Османский принц

      -Матушка, Вам нужно вместе с отцом покинуть столицу. Причём срочно. Боруто сказа эти слова сразу, как только вошёл в прохладное помещение, наполненное запахами девичьих духов. Он не обращал внимание на пару глубоких, чёрных глаз, что наблюдали за ним с искренним интересом. Сарада сидела подле его матери, видимо, до этого о чём-то разговаривая с ней. И когда эти две женщины, такие разные и совершенно непохожие друг на друга, умудрились подружиться? Боруто не знал, да и знать, если честно, не особо-таки хотел. Сейчас важнее всего другого было спасти самых дорогих ему людей. -Мой любимый сын, — Хината поставила на стол чашу с шербетом, который до сей минуты пила. Она всеми силами пыталась добавить своему голосу безмятежности, но это выходило из рук вон плохо: очаровательная Османская госпожа совершенно не умела врать. И как такая вообще столько лет продержалась в гареме? Чудеса да и только. Бывшая Хьюго мягко опустила пушистые ресницы, прикрывая на каких-то жалких пару секунд светлые глаза, пряча за этим лёгким жестом своё беспокойство: -Как же Падишах может покинуть столицу? Нет, это невозможно. -Но иначе он погибнет, — строго сказал младший Узумаки, недобро хмуря свои золотые брови. Он мог бы эмоционально воздействовать на мать, мог бы раскидываться громкими словами, как сделал бы это раньше. Ведь на любящую жену и мать обычно не действуют никакие рациональные доводы, если что-то угрожает её любимому мужу или детям. Но из-за какого-то внутреннего порыва, младой шехзаде решился говорить с матушкой честно и прямо: -Не надо качать головой, Хината Султан. Вы же знаете, что в столице чума.       Боруто заметил, как еле дрогнула Сарада, но даже не стал занимать свои мысли думами о причинах её волнения. Сейчас это было неважно, так как на кону стояла слишком большая ставка: жизнь его близких. Да, в этом был и страх за благо государства, но для наследника Империя и её процветание могли стать жертвой во имя жизни единственных любимых им людей. Он так и стоял посреди комнаты, возвышаясь за сидящими за столом женщинами. Сарада Учиха не стала утруждать себя поклоном, верно оставшись на своём месте. Такой поступок рассчитывался у османов за страшную провинность, но сейчас ни мать, ни сын не обращали на гостью ни толики своего внимания. -Мой храбрый Шехзаде, — Хината постаралась придать своему голосу беспечность, что вышло у неё весьма неплохо, несмотря на то, что сын её видел, как слегка дрожали её руки: -Тебе не о чём волноваться. Наш Падишах уже принял решение, от которого не отступится. Дворец прекрасно защищён от любого недуга. Не стоит переживать. -Хината Султан, Вы сама себе верите? — вырвалось из уст мальчишки. Голос его был звеняще жёстким, словно взмах меча, а в ярко-голубых глазах застыли горные льды. От такого вопроса его матушка даже опешила. Она впервые взглянула на сына, как на взрослого, как на того, кто знал, о чём говорит. Боруто, почувствовав лёгкое изменение в отношении матери, приобрёл ещё больше храбрости: -Вы же знаете, что отец ослаблен сейчас. Если он останется в столице — быть беде. -Мой Шехзаде, но ему нужно здесь быть. Кто иначе будет руководить государством? -Какаши. В конце концов, нет человека опытнее и мудрее в нашем государстве, верно? — младший Узумаки невольно усмехнулся, вспоминая старика Хатаке. Тот действительно по праву мог считаться одним из величайших людей своей эпохи: -И я готов всеми силами ему помогать. -Так нельзя. А если во дворец попадет чума? -Моя жизнь стоит меньше, чем жизнь Падишаха.       Хината мягко улыбнулась, неопределенно покачивая головой из стороны в сторону. Сидящая подле неё Учиха молчала, не желая влезать в ненужный, не касающийся её спор. Но Боруто ощущал, что она волнуется. В чём была причина беспокойства этой спокойной, беспристрастной девушки? Казалось, вот кому-кому, а ей-то точно сейчас заботиться не о чём. Однако в чёрных глазах плескались глубокие думы, которые были не ясны наследнику. Да и разбираться сейчас в них он совершенно не желал: дел было по горло, а точнее — по макушку. Проблем было ещё больше. А эта иностранка могла только всё испортить, если бы влезла в диалог. -Ты рассуждаешь очень смело, но как ребёнок, мой сын, — Хината нервно стала поворачивать на тонком пальце золотое кольцо со знаком «الحب», что означало «любовь». Шехзаде знал — это кольцо было подарено его матери в день, когда Наруто узнал о её первой беременности. Счастье Султана было так велико, что, поговаривают, он приказал всем ремесленникам королевства сделать кольцо по его эскизу, чтобы к вечеру выбрать самое лучшее: -У нашего Падишаха нет более наследников. Твоя жизнь цена настолько, насколько только может быть ценна жизнь раба Аллаха. Твой отец не позволит тебе собой жертвовать. -Но можем ли мы позволить ему жертвовать собой? — безразлично спросил Боруто, прекрасно осознавая, насколько любимую жену правителя беспокоят такие выпады. Неужели она не поддастся? Неужели у него не выйдет уговорить её спастись вместе с отцом? В душе мальчика внезапно вспыхнула медленно нарастающая злость на самого себя. На свою беспомощность, бесполезность. Что он может? Что он решает? Какой из него правитель, если он даже помочь своей семье не может? Шехзаде дёрнул светлой головой с крупными кудрями, отгоняя прочь нарастающую агрессию. Он видел, как в матери сражаются противоречия. Как она волнительно теребит кольцо, как учащенно моргает. -Я поговорю с Падишахом, Боруто. Но я ничего не могу тебе обещать.       