимся смотреть под ноги, но боимся смотреть вниз, стоя на балконе. Такова наша жалкая сущность - считать себя высшей цепочкой эволюции, но бояться всего на свете, как только это что-то хоть немного превысит привычный нам размер. И будущий Султан полумира, который совершенно не боялся ни перемен, ни времени (этот безумец был склонен считать, что более вообще не страшится ничего), внезапно ощутил лёгкие покалывания ужаса. Чем это было вызвано? Возможно ли, что страх навевала встреча с тем, кто украл у юноши всё? Боруто обрадовался, что до сих пор сидел спиной к своему гостю, поскольку на тонких, потрескавшихся от жары губах невольно обрисовалась глумливо-насмешливая улыбка. Украл "всё"? Это было глупо, крайне глупо! Мицуки ничего не крал у шехзаде, он взял только то, что принадлежало ему по праву. Принадлежало по праву самому врачу, но никак не принадлежало османскому принцу.       -О, ты пришел? - Боруто стёр со своих уст и намек на улыбку, но головы все равно не повернул. Он знал: врач и шагу не сделает, пока не увидит позволительного жеста, пока не покажет своего смирения и повиновения. Узумаки долго глядел на прикрытые побледневшими веками глаза повелителя, в которых обычно плясала жизнь. Ах, если бы его батюшка знал, как не хватало сейчас всему османскому роду... Даже не так! Всей империи так не хватало того пламени, той жизни, главного солнца на людском небосводе. Ведь наследник, на которого было столько надежд, более не мог дать ни единого лучика: -Я рад. Тебе нужно что-нибудь для осмотра? -Я счастлив служить нашему повелителю, я счастлив служить нашей священной династии. Нет, благодарю Вас, мой шехзаде. Мне ничего не нужно. -Как же? - Боруто похлопал отца по безжизненной руке, на которой сняли все перстни, кроме тех самых трёх, которые никогда не снимал сам падишах: -Тебе не нужны приборы? -Не гневайтесь, мой Господин, - голос был таким медленным, таким убаюкивающим, что шехзаде против воли взбесился, как только понял, что почти поддался под гипноз этого саксонца: -Но все свои инструменты я ношу с собой. -Не доверяешь нашим, османским? Боруто наконец обернулся и не смог оторвать от лица приезжего своих голубых очей. Да, он помнил, конечно он помнил эти черты. Эта белая, отдающая желтизной кожа, которая до сели крайне мягко обволакивала худые, острые кости, теперь была натянута на них, словно полотно. Все углы лица стали такими... Такими колящами! Мицуки вырос более, чем на десяток сантиметров, и по ощущению сбросил такой же десяток в весе. Он стал похож на птицу, и всем своим видом изображал страшную, но красивую картину. Высокий, худой, даже болезненный на вид, саксонец не был некрасив, даже иначе - он привлекал своими впалыми желтыми глазами, которые почти светились в темноте, всеобщее внимание. Одежда на нем была такой аккуратной и белоснежной, что всем своим видом врач напоминал призрака. -Доверяю, мой Шехзаде, - он говорил тихо, еле размыкая тонкие, змеиные губы: -Но привычку никуда нельзя деть. Если Вам будет угодно, я могу воспользоваться местными инструментами, но тогда не могу обещать, что осмотр пройдет также удачно. -Не знал, что все твое величие, как врача, в твоих ножечках. -Тогда, должно быть, Вы дурно знакомы с врачебной наукой. Как дерзко! Как смело! В этот момент голова Мицуки могла бы оказаться на плахе, а потом и вовсе проститься с худой шеей. Но Боруто, пару секунд молча глядевший в чуть опущенное желтоватое лицо, лишь легко пожал плечами. Нет, одно не изменилось в нем ничуть за все эти года! Также, как и лежащий рядом при смерти отец, Узумаки младший невольно пропитывался уважением к тому, кто был ему непокорным. Так он пропитаться уважением и симпатией к некой иностраночке, так он... Смехотворно - но за это он полюбил и ее мужа. -Что верно - то верно, - шехзаде поднялся с места, бросив последний короткий взгляд на султана: - Я действительно ничего не понимаю в медицине. Для этого ведь и существуют мудрецы, подобные тебе, верно? -Я не могу назвать себя мудрецом, мой шехзаде. -Отчего же? - Боруто отошёл от кровати и подошёл к саксонцу, окидывая его оценочным взглядом. Он улыбнулся уголками губ, но Мицуки видел - в ярких очах, напоминающих ныне не чистое небо, а сверкающий лёд, не было ни тени улыбки. Шехзаде постучал по плечам врача, а потом пошел прочь из покоев: - Ну уж нет. Пускай ты будешь мудрецом - ведь иной человек не справится с недугом моего отца.       