Османский принц

      Тёмный лес отвечал на каждый стремительный шаг этой странной группы спасения, движущейся сквозь зелёные ветки, испуганным шорохом. Правда, шагами назвать этот стремительный бег было тяжело. Мужчина, ведущий Узумаки и Саксонца с его женой к пострадавшему, дышал, как затравленное животное, рвано вдыхал ртом. Для него каждая минута была подобно золотой монете, которую он мог потерять, если бы не прибыл вовремя во Стамбул. Да и кому он врал? Терял он не монеты, а пальцы, если не голову. Султан бы не стал ждать - торгаш знал это, с истеричностью мелочного человека мельтеша покрасневшими глазками по кустам. Где-то совсем рядом был экипаж. Позади него нёсся Мицуки с грацией ночной кошки, которую нельзя было даже подозревать в нём. Яркие светлые глаза были практически идеально приучены к темноте, поэтому их обладатель двигался ровно и быстро. За ним еле поспевал его друг, привыкший к трудностям военных походов. Позади всех шла Учиха, которой иногда попадали ветки, аккуратно придерживаемые Боруто (из-за скорости наследник иногда слишком рано их отпускал), в лицо. Но девушка, в которой многие видели капризное и избалованное высокомерие, ни разу не пискнула и не пожаловалась. Чёрные волосы выбились из прически отдельными локонами, спадавшими на её белое лицо и шею. Девушка руками ловко придерживала подол своего походного платья, которое, конечно, мешало ей, но намного меньше, чем того ожидал Узумаки. Такой хватки и мужества от замужней аристократки никто явно не ожидал, кроме её мужа, который лишь единожды за весь путь обернулся на Сараду, убедившись в её сохранности. В ответ он получил такой красноречивый взгляд, прямо кричащий: "Я знала, на что шла. Не жалуюсь", что после этого, не скрыв восхищённого блеска в глазах, Мицуки больше не оборачивался на жену.       Через примерно семь минут напряжённого и быстрого пути, впереди них показался тёмный силуэт стоящей кареты. Рядом с ней стоял мужчина с факелом в руке. Боруто непроизвольно закрыл Сараду своей рукой, но быстро отдёрнул, когда обернулся и увидел хмурые черные брови на упрямом женском лице. Кажется, этой иностранке было совершено дика любая защита. С мужем у них были особые отношения, которые для шехзаде остались неразгаданной до сих пор загадкой. Да и в дальнейшем, должно быть, эта загадка и не будет разгадана. Впрочем, к сожалению, уже скоро юноше пришлось в этом навсегда убедиться, но до сей поры он лишь усмехнулся этой мысли в голове. Сейчас было важно определить, действительно ли людям нужна помощь. И это стало очень быстро понятно. У кареты на ящике с товаром - Боруто непроизвольно поморщился, когда понял, как именно иногда в перевозят лекарства или продукты - сидел мужчина лет 20. К его лицу, мокрому и красному от явной лихорадки, прилипли пряди выгоревших от работы (скорее всего, несчастный был моряком) чёрных волос, губы что-то шептали, но разобрать этот бред было критически невозможно. Он был тепло одет - скорее всего, его морозило в последнее время, поэтому спутники по путешествию отдали ему всю тёплую одежду. Рядом с ним стоял взволнованный товарищ, как раз-таки и державший в руках факел. Он обеспокоенно дёргал ногой. Увидев спасательную группу, торговец моментально оживился. -Ты привёл! - прошептал он, сделав несколько шагов навстречу пришедшим, но его остановил Мицуки, грозно подняв вверх руку: - Добрые люди, Аллах не забудет вашего поступка. - Стойте все там, где стоите, - врач строго осмотрел всем присутствующих, а потом несколько секунд пробуравил взглядом больного: - Он в сознании? -Нет, уже сутки, как не в сознании. Не отвечает, только стонет да кричит иногда в этом своём сне... Боруто видел, как напрягся силуэт его друга. Он полез в сумку, которую не снимал даже в дороге, доставая из неё платок и несколько инструментов, название которых шехзаде не знал. За несколько невесомых шагов, Мицуки оказался подле больного, аккуратно взял его лицо пальцами через платок и