Боруто отрешённо наблюдал за тем, как евнухи упаковывают его вещи, привезённые с собой из санжака. Матушка, словно чуя свою вину за неспособность уговорить отца, приказала погрузить с собой ещё множество подарков. Все эти пёстрые ткани были Узумаки… Никак. Да, никак. Практически всё для него последние годы было подобным. И это ощущение раздражало больше, чем собственное бессилие. Но что-то в этом «никак» было слегка неточным, слишком чувственным. И это что-то появилось в тот день, когда он снова заговорил с проклятой иностранкой. Правда, сейчас до этого не было никакого дела: отец с матушкой были под угрозой, и единственное, что приносило хоть малейшую радость их сыну — разрешение взять с собой Химавари. Может быть, он сможет спасти хотя бы сестру?       В отличие от своего отца, Боруто не особенно думал о благе государства. Да, иногда в его скучающую голову приходили мысли о стране, но обычно из-за практически полного безразличия наследник моментально забрасывал подобные размышления. Для юной души были важнее близкие люди, к которым, к сожалению, он совершенно не умел проявлять своих тёплых чувств. Оттого Боруто прозвали за глаза нахальным и чёрствым, как кусок старого хлеба. На первый взгляд ни Империя, ни люди в ней не интересовали его от слова совсем. -Господин Шехзаде, Хината Султан отправила к Вам ещё нескольких наложниц с собой, чтобы помогали в пути и в санжаке, — евнух замер в двери, послушно опустив голову. Узумаки младший бросил на него короткий равнодушный взгляд. Наложницы? Хитро أمي* придумала. Скорее всего, среди них была хотя бы одна та, что могла докладывать главной женщине гарема обо всём. Эта мысль вызвала необъяснимую для остальных, не посвященных в думы мальчика, усмешку. -Хорошо. Можешь идти, Ага. -Но мне было велено Вам их показать. -Это не обязательно, — отмахнулся от него Боруто. Он видел, как с каждой минутой всё более и более напрягаются от волнения мышцы шеи и лица слуги. Кажется, ему было важно выполнить приказ в точности. Какой интересный… Надо бы узнать, кто он такой. Ранее Боруто не видел этого молодого евнуха. -Вы поедете с девушками, которых доселе не видели? -Я полностью доверяю своей матушке. А теперь — иди вон, Ага. Я хочу спокойно собраться. Помоги наложницам со сборами, раз так о них печёшься.       Шехзаде не смог скрыть лёгкой радости, которая накатила на него, когда к его собранной повозке подъехала ещё одна, расписанная на румынский лад. Оттуда из-за темной шторы появилась бледное лицо его доброго друга: Мицуки блестел своими жёлтыми глазами очень по-доброму, даже ласково, и эти чувства в нём (такие не свойственные этому странному человеку) вызывали в душе Боруто что-то такое, что он старался позабыть. Жаждку к общению, к жизни, к дружбе. Надо же! Хотел поскорее выпроводить, а сам волей — неволей привязался. Вот же глупое это ваше мальчишеское сердце! Хоть убивай его — будет гореть, хоть замораживай — растопит любые льды. Боруто, сидевший в своей повозке один, если не брать в расчёт молчаливого евнуха, поманил саксонца рукой. -Сядешь ко мне, добрый друг? На пару минут. Или торопишься? — Узумаки спросил это негромко, не зная, в каком обществе находится врач. А вдруг там Саске? От мысли об Учихе что-то неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Страх? Или уважение? -Если позволите, конечно, — Мицуки растянул свой широкий рот в змеиной улыбке, заблестел почти по живому яркими глазками, похожими на янтарные камешки. Боруто на это усмехнулся и распахнул дверь своего экипажа. Саксонец оказался в нём буквально через пару секунд, кланяясь Шехзаде кудрявой головой: -Вы в санжак свой путь держите? -Туда, как бы мне не хотелось остаться здесь. А ты? — Домой, господин Шехзаде. Вы знаете, что нам с Вами по пути? -По пути? — голос Узумаки мало поменялся, но что-то в нём проскользнуло мрачно-тёмное, что в этот раз не ускользнуло от внимания гостя. Мицуки напрягся, отчего на его узкой, жилистой шее выступили мышцы. -Ваш санжак на одной прямой отсюда, что и наша Валахия. Румынские земли лишь немногим дальше…- врач неожиданно для него слегка затараторил, яркие жёлтые злата блеснули чем-то обиженным. Боруто от такой реакции младого лекаря ощутил укор чего-то, что можно было назвать остатками совет в его замёршей душе. Он непроизвольно вжал шею, но после похлопал саксонца по плечу. На тонких загорелых устах появилась улыбка. -Конечно. Я буду счастлив поехать вместе с тобой. Со мной отправляется Химавари, и, мне кажется, ей будет скучно со мной, но весело с тобой. Ты один? -Нет, Мой Господин. Я с женой.

Замечательно… Долгий путь бок о бок с Сарадой Учихой. Аллах, кажется, за что-то решил его покарать.