Османский принц

      Для цивилизованных людей эти дикари выглядят смешными. По крайней мере, Боруто с какой-то доброй иронией наблюдал за тем как Мицуки неловко садился за низкий стол, с долей беспомощности глядя на жену. Сарада же, прожившая большую часть своей жизни (пусть и в маленьком Румынском оазисе) в Стамбуле, ощущала себя в восточной обстановке куда спокойнее. Она села, как и полагалось, по левую руку от любимой женщины повелителя, до этого поцеловала её подол и, с огромного позволения, тыльную сторону руки. Её муж повторил эти же действия, но в каждом его жесте, обычно плавном и неторопливом, считалась лёгкая паника. Нет, он привык сидеть за столом. И кланяться перед кем-то для него тоже было нонсенсом.       Впервые за всё это время Узумаки младший, который решил остаться на ужин, смог разглядеть внешний вид приезжей пары. Он уже видел самого Мицуки и саму Сараду, но их вместе... Впервые. Шехзаде с самого начала определил: врач держался от своей жены на расстоянии вытянутой руки, но при этом позволял себе томно-нежные взгляды (от которых Боруто кривило) и ласковые румынские обращения. Учиха же не мучила себя никакими нормами и правилами приличия: она сидела спокойно и ровно, даже почти вальяжно, а с супругом вела себя так, словно он был её давним и хорошим другом. В её обычно строгом и сдержанном образе было больше живости, чем когда-либо доселе. И лишь одно заставляло наследника засмеяться в глубине: иностранка ни разу не взглянула на него самого. Ни разу. Хотя беседа длилась уже полчаса. Пока он расспрашивал саксонца, девушка всегда находила повод глядеть куда-либо в другую сторону, будто лишь от одного взгляда на своего давнего знакомого она могла сгореть заживо. -Как же тебе живётся на своей родине, Сарада? - Хината нежной, мягкой рукой поставила щербет обратно на стол. Она смотрела на молодую красавицу благосклонно, несмотря на то, что наверняка вспомнила о жестокой истории любви её любимого сына. Румынка позволила себе усмешку, что было весьма дерзко и смело, то есть, одним словом, как она и любила. Лучи османского солнца игриво очерчили эту улыбку, сделали её более острой, живой. Боруто нахмурился: его Сарада (если она вообще была когда-то его!) была не такой. Она бы не вела себя так игриво. -Я знала эти места не лучше, чем османские владения, Госпожа, - Учиха бросила короткий и даже слегла осуждающий взгляд на своего мужа. Тот, в свою очередь, мужественно выдержал укор супруги, не отводя жёлтых змеиных очей. Но иностраночка ждать и томить не стала: - То есть - я полагаю, Вам это известно, - не знала никак. -Но родные места всегда милее сердцу, - Боруто наконец обратился к Сараде, несмотря на то, что всю беседу лишь сверлил еë своими лядеными глазами. Он мог ожидать всего, чего угодно, но не того, что его бывшая возлюбленная взглянет прямо в его загорелое лицо. -Конечно, - она почтительно наклонила голову, но взгляд не оторвала. В чёрных глазах не было чего-то того, что несколько лет назад так привлекло шехзаде. Но чего же? Узумаки гадал. Холод немного растаял, но ведь не это нравилось в Госпадаревой дочери её воздыхателю. Самоуверенность? Возможно, действительно возможно. Ранее затравленная гордыня проросла в душе Учихи и превратилась в спокойную, сытую уверенность. Да, да! Именно спокойствие! Боруто внезапно осознал, что ранее холоднокровная девушка стала попросту неимоверно спокойной, и эта лёгкая беспечность почему-то делала её сильно старше: - Но это подходит лишь для тех, Господин Шехзаде, кто руководствуется этим самым сердцем.       