повернул к себе. Больной был послушен, словно тряпичная кукла. Взгляд саксонца потемнел, и эта перемена не понравилась Узумаки. Никто не успел увидеть, когда Мицуки достал из сумки жёсткую холщовую перчатку, надел её на левую руку и ею стал расстёгивать одежду больного. В это время остальные вольные и невольные зрители данного действия замерли, словно страшась удара тока. Поэтому, когда врач отшатнулся от больного, словно прокаженный, все рядом стоящие люди моментально встрепенулись. Боруто дёрнулся вперёд, делая шаг к другу, но тот неожиданно для окружающих зашипел. -Прочь! - громко, но глухо прошептал саксонец, обернувшись на наследника и жену с каким-то странным, необъяснимым взглядом. В этом взгляде было что-то дикое, похожее на животное, но при этом глубокое. На мгновение Узумаки рассмотрел в глазах товарища какую-то... Ненависть? Да, наверное, ненависть. Но, вглядевшись в жёлтые глазницы, шехзаде увидел в них скорее панику и страх. Нет, такого не могло быть! Врач никого и ничего не боялся. Не мог же он испугаться сейчас. И испугаться чего? Рядом была опасность? Стоявший торгаш с факелом от ужаса обезумевшего голоса медика отшатнулся, уронив наземь единственный источник света. Огонь не успел ничего поджечь, так как факел подхватил Мицуки, пальцами наплевательски касаясь горящую тряпку, облитую предварительно спиртом. Он повернулся к Боруто и Сараде спиной, выставляя перед собой факел и наставляя его на больного. -Мицуки, что с тобой? -Вам отсюда не видно в полумраке? - голос саксонца не дрожал, но был сдавленнее обычного. От света факела в его глазах плясали его дикие христианские черти на погребальном костре: -Он весь в волдырях. Это чума. Наследнику показалось, что что-то оборвалось в нём в этот момент. Он невольно брезгливо сделал несколько шагов назад, чуть не снеся Учиху, стоявшую позади, подобно чёрной тени. Она и сама была напугана, несмотря на внешнюю непоколебимость. Нервные руки, сжимавшие край платья, выдавали её волнение. Но настоящий ужас только начинался.       Мицуки провёл по себе, не касаясь, факелом, огнём пытаясь хотя бы чуть-чуть уничтожить возможную болезнь. Но к нему кинулся тот самый мужик, позвавший их сюда. Лицо его при свете факела было страшным, напуганным, грязным от дороги. Во рту выделилось слишком много слюны, поэтому от его бессмысленного, пугливого немого открывания рта, вокруг брызгали капли. Сейчас всем вокруг стало видно, так как на него упал свет факела - на доселе черной голове проступили седые волосы. Сколько они поехали вместе? Несчастный, наверняка, провёл ни одну ночь с больным в одном экипаже. Мужик схватился за Мицуки двумя руками, и тот, как бы не пытался, не мог избавиться от крепкой хватки. -Спасите нас! Пожалуйста! - чуть не заревел торговец, распрыскивая слюну врачу в лицо. Тот морщился, но бросил попытки освободиться от чужих рук. -Что Вам непонятно в слове "прочь"? - процедил саксонец сквозь зубы. Мужчина упал перед ним на колени, разрыдался. -Вы же врач... По Вам видно! - глотая горькие слёзы, взмолился торговец, не поднимая головы на Мицуки: - Вы бросите нас? Уйдёте? Не попытаетесь помочь? -Наука пока что не умеет лечить чуму... - тон врача несколько переменился, и эта перемена не понравилась Боруто. Он испугался, что его добродушный и до ужаса преданный своему делу друг решит попытаться помочь этим приговоренным к смерти. Нет, этому было нельзя давать случиться! Пока что вероятность заболеть была минимальной, как минимум у Химавари. Нужно было спешить, спешить прочь. -Мицуки...