Османский принц

      Перед тем, как, мой милый читатель, окунуться в нашу слегка запутанную и, может, совсем чуть-чуть трагическую историю, ответь мне на вопрос: знаком ли ты с прекрасной турецкой ночью? Ах, конечно! Даже, если и знаком, тебе это сказочное время известно лишь в шумных, гудящих толпой народа городах. Такая ночь вызывает уставшие зевания и ту самую ноющую боль в висках, от которой хочется отмахнуться, как от назойливой мухи... Но знаком ли ты с прекрасной, холодной до лёгкого покалывания в пальцах, дикой турецкой ночью? Особенно ярко такие ночи чувствуются в конце августа или вначале осени. Днём всё ещё очень жарко, но к вечеру температура может существенно понижаться, из-за чего просыпаются все те люди и животные, кому жара невыносима. Длинные путешествия часто начинаются по вечерам, чтобы в повозке не было душно. Но особенно прохладными турецкими ночами хорошо признаваться в любви. За городом, в котором от духоты некуда деться, дышится легче и в душе поют самые красивые птицы. Именно у лесной опушки или рядом с небольшим озером обычно душа человеческая, сколько бы пороков и грехов на ней не лежало, находит истинный покой. Птицы перестают петь, лишь редко слышны шорохи от ночных животных или вечернее стрекотание насекомых. Как раз-таки во время одной такой ночи на привал остановилось сразу два экипажа. Лошади устали от двух дней в дороге, потому с упоением щипали редкую траву. Из первого экипажа вышел молодой шехзаде в дорожном плаще. Он осмотрелся вокруг, вдыхая прохладный ночной воздух. Из другой повозки сразу вслед за Шехзаде выскочил саксонец, одетый просто, но с особых вкусом: дорожную одежду ему заменял просторный, расписанный тонкими серебряными нитками, подпоясанный халат. Штанины были слегка длинноватые, как и рукава. Мицуки потянулся куда-то за пояс, откуда достал свой проклятый afyon*, о котором он с таким нескрываемым воодушевлением рассказывал однажды Боруто. -Allah iyidir, geri çekil**, - Шехзаде, поморщившись, сделал от своего друга несколько шагов назад. Запах нового "лекарства", с таким восторгом принятым врачом, ему не нравился. Да и то, как саксонец, иногда не угадывающий с дозой своей смеси, менялся в лице и повадках, тоже мало впечатляло наследника. Узумаки не сразу определил о, по его мнению, пагубной привычке Мицуки, которая появилась во время их многолетней разлуки. По началу лекарь скрывал своё пристрастие, но во время поездки это стало критически невозможным: - Мне не нравится этот запах. -Простите, господин, - миролюбиво улыбнулся Мицуки, виновато чуть отходя от экипажей и недовольного Боруто: -Не знаю только, что Вы находите в этом мерзкого. -Ты выглядишь плохо в последнее время. Ты знал это? Возможно ли это из-за учащения твоего... Принятия этого? Саксонец бархатно рассмеялся, поблёскивая в темноте жёлтыми глазами. Эта насмешка должна была вызвать в шехзаде злость и негодование, но не вызывала. Только этому змеиному гаденышу и позволялось так смеяться - Боруто признавал свою глупость рядом с ним. Огромные знания этого человека были так уважаемы им, что праздное веселье, вызванное тёмностью самого наследника Османской империи, никак не порицалось. - Это называется курение. Вы были в Китае? -Нет, не был. Там сейчас неспокойно. Пусть сами разбираются со своими монголами. -В Китае уже распространено курение. Как и в Персии, да и во многих других странах. -Ничего не говори мне о персах, побойся моей злости! -Простите меня, мой Господин, - Мицуки виновато качнул головой, да и вид его бело-жёлтого лица стал мальчишески неловким: - Мы, врачи, далеки от политических дел. У меня жена, и та больше интересуется тем, что творится на военном поприще. - А в Китае ты как оказался? - в срочном порядке решил сменить тему Боруто, стоило только его другу отдалённо упомянуть младую Учиху. На ночном небе загорались звёзды. Наверное, стоило разбудить малышку Химавари, спящую