Османский принц

      Белый. Ослепительный белый, словно редкий османский снег, окружал шехзаде со всех сторон. Этот цвет сводил с ума, заставлял задуматься о смерти. Почему именно белый? Что прячется за ним? Простыни приятной ночной прохлады, яркий свет месяца или погибель? И от чего в эту минуту всё стало таким никаким? Таким несуществующим? Таким кристально чистым, таким, будь милостивым, Аллах, белым?!       Боруто, стоя в белоснежной комнате, беспомощно озирался по сторонам. Что происходило сейчас с ним? Что происходило сейчас с миром? Столько вопросов, и, главное, - ни одного ответа. Лишь одно наследник знал наверняка: в белом женятся в Европе. В белом женятся там, где проходит лишь слух и страх перед падишахом, но где нет его полной власти, откуда привезли проклятые тюльпаны и там, где свадьбы проходят иначе. Где нельзя после трижды произнесенного "Талак" выгнать жену из дома. Где нет гаремов, где нет янычар, там, где нет и Боруто. Так водится, говорят, и в Валахии. Значит, ещё пару лет назад, Сарада Учиха была в белом. Она стояла перед Мицуки Саксонским и, должно быть, с всё той же спокойной улыбкой, давала ему клятву верности. Становилась его женой.       Это ужасно глупо! Учихе совершенно не шëл белый! Ей подходил чёрный, красный (на одну только долю секунды в голове его возник образ Сарады всей в красном, перед никяхом, но образ этот моментально исчез), да любой другой цвет, кроме этого белого! В нём она становилась похожей на покойника. Возможно ли, что в день своей свадьбы, Сарада Учиха умерла? Да-да-да! Должно быть, так и было. Шехзаде почувствовал, словно с его могучей юношеской груди убрали стягивающие железные латы. Это многое объясняло... Теперь всё вставало на свои места. Сарада Учиха действительно умерла тогда. Да, та самая Сарада, которую он любил, которую обожествлял, которую возносил над всём миром. Она умерла, и он остался душевным вдовцом. Именно поэтому нынешняя Учиха не возбуждала в нём никакой любви. Это просто была не она! Лишь тень былой любви, лишь тень былой девушки. Лишь отголосок, насмешливо-слабый. Да, у неё были похожие черты, да, она носила еë имя, но его иностраночка жила на окраине Стамбула в маленькой поместье, а не почивала в румынских покоях у себя на болотах Валахии.       Наивно. Глупо. Зато просто! Узумаки, который пережил ужаснейший эмоциональный всплеск несколько лет назад и настолько сильно душевно заболел, что выгорел, не мог принять, что прошлое его, такое печальное и страшное, вернулось к нему в новом обличии. Юноша не мог признать себе, что Сарада всë это время жила, и, возможно, даже вполне счастливо. Что у неë кипела жизнь, шли годы, был муж - и всë это было без него. Без того, кто был готов отдать ей сердце. Только сердце это было Учихе нисколечко не нужно. Отчего же? Сейчас ответить было очень сложно. Возможно, что дело было в том, что эмоциональная и чувственная незрелость Боруто не делала молодую аристократку счастливой. Или, может, ей просто было рано любить? Сложно, очень сложно! Но ни тогда, ни сейчас, наследник, на самом деле, и не задумывался о том, что чувствовала его иностраночка. Его волновали лишь его собственные чувства. А теперь - лишь их отсутствие.       -Госпожа? - Боруто удивился, когда, прогуливаясь на улице столицы (должно быть, он снова сбежал из дворца, чтобы не видеть слез матери, вечно сидевшей над умирающим Падишахом), он повстречал свою юную знакомую. Сарада была одета на турецкий лад, и эта одежда безумно ей подходила, но признаться в этом юноша не мог. Учиха выбирала сладости, но, увидев шехзаде, прервала своё увлекательное занятие для поклона. Поклон этот был скорее учтивым, нежели искренним: - Что Вы делаете здесь в такой час и без охраны? -Наверное, этот вопрос надо было бы задать Вам. -Я мужчина, - Узумаки не скрыл холодной усмешки в голосе: -У меня с собой оружие. Я могу за себя постоять. А Вы... -А я никому и не интересна, - мягко, совершенно без злобы ответила ему девушка, отвернувшись от него. Она снова взглянула на витрину и, легко