Укор! В чью сторону? В сторону ли наивного юного Боруто, безвозмездно влюблённого в иностранку? Или, может, насмешка над слухами, будто у взрослого наследника словно сердце вырезали? Узумаки не смог решить этого для себя, но заметил волнительный взгляд Хинаты Султан, а также два непонимающих взгляда: сестры, которой рано было понимать подобные насмешки и саксонца, который ничего не знал о интриге, в которую его жена вляпалась несколько лет назад. Или делал вид, что ничего не знал... Нет, Боруто не нравилась новая Сарада Учиха. Сколько в ней было почти весёлой остроты, сколько спокойствия в тёмных глазах, сколько размеренности. Она вела себя, словно сама была Госпожой. Но не той затравленной девочкой, которая высоко задирала нос, а настоящей. Той, которой ничего и никому доказывать не надо. Шехзаде внезапно ощутил: теперь он желает победить еë. Не завоевать, не подарить ей любовь, не окружить заботой и покорностью. Не даже самому покорить! Он желает именно обойти Учиху в этой еë интеллектуальной власти. Доказать, что он куда беспристрастнее, куда ловче.       Куда подевалась вся любовь? Всë обожествление, фанатизм и искренние чувства? Почему эта девушка внезапно стала скорее раздражительной (пусть и раздражала она своим умом и обаянием), чем прекрасной и дикой? Боруто ответил на это лёгкой ухмылкой и нырнул носом в чашу, ощущая гнев от бессилия пред ней. -Но каждому из нас следует идти по зову своего сердца, - Хината волнительно прервала повисшую паузу. В покоях становилось душновато и тесновато. Между старыми знакомыми явно повисло не ощутимое остальными напряжение, но мать наследника не знала, что с этим делать. На обычных приёмах, которые женщина проводила мастерски, всё женщины держались учтивыми особняками, а эта девушка..! И главное, ни одна не перечила еë сыну. Да и эта, правда, тоже... Но уколола гостья крайне мастерски. -Это ведь глупо. Сердце - это ты, - внезапно начала рассуждать малышка Хима, смешно хлопая очаровательными небесными глазами, словно это помогало ей думать: - А если ты сам живёшь не так, как пожелаешь ты сам, то в чем смысл?       Всё в комнате невольно опешили от такого простого принятия невозможной истины. Хината не смогла скрыть лёгкой улыбки, Боруто нечаянно поперхнулся щербетом, который пил, а Сарада вновь переглянулась с мужем. -Вы полностью правы, Госпожа, - Мицуки, который какое-то время не врывался в диалог, говорил с дочерью повелителя максимально мягко, на сколько вообще был способен: - Только сердце - это не совсем мы. Это - наш орган. -Но разве мы - не наши органы? -Конечно. Но тогда Вы - это ещё и легкие, печень и даже аппендикс. -Ой... - Химавари Султан явно не оценила возможный расклад и нахмурилась, смешно сжимая шею в туловище: - Ну... -Не пугай Госпожу, - Сарада сказала это, легко улыбаясь одними глазами, и позволила себе удивительную роскошь: она легко ударила лёгкими пальчиками по лежащей на столе руке супруга. От такого вроде и простого, но нежного жеста, Боруто ощутил приступ тошноты. Дело было не в ревности - так решил он для себя. Дело было в том, что двое румынских подданных лезли "в чужой монастырь со своим уставом", позволяя себе подобные выпады. Ещё хуже всё стало, когда Мицуки взял супругу за пальцы и, поднеся их к белым губам, оставил на них невесомый поцелуй. -Что же, наоборот. Медицина - крайне интересная наука. -Да что ты? - Химавари подозрительно сощурилась, на что врач рассмеялся. Смеялся он тихо, также шипяще, как и говорил, но в этом было что-то гипнотизирующее и приятное. -Хотите, докажу? - Саксонец отпустил руку супруги и коротко взглянул на Хинату Султан, как бы спрашивая еë разрешения. Та просветлела от полученного предложения. -Конечно! Только давайте пройдём в наш сад: здесь очень душно.       