в экипаже. Она очень любила рисовать пейзажи и мечтала научиться рисовать ночные бескрайние небесные полотна. -Желал познакомиться с китайской медицинской. До сей поры заезжал в Бенгалию, да только там мне оказалось не особо по душе. Но курят они, если о старом говорить, тоже много, причём разного, - саксонец задумчиво затянулся опиумом. Голос его становился ещё медленнее, размереннее: -Многое я повидал, честное слово, мой господин. Это для Вас это всё - неясные пятна на карте. А для меня пол мира - это две огромные книги. -Какие же? -Книга рецептов и книга погибших.       В прохладном, колющем мурашками под рубахой воздухе повисло неприятное молчание. Неужели он над ним смеялся? Боруто был воином и знал законы жизни и смерти не хуже, если не лучше этого молодого, пусть и крайне способного, врача. "Книга погибших" звучала подобно бреду некоторому. Зачем записывать тех, кто уже умер? -Погибших? И сколько же их в этой книге у тебя? Накопилось, должно быть, за 20 лет жизни. В мире вечно кто-то умирает, - Узумаки постарался скрыть всю ту ценичную язвительность, которая в этот момент наполнила его душу. Получилось это отвратно: реплика ощущалась насмешливо-грубо. А что ему было делать, если слова саксонца звучали подобно глупой, романтичной шутке? - Я записываю только тех погибших, кого мог спасти, - безразлично, негромко ответил врач. Сейчас, практически не освящённый никаким светом, Мицуки выглядел блеклой тенью, христианским приведением: - Кого мог, но не спас. Моя обязанность врача - нести свой крест, мой шехзаде. Вам это может показаться невнятной глупостью, да и в этом нет Вашей вины, - юноша выдавил на своём лице змеиную полуулыбку, в которую его слушатель ни разу не поверил: - Для вас, воинов, каждый погибший от вашей руки - орден и медаль на грудь. Для нас, врачей, каждый погибший, несмотря на наши старания - камень на шею, тянущий утонуть на дно... Не вините потом меня за то, что я ищу всё новые лекарства, - он поморщился, внезапно взглянув на опиум в своей руке с каким-то доселе небывалым отвращением: - Мы ещё слишком мало знаем, а значит - слишком много людей умирает. Нужно искать, искать, искать... -И пробовать на себе? - спросил Боруто осипшим голосом, чему сам был несказанно удивлен, прокашлявшись. Мицуки на его слова вновь позволил себе усмехнуться. -А на ком? Быть может, я стану тем, кто точнее Гесиода и Гиппократа опишет свойства этого лекарства? Ещё Гомер писал о напитке, который снимает все печали и утоляет горе. Быть может, нам просто нужно выращивать этот мак? Мой шехзаде, всё когда-то входит в обиход. Кто, если не мы, молодые и "пробующие на себе", сможем избавить мир хотя бы на какую-то долю от страданий? -Ты звучишь сейчас не как врач, мой друг, - Боруто сделал несколько шагов к лекарю и положил свою смуглую руку на его плечо. Под пальцами его неприятно прочувствовалось острое, болезненное плечо: -А как тот, кому самому просто нужен напиток, который... Как там говорил Гомер? Ах, да. Который снимает все печали и утоляет горе. И как давно он тебе нужен? - наследник постаралася говорить как можно мягче, несмотря на то, что за несколько лет одиночества в санжаке позабыл совсем о том, как проявлять заботу. Взгляд Мицуки потемнел, в нём словно водой потушили жёлтые костры. Привычная приветливость в острой полуубылке пропала. Кажется, шехзаде задел что-то такое, что не стоило задевать: - Тебя беспокоит что-то. Разве я не друг тебе, Мицуки? Разве не достоин разделить с тобой твою боль? -Что меня может беспокоить, мой Шехзаде? - мрачно спросил лекарь, чуть отворачивая голову и закрывая глаза белесыми в темноте волосами. -Ты не веришь мне? Мицуки, ты действительно сильно исхудал и явно плохо спишь. Я слышал от твоих служанок, что в постели ты по ночам не более двух часов проводишь, потому что потом вскакиваешь и бежишь записывать что-то. А как так можно? У тебя так-то жена молодая, а ты...