- внезапно послышался тонкий, подобный пению прекрасной птицы, голос жены врача. А ведь никогда ещё она не обращалась к нему так, по имени. Её взгляд был... Не таким, как надо. В нём Узумаки ожидал увидеть слёзы, страх, может, раздражение всей этой ситуации. Но вместо этого шехзаде увидал самое теплое и искренне любящее выражение, которое вообще когда-либо видел у этой девушки. Нет! Возможно, он в принципе никогда и ни в ком не видел столько нежности, даже в собственной матери, сколько сейчас его было в холодных чёрных глазах. Учиха прижала руки к груди, глядя на мужа так, как - Боруто был готов в этом поклясться! - смотреть могли только жёны, провожающие на бой мужей, или матери, хоронящие своих сыновей. Взгляд истинного уважения и восхищения, в котором была доля болящей и удушающей сердце тоски. Прощание - вот, что читалось в нём. Прощание и прощение, пожалуй. За что извинялась Сарада? За что прощала? И почему прощалась? От этого взгляда что-то неприятно щемило в груди, словно замёрзшее и жестокое сердце наследника, чёрствое и безразличное, внезапно почувствовало чужую боль. Возможно, он и сам чувствовал что-то подобное сейчас? Нет, нет! Конечно, нет! Он не прощался с Мицуки и никогда бы не простился. Что за глупости? Как можно было так легко отпустить только недавно найденного брата? Да и не нужно было его никуда отпускать. Не нужно же было, верно...?       Мицуки не ответил, хотя и хотел. Он полез в свою сумку, недовольно, резко. Но в движениях его что-то изменилось после этого тихого зова. Как будто врач сам критиковал себя за свой выбор. С другой стороны, был ли у него этот выбор? Попытаться помочь и обрести себя и близких на смерть? Или бросить, не попытавшись, тех, кто нуждался в его помощи? Из сумки саксонец достал какие-то склянки и поставил их на землю перед мужчиной. На руку Мицуки капал горячий спирт с тряпки, но он не обращал на это никакого внимания. Кажется, ничего не могло принести ему боль в эту минуту. -Вы везли с собой лекарства. Что у вас есть? - спокойно спросил лекарь, не хмурясь и не улыбаясь. Торговец воодушевился, ощутив, видимо, хотя бы мизерную возможность спастись. -Много всего! Мы и сами не знаем. Посмотрите? -Аккуратно подтащи ящик с лекарствами. Но достаточно далеко от меня, господина и госпожи за моей спиной. Так, чтобы я увидел, что там есть, и показал бы, как это использовать. Оживлённый торговец, ещё минуту назад похоронивший себя у себя же в душе, брезгливо и неаккуратно скинул с ящика своего больного друга и подтащил его к ногам Мицуки, но так, чтобы риск заразиться был не очень высок. Несколькими сильными движениями мужчина открыл заколоченную крышку, показывая Мицуки содержимое. Тот качнул головой в ответ, призывая этим отойти от себя, а после сам шагнул к ящику, перед этим наивно проведя по него огнём факела. Не нарушая небольшую дистанцию, врач наклонился к содержимому, щуря глаза, чтобы разглядеть что-то в темноте. - Я вижу бинты. Их нужно смачивать тем, что я дал и прикладывать к волдырям... Которые у вас появятся, я полагаю, - саксонец поднял глаза на двух напуганных торговцев, которые теперь встали рядом друг с другом напротив ящика. Их несчастные лица были полны ужаса и страха, но оба не теряли лёгкую надежду. Наивно - Мицуки и сам знал, что ничем не сможет им помочь. Только, разве что, сделать их смерть чуть менее болезненной. Ах, почему люди так мало знают? Почему наука так медленно развивается? Сын гениального врача мечтал бы победить эту чёрную смерть, не первый год колесящую по всему миру. Но пока это было лишь мечтой. Позволив себе отвлечься от ящика, саксонец упустил очень важное мгновение. Ни Боруто, ни Сарада не поняли, что произошло, когда врач внезапно зашипел от боли. Потом всё стало ясно - из ящика в зелёную траву выбежала серая, грязная крыса, которая, видимо, ехала вместе с лекарствами. От её зубов на руке саксонца красовался кровавый след от укуса, из которого на коробку капала густая кровь. Взгляд Мицуки переменился. На долю секунды в нём могло причудиться загнанное животное, но очень быстро вся буря эмоций сменилась им на почти весёлую безысходность. Крыса убежала, скрывшись в лесу, и перечеркнув жизнь всех несчастных участников этой безумной ночи на до и после. -Мицуки? - голос шехзаде оказался чуть хриплым, слабым в этой угнетающей тишине. Друг посмотрел на него как-то тупо, словно не видя и не понимая, кто перед