улыбаясь, жестом указала продавцу, который и не догадывался, что перед его ларьком столь уважаемые персоны, на желаемый рахат лукум: -Только если Вам. -Как нескромно с Вашей стороны утверждать подобное, - наследник оперся о косяк лавочки, следя за тонкими, совершенно не загоревшими пальцами младой Госпожи: -Вы действительно полагаете, что интересны мне? -Могу лишь строить догадки, -последний кусочек рахат лукума торговец отдал иностранке в руку. Та с искренним удовольствием аккуратно положила его в рот, чуть испачкав руки в сахарной пудре. Она так умиротворенно и наивно жевала сладости, стоя возле будущего султана, что это было даже дерзко и нахально. -Тогда Вы ошибаетесь. Меня Вы нисколечко не интересуете. -Что-ж, жалко. -Жалко? -Да, это печально, - Сарада по-детски отряхнула ладошки, а потом, достав из кошелька пару монет (явно превышающие стоимость покупки), кинула их счастливому продавцу, который устал от болтовни покупателей: -Потому что я находила Вас человеком крайне занимательным и интересным. Мне казалось, это взаимно, и наше общение было увлекательно для обоих. -Вы себе льстили, - Боруто сказал это даже излишне холодно. Он не хотел этого, но язвительные и грубые слова сами вылетали из его уст, словно, томившись столько лет, они уже не могли не выйти наружу. Иностранка стала уходить от прилавка прочь, и, сам не понимая, каким порывом движимый, Узумаки пошёл вслед за ней: -Тот факт, что мы пару раз общались и пересекались - ещё ничего не значит. -Как грустно, - Сарада продолжала идти, неспешно разглядывая различные прилавки. Она положила красивый расшитый цветными нитями пакет с рахат лукумом в карзинку, которая была набита различными явствами и другими покупками. Чёрные глаза блестели с неясным для шахзаде задором. Ей было весело? Смешно? Всё это заставляло Боруто гневаться и грубить только больше: -Хотя, кто я такая, чтобы великому наследнику такой Великой Империи было до меня дело? -Вы нарываетесь на комплимент? Разочарую Вас, его не будет. -Поверьте мне, я говорю это без задней мысли, - Учиха внезапно затормозила, а после впервые за весь диалог взглянула на своего собеседника: -Просто я думала, что несмотря на разницу положения, Вы находите меня занимательной собеседницей. -И что же заставило Вас так думать? -Наверное то, что Вы прошли вслед за мной уже почти два квартала. Вам настолько со мной не интересно, что Вы решили замучить себя моим нехитрым обществом? Боруто обернулся и щеки его вспыхнули алым. Что за чертовщина?! Как давно он не чувствовал такой злости, чтобы на его загорелом лице отобразились такие яркие чувства. Или это была не злость? Нет, нет, конечно злость! Что ещё могло вспыхнуть в его душе из-за таких оскорблений? Он обернулся обратно к спокойной, словно море во время штиля, Сараде. Она быстро достала что-то из корзинки и, проявив неслыханную наглость, дотронулась до волос шехзаде. Тот хотел было дернуться, отбросить женскую руку, но замер, словно зачарованный или поражённый недугом. Ах, Аллах! Это по правде был страшный недуг! Как иначе было объяснить всё то, что сейчас происходило? -До свидания, Мой Господин, - Учиха поклонилась и, не выждав ни секунды, растворилась в толпе улицы. Узумаки, с которого после еë пропажи сошли тёмные чары, потянулся рукой и достал из-за ухо белый тюльпан. Он не дольше минуты смотрел на него, потом бросил на землю и каблуком сапога вогнал его в грязь.       Боруто забежал в покои, крайне красноречиво и доходчиво объяснив слугам, что трогать его ближайшее время явно не следует. Он хотел бы от бессилия упасть на кровать, но вместо этого стал метаться по комнате от переизбытка чувств. Что с ним происходило? Столько лет ни одно происшествие, ни одна девушка, ничего не могло вызвать в нём и толику тех эмоций, которые бушевали в нём сейчас. Что она позволяет себе, эта Сарада Учиха?! Как вообще она смеет приближаться, так разговаривать, трогать шехзаде этого государства? Да проклянет её Аллах за её дерзость! Ни одна благочестивая и порядочная мусульманка не позволила бы себе