Османский принц

      Люди возомнили себя самым верхним звеном в цепочке эволюции, но, если вглядеться, то что эти мелкие сошки, в сравнении со всем их окружающим миром природы, могут? Аллах дал им две ноги, две руки, членораздельную речь и, самое главное, - дал им возможность мыслить. И именно этой возможностью с одной стороны их и наградил, а с другой - покарал.       Боруто завидовал сейчас высоким деревьям, которые молчаливо спали, убаюканные прохладным ветром. Он завидовал далёким звёздам, которые светили себе безмятежно, не волнуясь ни о чём. Шехзаде завидовал и лошадям, которые глупо жевали траву, иногда поддрёмывая, в ожидании приказа. Они все не должны думать, что им делать. Они и не могут... Хорошо устроились! И только несчастный наследик империи, стоя в их компании перед своими экипажами, вынужден был думать, как ему жить дальше. Ночь была вокруг особо душная, какая-то давящая на грудную клетку ещё летним воздухом. Узумаки стоял один - одинёшенек, переминая под ногами сухую траву. Сарада, видимо, быстро ушла спать, раз не стояла рядом. Неужели ей совсем мужа не жаль? Неужели она сможет сейчас заснуть, словно звезда, лошадь или дерево, никак не думая о том, что было? Кто эту Учиху знает? Наверняка она даже не любила саксонца. Выдали-то её замуж силой. Но как такого можно было не любить?! Да, странный, да, немного сумасшедший и совершенно не ласковый. Но с огромным сердцем, верный своему делу, умный, любящий... -Господин! - послышался знакомый голос, из-за которого Боруто весь напрягся. Не может быть! Шехзаде повернулся на голос и увидел стоящего пред собой Мицуки, который улыбался, дыша чуть сильнее обычного из-за бега. Юноша не почувствовал своих ног - они сами ринулись к чудом спасшемуся другу, но тот остановил его поднятием руки вверх: - Не подходите. -Мицуки! - вырвалось равно, сбито из груди Узумаки, которому захотелось громко смеяться. Всё пройдёт! Да,всё пойдет. Всё такое пустое и глупое в нашем мире, ничего не имеет значения и реальной опасности, кроме смерти. А раз смерть обошла в этот раз несчастного шехзаде, не дотронулась до него своими когтями, то стоило просто помолиться Аллаху и ощутить себя наконец счастливым. Но какое-то странное выражение лица саксонца заставило Боруто где-то в глубине души забеспокоиться. Глупое сердце! Разве время сейчас думать о чем-то подобном? Наследник протёр лицо, на котором от пережитого выступили капли пота: -Ты жив, мой друг! Дай я обниму тебя. -Не стоит. Во-первых, я всё-таки, возможно, болен. -Это сейчас не важно, - грубовато отмахнулся Боруто, который не верил своему счастью, а, значит, не верил более и в опасность: - Аллах сберёг тебя от огня, сбережёт и от болезни, - шехзаде ощутил странный холод от своего друга, поэтому, на всякий случай, решил расспросить его: -А что же "во-вторых"? -Вы ведь не рады видеть меня, мой Господин.       Прозвучало, словно гром среди ясного неба! Что этот грешник, пусть Аллаха побоится, говорит?! Взгляд наследника потупел, а где-то в горле появилось неприятное ощущение тошноты. Возможно, ему казалось, но все звуки, коими наполнен лес даже ночью, затихли. -Побойся Аллаха...- начал шехзаде, опуская открытые для объятий руки. Своими ледяными глазами он истошно бегал по худой фигуре своего друга. Сейчас Боруто показалось, что Мицуки стоял в странной стойке, как будто он был готов выхватить кинжал или что-то такое. По спине наследника стекла мерзкая липкая капля пота, несмотря на прохладу, что вызвало ряд мелких мурашек: - Я? Не рад тебя видеть? Ты мне как брат, Мицуки. Обижаешь ты меня страшно сейчас. Неужели ссоры хочешь? -А что мне ссоры хотеть, уважаемый Шехзаде? - тон врача сменился. В нём не было яда, но была всепоглощающая усталость, будто ему пришлось разъяснять глупому ребенку, чему равно 2+2. И эта безразличность в голосе самого лучшего друга заставляла в душе Узумаки всё вспыхнуть, загореться. От пламени чувств на сердце было приятно: несчастный бездушный принц позабыл, каково ощущать столько всего за раз: -Это же не я называю другом и братом того, кого хотел как можно скорее прогнать из столицы. -Прогнать? Что ты говоришь такое? -Вы думаете, я слепой? - голос Мицуки стал тихим и свистящим: -Вы так активно помогали мне, только чтобы я поскорее убрался к черту из Стамбула. В чём моя неправда, шехзаде? Это так выглядит Ваша любовь и преданность?       