ним. Но слабость быстро прошла, а ясный ум величайшего медика быстро вернулся обратно. Ни одной ненужной мысли более не было в нём. Вроде и сколький, но очень храбрый юноша уже всё для себя решил. - Уходите отсюда скорее. Пожалуйста. -Нет... - вырвалось из уст Сарады. Боруто только сейчас посмотрел на неё. Бледное лицо её стало подобно молоку по цвету, глаза впали. Аристократка даже не скрывала своего ужаса, глядя в упор на мужа неверящим взглядом: - Я не уйду без тебя. Пусть шехзаде идёт один. - Моя госпожа, - голос саксонца стал мягким, ласковым: - Не делайте глупостей. Просто идите с Шехзаде, пожалуйста. Вам нужно как можно скорее уезжать.       Каждое слово Мицуки сопровождалось его маленьким, коротким шагом назад или в сторону. Медленно, словно змея, он отступал от своего друга и супруги, будто резкое движение могло поджечь огонь внутри кого-то из них. Мицуки знал, - и почему-то сейчас, несмотря на обстоятельства, это всё равно вызывало в нём улыбку - что его ближайшие люди были чем-то похожи на тлеющий уголь. Стоило подуть воздуху или упасть на этот уголь сухой листве - огонь тут же норовил вспыхнуть вновь. Вот и сейчас юноша уповал лишь на благоразумие своих близких. Иначе беды было бы не миновать. - Я не пойду...- спокойный голос Учихи истерично вздрогнул. Медленное дыхание её стало учащаться. Первый признак истерики, чёрт бы её побрал! Сейчас как никогда было важно сохранять трезвость. И ведь всегда у неё получалось оставаться спокойной, даже высокомерной. Но не в эту минуту. Девушка шагнула чуть ближе, а после дёрнулась бежать к супругу, но её перехватили две сильные мужские руки. Сарада отчаянно стала брыкаться, нечаянно ударив шехзаде, крепко державшего её, по лицу и рукам. Из её лёгких выбился весь воздух от ужаса и упорных усилий, не приносивших никаких плодов. -Госпожа, успокойтесь! - процедил Узумаки, которому прилетело по лицу тонкой женской рукой. В его душе разрасталась огромная чёрная яма. Ах, как бы ему хотелось сейчас ощущать себя, как Сарада! Как эта наивная женщина, которую впервые в жизни обуяли эмоции. Боруто хотел бы почувствовать что-то подобное, хотя бы на пару мгновений. Но вместо этого на сердце замерзали остатки живого, остатки любви. Он ошибся, ужасно ошибся. Нельзя было ни с кем делить свою тоску, нельзя было ни к кому привязываться! Знал же, чем всё это кончится... От больной молодой души оторвали ещё один кусок, оторвали и выкинули. - Nu mă uita, iubirea mea,* - прошептал саксонец, а после этого кинул факел, который до этого держал, перед собой на траву, а из сумки достал какой-то флакон и вылил его на огонь. От жидкости всё вокруг вспыхнуло, отрезая четверых заболевших от двоих здоровых. По лесу разнёсся истошный крик. Шехзаде не понимал, кто кричит - он, Сарада, кто-то из торговцев, которых стал пожирать огонь? Может быть, кричали все одновременно? А может, никто? Или сама природа, само её существо крикливо плакало, возмущаясь такой несправедливой участи?       Аристократка в его руках обмякла, успокоилась. После этого Боруто почти ничего не мог вспомнить. Только то, как он схватил девушку за запястье и ринулся куда-то в лес. Наследник не думал, куда идти - главное идти как можно дальше, сбежать куда-нибудь. Как в прошлый раз он сбежал в санжак. Да, это работает! Если просто уехать далеко, забыться там в вине и жестоких тренировках, можно представить, что вы просто сильно поругались. Что человек жив, что человека можно ещё увидеть, просто это нельзя сделать сейчас. Да-да-да! Так он и сделает. Главное - не позволять себе думать. Да как не думать, пусть Аллах покарает всех! Как не думать, когда позади него, спотыкаясь, бежала эта несчастная румынка? Что с ней будет? Она осталась без мужа. Куда ей идти? Что делать? Как жить? У них ведь не было детей. Ладно, об этом будущий султан будет думать с утра, если вообще доживёт до этой минуты. По крайней мере, сейчас его не подводила интуиция - впереди показалось два экипажа.