Боруто отошёл от тяжёлой двери, про себя размышляя о чем-то одному ему, да Аллаху ведомому. Лицо его, красивое, но отстраненное, напоминало в такие минуты лицо кадия: он явно принимал какое-то решение, от которого зависели жизни других людей. Шаги шехзаде, не сопровождаемого свитой, грузно разносились по каменным ступеням. Он знал, куда ему нужно идти, но не торопился. Он помнил этот дворец, как свои пять пальцев, но рассматривал каждый его сантиметр, словно ни разу здесь не бывал. Когда очередной поворот темного коридора остался позади, блуждающий взгляд ярких глаз наткнулся на стоящие у широкого окна темные силуэты. Трое служанок и одна госпожа. Она стояла против света и спиной к Боруто, но он узнал свою (или не свою?) иностраночку по покатым круглым плечам. Она, как показалось вытянувшемуся юноше, ещё более уменьшилась в росте, но при этом (с некоторой тяжестью наследник признал это) отсутствие заточения в османских землях распушило ей темный волос и умягчило строгую шею. Она обернула свою голову в пол оборота, и шехзаде заметил, что некоторые черты все же изменения не тронули: несмотря на то, что взгляд темных глаз стал куда мягче и взрослее, высокомерность чуть прикрытых век и легко вздернутого носа никуда не исчезла. Девушка до сих пор походила на древнюю статую Богини, пусть кожа ее отдавала не мрамором, а скорее болезненностью. - Госпожа, - одна из служанок заговорила (к огромному облегчению Боруто) по-турецки. Видимо, она была одной из прикрепленных за гостей местных дам: - Вы, должно быть, проголодались? Не желаете, чтобы я отдала приказ накрыть в Ваших покоях? -Нет, что ты, - Сарада спокойно покачала головой. Её чистый турецкий не мог не восхищать. Но, даже если бы она заговорила на другом, совершенно не понятном для Узумаки языке, это бы не могло заставить его оторвать от нее взгляда: - Я подожду своего мужа, а затем мы, как и обещали, откушаем с Хинатой Султан и Химавари Султан. - Но Господин может ещё много часов проводить осмотр, - заговорила вторая служанка, во взгляде которой уже не читалось столько восхищения и восторга, как у первой. Она смотрела на госпожу свою то ли с завистью, то ли с брезгливостью: - Неужели Вы собираетесь все это время голодать? Сарада обернулась к девушке и как-то почти одобрительно улыбнулась. Она бросила последний короткий взгляд в окно и пошла прочь, не оборачиваясь на прислугу. Служанки же, переглянувшись меж собою, засеменили следом, чуть опустив головы. Боруто проводил эту странную компанию взглядом, до сих пор стоя в тени одного из тысячи поворотов петляющего дворца. Что можно было бы ожидать от этой встречи? На что надеяться? О чем думать? Узумаки почувствовал себя глупо. Лишь одно его успокаивало: в душе его, черствой и безжизненной, не колохнулась при виде этой девушки ни одна бабочка.       - Братец, я так ждала тебя! - Химавари кинулась брату на шею, когда тот тихой поступью зашёл в покои матери. Конечно, Хината Султан почти никогда не оставалась одна, а компании любой знатной женщины предпочитала компанию своей дочери. Наверное, застать двух любимых женщин султана порознь было практически невозможно. Вот и сейчас: шел к матушке, а встретил любимую сестру. Но это обстоятельство ни на секунду не омрачило встречу для шехзаде. Он обхватил малышку Химавари и закружил ее в воздухе под громкий девичий смех. Когда тонкие ножки все же коснулись земли, Боруто обернулся на Хинату Султан и увидел её спокойное, улыбающееся лицо. Прекрасная. Прекрасная, нежная и почти воздушная - такой была его матушка. И такой, определенно, должна была быть любимая женщина властелина полумира. Какие ещё качества могли красить девушку в османском мире? Верно, никакие... В голове младого Узумаки словно яркие птицы пронеслись картинки его встреч с Сарадой Учихой. Колючая, словно куст шиповника, и такая же дикая. Никому не даётся в руки, не терпит чужих ласок, не умеет улыбаться одними глазами. Ну что за женщина? Нет, такую ни один мужчина по-настоящему не полюбит, не утешит на своей груди. Слава Аллаху, он уберёг шехзаде от такого несчастья.       -Госпожа, Сарада Учиха Саксонская вместе со своим мужем просили передать Вам и Химавари Султан нижайший поклон и готовность, при одном Вашем слове, тут же явиться к Вам, - калфа для пущей уверенности присела в поклоне. Боруто, наверное, дернулся, но сам не почувствовал этого. -Пусть приходят.