- Боруто запнулся. Последне слова вылетели из его уст непроизвольно, против его воли. Несколько месяцев, проведённых вместе с саксонцем, сделали Узумаки мягче: впервые за долгое время он привязался к другому человеку, несмотря на то, что осознавал - в глубине души он должен его ненавидеть. Но не получалось. Любовь к одной женщине не смогла сделать двух юношей, пусть и таких разных, врагами. Однако лёгкие уколы нечаянной тоски посещали наследника, что вызвало невольную ревность. Не ясно только было - к кому из этой проклятой пары? К Учихе? Или к её мужу? Пора было разобраться, что в душе шехзаде сильнее: ненависть к Сараде, которая вызывала желание отрезать её от такого умного и хорошего человека, каким представлялся ему Мицуки, или любовь к ней? -Нам ехать ещё несколько дней. Лучше отдохнуть и выспаться, пока ночь спокойная и без тряски, - раздался спокойный, негромкий голос Учихи. Оба юноши повернули к ней свои головы. Было видно, что Сарада лукавила - она явно сама не сомкнула глаз, так как выглядела уставшей и напряжённой. Ни грамма дымки тёплого сна не было на её прекрасном личике. - Да, ты права. Прости нас, мы разбудили тебя, doamna mea cu fața de lună?*** - Мицуки оживился, обрадованный не то появлением своей жены, не то отсутствием надобности отвечать на неудобный вопрос. Он коротко улыбнулся Боруто и зашагал к повозке, из которой выглядывала его младая супруга. Узумаки слегка скривился. -Нам несколько дней маяться от безделья. Днём практически невозможно общаться из-за жары. Неужели нельзя спать днём, а бодрствовать ночью? - Какая-то Вы ночная птица, Господин Шехзаде, - на тонких губах девушки появилась слабая, беззлобная улыбка. Она не ответила ему на это, возможно, даже справедливое замечание, оставляя вопрос риторическим.       Внезапно послышался шорох из-за деревьев, возвышающихся за спиной наследника. Боруто быстро повернулся, доставая из ножен оружие. Мицуки не стал особо торопиться, но Узумаки знал, что его другу хватит секунды, чтобы выхватить из-за пазухи отравленный кинжал. Лошади, до сей поры беспечно жующие траву, неспокойно стали рыть копытами землю. Одна только Сарала выглядела так, будто её совсем ничего не напугало. -Животные? - спросила она спокойно. Её муж отрицательно покачал головой. -Для животных странный шорох. Там явно вес переносят только на две ноги, судя по звукам. И, словно в подтверждение словам саксонца, из-за кустов показался человек. Он был весь мокрый от бега, тяжело дышал, на раскрасневшемся лице выступила какая-то гримаса отложенного отчаяния. Будто оно вот-вот было готова захватить его с головой, но этот странный человек не позволял пока что этому случиться. Чем-то успокаивал себя. На вид, конечно, он не выглядел опасным. Слишком уж затравленным и напуганным был его взгляд. -Люди!.. Какое счастье... послал мне Аллах! - человек сдавленно рассмеялся и сразу закашлял - из-за долгого бега его дыхание было сбито настолько, что не позволяло ему нормально говорить. Отдышка прерывала каждые несколько слов. Боруто напряжённо взглянул на Мицуки. Тот не отводил от чужака своих ярких глаз. - Странник, что с тобой? Что ты тут делаешь, от кого бежал? - спокойно, без нотки угрозы спросил врач, тон которого мог показаться даже участливым. - Не от кого... - мужчина шумно вдыхал и выдыхал, пытаясь привести своё дыхание в норму. На чёрных усах уже выступили капли влаги от такого напряжённого дыхания ртом: - А за кем... Мне помощь нужна. Люди... Добрые! - внезапно он опустился на колени, отчего Боруто невольно скривился. Унижений наследник ни в каком виде не принимал: - Помогите, пожалуйста!... Умоляю!... Вы выглядите богатыми... Образованными! - Чем помочь-то, Ага? - всё также спокойно и ласково спросил саксонец, который, в отличие от Узумаки, улавливал примерную будущую просьбу. - Мы ехали экипажем... В столицу, везли лекарства для Султана... -Так, и? - в голосе Боруто