подойти и так нахально вести себя с мужчиной, чье сердце до этого было разорвано ею же! Чья честь была запятнана... Да ни одна нормальная мусульманка не посмела бы сделать даже того, что бы вообще запятнало чьё-то имя, не то, чтобы насмехаться после над несчастным! Да только, будь всë проклято, она не мусульманка! Боруто, до этого не останавливавшийся ни в одной точке покоев ни на минуту, замер возле письменного стола. Он тяжело дышал, не в силах справиться с буйством собственных страстей. Юноша неестественно дёрнулся, а потом взглянул на свои руки. На одном из пальцев блестело чёрное кольцо. Ах, только бы она не увидела, что он его носит! Какой же позор тогда будет, как она будет смеяться, эта злая, бездушная женщина! Узумаки попытался стянуть с пальца кольцо, но, как только он коснулся зачарованного подарка, в душе его, ранее столь холодной и чёрствый, разлилась такая тоска, что наследник отдернул руку. Почему он так слаб? Почему не может ничего поделать с собой? Боруто схватился за светловолосые патлы обоими руками, оседая на пол, как тряпичная кукла. Сарада Учиха победила. Вновь заставила его сходить с ума и пылать. Отрицать это было как минимум глупо, а как максимум - опасно для будущего всей Османской империи. Эта женщина должна была уехать отсюда, и как можно скорее.       Для этого было только одно средство, и, Аллах тому свидетель, Боруто сделал всë, чтобы это случилось. Отец должен был поправиться. Ради этого Узумаки был готов предоставить Мицуки любые условия, любые жалованья, заплатить любые деньги. Ведь это решило бы сразу две проблемы наследника: его любимый папа наконец бы вновь взял власть в свои руки, а проклятая саксонская семья опять надолго покинула бы эти стены. Врач удивился такому обращению: с ним и до сей минуты обращались весьма достойно, но теперь внимание, уделяемое ему шехзаде, казалось и вовсе почти навязчивым.       -Мой шехзаде, не стоило, правда, - саксонец не смог сказать ничего более красивого и складного, когда в одну из ночей его разбудили слуги, поскольку к его дому пожаловал сам наследник. В одном из их многочисленных разговоров (а двое юношей, которых невольно связала любовь к одной и той же девушке, в последнее время разговаривали крайне часто) Мицуки упомянул, что, несмотря на прекрасные условия проживания в Стамбуле, он таскует по шерстяному одеялу, под которым много лет спал на родине. Узумаки приказал как можно скорее отыскать самых лучших мастеров и привезти к дому уважаемого гостя шерстяные одеяла из всех возможных материалов. Закончили с этим делом слуги около 4 часов утра - тогда и поехали к резиденции врача. Тот вышел в запахнутом халате и с подсвечником в руке, не совсем обрадованный визитом: -Я не стою таких жертв. -Мне ничего не жалко для лучшего врача наших земель, Спасителя нашего рода, - Узумаки спрыгнул с коня, головой приказывая евнухам разгружать сундуки и показывать саксонцу всё содержимое: - И для своего милого друга, в конце концов. Выбирай, что будет самым подходящим. -Я не знаю, как смогу расплатиться с Вами за всё эти милостыни... -Мицуки слабо улыбнулся, видимо, по наивности растроганный данными словами, но всё ещё мало довольный сложившийся ситуацией и излишней опекой. -Такие вещи не делают ради чего-то в ответ, мой милый друг, -Боруто доброжелательно, но отстранённо (он до сих пор вёл себя с людьми скорее холодно, нежели миролюбиво) хлопнул своего нового друга по плечу, и тот невольно чуть пошатнулся от крепкой руки шехзаде. Сейчас уже нежданный гость заметил, что в проеме двери поместья показалась тоненькая фигура Учихи. Она была также в ночном халате, растрепанная... Боруто почти физически ощущал, какой тёплой от сна она должна была быть в этот момент. Её ночной комплект был светло-голубым, и Узумаки с лёгким недоумением понял, что их одежда с Мицуки ужасно схожа, скорее всего, специально. От такого наглядного счастья в браке юноша невольно сильно сжал плечо своего приятеля, с которого не успел убрать руку, но моментально опомнился. Как бы помощь саксонцу не была