Компания, которая неторопливо переместилась в сад, уменьшилась на одну очаровательную особу: Хинату Султан срочно вызвал Падишах, поэтому гости остались без еë благосклонного присутствия. Они шли размеренно и спокойно, пока Мицуки, с удивительным красноречием, которое нельзя было разглядеть в этом молчаливом человеке с первого взгляда, рассказывал своим собеседникам о медицине. Боруто слушал его в пол уха: остальные мысли его занимали изменения, которые произошли в Сараде Учихе. Виновница же тяжких дум Шагала подле него, умиротворенно разглядывая сад. В какой момент этот шиповник привили? Когда дикая девушка стала садовой розой? Шехзаде невольно хмурился от этих мыслей. -Сейчас, кроме медицины, крайне популярной становится также и алхимия, - врач шëл около Химавари, и та слушала его с тем восхищением, с каким обычно люди смотрят на дикого зверя, подошедшего к ним ближе, чем на десяток метров. Она даже дышала реже, видимо, чтобы не спугнуть. -И ты - тоже алхимик? - дочь повелителя поправила платок на голове и чуть замедлила шаг. И всë же, это не сократило дистанции между ними и шагающий позади Сарадой и Боруто. -Я? Скорее нет, чем да. Понимаете...       С этого момента Узумаки и вовсе выпал из разговора. Он выдавил из себя холодную улыбку, а после, не глядя на шагающую рядом красавицу, негромко обратился к ней. -Какой Ваш муж интересный человек, - легко, словно нож масло, эти слова разрезали повисшее между ними молчание. Наверное, в данной фразе прозвучало слишком много иронии. Или, может, шехзаде так показалось? -Согласна с Вами, мой Господин, - Сарада отвечала ему легко и спокойно, также не оборачиваясь и изучая скорее прекрасные османские цветы, нежели своего собеседника: -Умный человек с долей фанатизма не может не восхищать. -Вы признаете, что Ваш супруг - фанатик? -Спросите у него самого, и он даст Вам ровно такой же ответ. Быть фанатиком обязательно для учёного. Иначе не хватит никаких сил и мужества для продирания per aspera ad astra¹. Наука - вещь для сумасшедших или смертников. -Сколько же в Вас цинизма, - эти слова вырвались из Узумаки младшего случайно. Он моментально пожалел об этом, но сказанного было уже не воротить. Юношу больно уколола рапира гнева, когда он боковым зрением заметил улыбку на устах Учихи Саксонской. -Это Вы мне говорите? -Неужели Вы обвиняете меня в цинизме? Сарада остановилась, и Боруто непроизвольно остановился вместе с ней. Что за воздействие! Шехзаде ещë пуще разозлился, несмотря на то, что собеседница его не сделала ничего дурного. Она повернулась к нему практически спиной, наклоняясь к кусту с тюльпанами. -Какие очаровательные цветы, - Учиха еле коснулась нежных лепестков тонкими пальцами: - Таких ведь раньше не было в империи. -После последнего похода мой отец привёз к нам этот дар заморских стран... - Узумаки ощутил, как медленно потухает в нём его агрессия. Чем это было вызвано? Неужели прекрасным видом еë белых кистей на фоне пёстрых тюльпанов? Шехзаде сто раз успел себя проклянуть за эту эмоциональность. Откуда она? Ведь уже несколько лет его сердце не трепетало ни от любви, ни от горести, ни от веселья или злобы. Почему же сейчас он ощущал такой спектр ранее забытых чувств? И почему среди них не колыхалось ни единого, подобного любви? Боруто ощутил физическую надобность не молчать, продолжать говорить с этой ужасной иностранкой: -Хотите один из них? Какой Вам более мил? -Имею ли я право? -Имеете ли право Вы отказывать, когда Вам предлагает сам шехзаде?       Сарада улыбнулась. Опять спокойно, опять лукаво, опять не так, как надо! Чтобы не видеть этих губ, этих непроницаемых глаз, наследик в два шага оказался возле тюльпанов и один из них сорвал. Странно, но ему в руку пал белый тюльпан. Нет, Учихе шёл красный. Почему же тогда белый? Но Боруто почувствовал, что нужен именно этот цветок. Этот странный, белый уродец. Такой же уродливый, как и сам шехзаде. -Возьмите, пока я не приказал Вам этого, - Узумаки почувствовал стыд за свой импульсивный поступок. Мама будет удивлена, садовник всём всё разболтает, Учиха надумает себе чего-нибудь лишнего, а еë муж, гляди, приревнует. Но было поздно. Из его руки шёлк лепестков скользнул в белую, женскую ладонь. На секунду обоим молодым людям показалось, что всё звуки вокруг них, даже пение птиц, исчезли. -Эй! - Крик Химавари разбудил Сараду и Боруто, которые непроизвольно повернулись на звук. Мицуки и Химавари стояли уже очень далеко и очень недовольно (хотя во взгляде врача было скорее удивление), смотрели на отстающих: -И долго нам вас ждать?