Боруто подавился воздухом от негодования, но негодовне это быстро сменилось на... Горечь? Да, наверное, на неё. Шехзаде показалось, что, если бы он ел недавно, его бы стошнило. Хотелось плюнуть этому проклятому наглецу в лицо: в конце концов, сейчас в адрес наследника летели настоящие оскорбления. Такого никто бы не стрпел! Но хуже сказанных Мицуки слов была его правда. И от правды этой Боруто становилось по-настоящему дурно. Конечно! Конечно, он прав! Этот мерзкий шехзаде изначально стал помогать ему, только чтобы избавиться от дурацкой Учихи. Ах, да! Ещё и в жену его он влюблён был. Но только был! Узумаки был готов в этом поклясться. Да только как это объяснишь умному человеку, который и сам всё видел и знал? Наивный, наивный дурак... Желая распрощаться с врачом, он сблизился с ним и полюбил, как брата. Но это ведь не позволяет позабыть тех злых намерений, с которыми он начинал эту дружбу. - Славный и храбрый шехзаде! - голос саксонца не дрогнул, но что-то в нём явно... Надрывалось? Да, наверное, надрывалось. Пусть это и не было слышно обычному, не знающему его человеку. Но Боруто всё прекрасно слышал! Он знал, что Мицуки всегда был одиноким, пугающим других человеком. Он знал, что из близких у него был только его ненавидимый всеми отец. Отец.... И молоденькая жена, которую выдали за него силой. Которую он, может, не полюбил, как женщину (или полюбил?), но точно крайне уважал и даже обожествлял. Однажды за обедом лекарь пошутил, что попросил одного путешествующего в их краях Итальянского мастера нарисовать икону с ликом Сарады Учихи. Боруто так и не узнал, было ли это шуткой. Но сам - представьте себе! - ранил и без того избитое, но при этом очень большое и доброе сердце друга. В том, что Мицуки был человеком добрым сомневаться было бы смешно: только действительно милосердный, посланный Аллахом защищать других человек мог с такой любовью спасать чужие жизни. И сейчас этот человек смотрел на своего названного брата... Нет, не волком, хотя лучше бы смотрел так! Он смотрел с такой глубокой печалью, что наследник захотел оторвать своё черствое и противное, мелочное сердце и подарить его саксонцу. Узумаки этой дружбы не заслуживал! Он предал того, кто неспособен был на предательство. Он обидел того, кто никогда не помнил обид и всё прощал. Он хитростью добился доверия того, кто никому и никогда не верил, а после этого растоптал этот хрупкий и ценный подарок. Жалкий, жалкий был шехзаде! Если бы он даже смог отдать своё сердце сейчас, оно было бы размером с кончик стрелы, да ещё и мёртвое: - Жалко мне Вас даже. Кого же Вы любите, кроме себя? Ах... - Мицуки чуть запнулся,словно говорить гадости ему было непривычно и даже странно: - И кроме моей жены, конечно. -Я не люблю твою жену. -Конечно, Вы её не любите... Вы её прошлое любите, образ выдуманный себе и надуманный. А чтоб человека полюбить - это для Вас вещь невозможная. -Говори, брат, - дрожащим голосом начал Боруто, лоб которого болел от напряжения, а лицо, мертвенно бледное, горело от стыда: - Говори всё, что думаешь обо мне. Выскажись, чтобы обиду выплеснуть. Я виноват и вину свою признать готов. Слышишь?! Я готов! Только пообещай мне, что потом от помощи моей не откажешься. Даже если лицо моё будет мерзким тебе, даже если сама мысль обо мне будет тебе противна... Ах, да не заслужил я даже мысли! Но помощь мою не отвергай. Ты мне не поверишь, но из всех людей на свете я действительно люблю тебя. -Любите? - горечь в голосе врача была такой осязаемой, что у шехзаде скривило лицо: - А что ж Вы меня тогда в лесу только что умирать бросили? Сарада кинулась, а Вы даже не задумались - в лес ушли. Нет, правильно, конечно... Как и подобает наследнику - думать о себе и о будущем империи. Да только может ли брат не пожелать спасти брата? -Я желал! -Так почему же тогда Вы здесь? - голос Мицуки задрожал, а потом его красивое, белое лицо стало покрываться огромными волдырями. Узумаки с