частью его плана, Боруто искренне пропитался симпатией к этому чужестранцу и совершенно не желал ему никаких бед или огорчений. Наверное, их трудно было назвать друзьями: очень уж сильно отличался их статус и положение. Но, несмотря на всё возможные обиды, шехзаде нашёл в Мицуки действительно доброго советника, отличного собеседника и прекрасного человека. Ах, если бы другие обстоятельства! Быть может, он бы и вовсе попросил врача остаться здесь, быть его другом и, в будущем, советником. Но тогда бы осталась и его проблемная жена... Боруто выдавил из себя слабую улыбку: - Бери всё, что нравится. -Мне многого не надо... -Мицуки протёр свободной рукой глаза, а потом обернулся к поместью. Откуда он знал, что там стояла Сарада? Чувствовал? Она же не произнесла ни слова! Саксонец негромко спросил её о чём-то по румынски, но Узумаки, много времени проводивший с ним и уже немного изучивший румынский язык, догадался, что он спрашивал супругу, не желает ли та взять себе что-нибудь. Сарада было плохо видно в кромешной темноте ночи, но наследник знал: она улыбнулась. Опять же: без злобы, без насмешки. Просто улыбнулась, а потом ответила, как бы нравоучительно, на турецком: -Нет, спасибо. Мы же знаем, что в Стамбуле спать под такими одеялами практически невозможно. И она растворилась в тьме прохода в дом, как и появилась. Ещё и насмехалась! Да, так скромно, без упрёка, но насмехалась! Указала на глупость этих тщетных попыток угодить. Боруто поблагодарил сумрак за то, что его порозовевшие от злости уши было не видно. Мицуки проводил жену взглядом, а потом пожал плечами. -Как ты с такой живёшь, вредной? -Она очаровательна, просто по своему, - врач не смог скрыть лёгкого восторга в голосе, когда заговорил о своей молодой жене: -И она стала намного мягче с годами. Сильная. И цену знает свою, знает ум и красоту. Разве такую можно не полюбить? Я был уверен, что меня никогда не коснётся этот глупый недуг человечества - чувства, но... -Недуг? - Боруто от такого сравнения вздрогнул. Но Мицуки, хоть и был проницательным человеком, кажется, вовсе не заметил перемен в поведении своего друга, увлечённый мыслями о своей жене. -Мне всегда представлялось глупым грезить о ком-то. Да и сейчас, тоже. Мы иначе любим друг друга... - внезапно врач осёкся, а потом поправился торопливо, словно Учиха могла услышать его из дома и после наказать за своевольничество: -По крайней мере, я иначе люблю. Без стихов, слов любви, песен... -Что же это за любовь такая? -Не знаю, мой Шехзаде. Столь необъяснимая, а потому прекрасная. Сараде ни стихи, ни песни не нужны для счастья. -А что же ей нужно? Подарки? -И они не нужны, мой Шехзаде. -Допустим, - Боруто сузил глаза, задумчиво глядя в скрытое в темноте лицо друга. Лучше всего были видно два ярко-желтых глаза, в которых светилась сейчас какая-то добрая грусть, меланхолия и тоска: -А что же ей тогда вообще нужно для счастья. -Не уверен, что она счастлива со мной... Но, если так, то всё, что я могу ей дать - это право выбора, мой Шехзаде. Свобода делает еë счастливой.       Такие вещи Боруто было слышать смехотворно. Еë же выдали замуж без еë согласия! Какая свобода? Но, как бы не насмехался наследник над словами своего... Друга, они не выходили из его головы. Учиха действительно выглядела достаточно счастливой. Она расцвела, похорошела (хотя, казалось бы, куда уж там!) и сильно изменилась за эти несколько жалких лет. Неужели именно из-за оков, вечных упрёков и слежки отца она была столь высокомерна, даже груба и своенравна? Неужели, как только еë муж дал ей ту необходимую свободу, позволил дышать полной грудью, еë упёртый характер смягчился? Узумаки не знал, зачем думал об этом ночами, потом по утрам обессиленный и выжатый от переживаний. Его болезнь, его недуг нагонял его с новой силой. Действительно, Мицуки был прав. Ядовитее, заранее этой женщины на свете не было: даже тех, кто переболел любовью к ней, она своими чарами сносила в постель. Возможно ли, что она была ведьмой?! Боруто знал только одно: ей нужно отсюда уехать.