прочувствовалось раздражение, обуявшее его, когда речь зашла об его семье. Он нетерпеливо и, пожалуй, не слишком вежливо поторопил чужака. -Одному из нас плохо... Стало совсем. Мы ехать не можем... Может, кто из вас знает... Врачебную-то науку...? Шехзаде взглянул на Мицуки вновь, но тот не посмотрел в ответ, хотя наследник был уверен, что его друг почувствовал этот тяжёлый взгляд. Говорит ли мужчина правду? Но если так, то от этих лекарств зависит судьба его отца. Они должны доехать. Что же делать? - Где пострадавший? - после короткой паузы спросил врач, хмуря светлые брови. По какой-то причине именно сейчас Узумаки вспомнил слова саксонца о книге смертей. Конечно, если человек умрёт, а Мицуки даже не постарается ему помочь, имя несчастного ляжет очередным камнем на его грудь. Наследник слегка сжался от нехорошего предчувствия, в которое обычно не верил. С его экипажа слез слуга, но Боруто жестом приказал ему стоять на месте. -Я покажу! Мы остановились совсем недалеко отсюда. Аллах милостив, Вы явились нам его посланником! Пойдёмте! - Ты пойдёшь не один, - шехзаде поймал за руку уже двигавшегося за чужаком вглубь леса медика. Он поправил ножны, висящие на поясе, а также невзначай нащупал второй рукой спрятанный в рукаве кинжал: - Это может быть ловушкой. - Не рискуйте, мой господин. - Я готов рисковать собой - для меня риск ничего не значит. А вот тобой рисковать я не готов. Мицуки повернул голову в пол оборота, и глаза его сверкнули такой преданностью и братской любовью, что османский принц почувствовал себя дома. У него никогда не было братьев, поэтому настоящей братской любви он не знал. Все его друзья были ниже его по статусу, потому либо нравоучительно пытались наставить наследника на путь истинный, либо побаивались. Один только странный, наглый саксонский врач никого и ничего не боялся. Он не знал пресмыкания пред властью, в принципе по ощущениям не знал значения слова "страх". Подобострастие было ему также незнакомо, как и самому Боруто. Он никогда не читал шехзаде нотаций, но никогда не стеснялся сказать ему, если считал, что неправ. Один юноша защищал и любил другого юношу так искренне и по-детски, беспричинно, что это могло напоминать только лишь любовь брата к брату. И главное, эти чувства были более, чем взаимные. Глядя в благодарные жёлтые глаза, Узумаки задал немой вопрос:

"Когда мы вернёмся, ты расскажешь, что у тебя на душе?"

И, может ему показалось, но в ответ он услышал, почувствовал краешками небесных очей:

"Обязательно расскажу. Обещаю."

-А с экипажами кто останется? - мягко спросил врач, глядя на свою жену. Та метнула чёрные глаза вниз, в обуви. Мицуки подавил змеиную улыбку - знал, что Учиха умеет драться, пусть и не первоклассно, а в сапоге всегда носила с собой нож. - Пусть оба Ани остаются. Если что - я подам знак, чтобы они срочно увозили госпожу Учиху и Химавари, - Боруто еле заметно глупо улыбнулся, когда подумал о спящей мёртвым сном сестре. Ах, и ведь рассказывать потом придётся ей всё веселое ночное приключение! Если, конечно, оно будет весёлым... -Вам же понадобится помощник? - вклинилась в разговор Сарада, строго глядя на своего мужа. Тот так красноречиво посмотрел на неё в ответ, что наследнику стало весело. Что-то в этой сумасшедшей паре всё-таки было... Уму непостижимое! Так они сейчас препирались взглядами, которые незнающие их люди могли счесть безразличными... Боруто знал - для супругов сейчас шёл самый настоящий спор. Или признание в любви? Слёзы? Грамотные аргументы? На секунду Узумаки показались напряжённые глаза девушки красными, но, моргнув, он убедился в обратном. И покажется же ночью! -Да, ты профессионально бинтуешь и можешь помочь с раной, - нехотя после короткой паузы согласился саксонец. Мужчина, всё это время ожидающий помощи, чуть не взвыл. -Пойдёмте! Я вас умоляю! -Идём, простите... Идём втроём, - подытожил Мицуки и направился вглубь леса.