ужасом наблюдал за этим, снова беспомощный и жалкий, как и всегда. Он видел, как жёлтые глаза впали в глазницы, а светлые волосы загорелись вместе с одеждой. Боруто понимал, что его сейчас стошнит, но крепко держался, сжав руку в кулак на животе, будто это могло остановить рвоту. В его глазах плясал настоящий животный ужас. Голос его друга поменялся, стал напоминать страшное эхо, прерываемое треском огня: - А я сгорел в огне? Я что же, - изо рта саксонца повалил огонь, оставляя ожоги на неестественно широко открытом рте: - Больший грешник, чем Вы? Я что, заслуживаю этой огненной гиены? А? Господин Шехзаде? Или я расплачиваюсь за твои грехи, мой любимый брат?       Боруто еле успел распахнуть глаза, быстрым движением открыть повозку и высунуть из неё половину тела. Экипаж, конечно, не остановился, но это только способствовало скорейшему очищению желудка. Странно, что в животе у наследника вообде что-то было - ему казалось, что последний раз он ел в прошлой жизни. Однако, когда на землю уже капала желочь, Узумаки нашёл в себе силы, тяжело дышав, выпрямиться и сесть на своё место. В эту же секунду мутным взором он разглядел протянутый ему стакан воды. Девушка. Что это за девушка? Юноша истошно помотал головой, а потом взгляд его прояснился. Перед ним сидела бледная, но стойкая Сарада Учиха. Боруто не знал, что ему сейчас ощущать: злость, стыд, радость? Кажется, Мицуки не знал о его греховных мыслях, ему это приснилось. Или знал, но молчал? Это было бы ещё хуже. Правда, что вынести тяжелее: смерть друга или его смертельную обиду? -Укачало? - голос господаревой дочки прозвучал бесцветно, но в нём не чувствовалось слабости. Наследник не знал, что эта сила вызывала в нём больше: уважение из-за выдающегося самообладания или ненависть из-за безразличия к покойнику. Однако явные признаки нервного состояния души у девушки всё же имелись: чёрные волосы явно были собраны наскоро, под чёрными глазами пролегли тёмные мешки. Губы несчастная вдова искусала от переживаний. Но ведь она не лыком сшитая - дочь самого Саске Учихи, человека волевого и безсердечного. - Как долго мы едем? - хрипло спросил Боруто, принимая из тонких ладошек стакан с водой. - Полтора дня - и будем в Вашем санджаке. Вас с Госпожой Химавари там проверят врачи. - А Вы? - глупо выдал шехзаде, придерживаясь за голову. Она ужасно раскалывалась от боли. Не заболевал ли он? Хотя, возможно, проще сейчас было просто умереть, оставшись без страшных мук совести. Но что сталось бы с матушкой и империей? И та, и та - женщины, за которыми нужен был глаз да глаз. -А что я? - Сарада постаралась придать своему голосу холодного спокойствия, даже подсыпала в него нотки сарказма: - Я поеду к себе домой. -К Орочимару, отцу Ми... - Узумаки не договорил, замявшись. Ему показалось, словно в мрачных, даже несмотря на всю выдержку грустных глазах Учихи промелькнуло понимание и сочувствие. Была ли она вообще способна на такие чувства? -Он тоже мёртв. -Как? Мицуки не говорил мне об этом! -Это произошло недавно. С тех пор он сам не свой был, поэтому и отправились скорее домой. Я знала, что эта новость принесёт ему и облегчение, и отчаяние одновременно, - аристократка опустила глаза, рассматривая свои тонкие ладошки в ажурных черных перчатках: - Он стал много курить и часто пробовать всякую подозрительную дрянь. Эти вещества притупляют его внимание, возможно, поэтому он не заметил эту крысу... В экипаже воцарилась тишина. Оба собеседника думали о чём-то своём, объединённые лишь сорбью. Скорбь у каждого из них была своя, непонятная остальным. Особенно диковинно скорбела овдовевшая госпожа: пока Боруто прибывал в полулихорадочном состоянии, она молча смотрела в окно двое суток. Ни разу не взялась ни за книги, ни за вышивку. Слуги, сопровождающие её, стали судачить о том, что налседница Учиха сходит с ума, в окне ища глазами покойного мужа. -Как там Химавари? - прервал неловкую тишину шехзаде, ощутив по какой-то неведомой причине нужду заговорить хоть о чём-то, чтобы избавиться от навязчивого жужжания в голове роя мыслей. -Напугана, она никак не понимала, почему Вам с ней придётся ехать в разных повозках. -Надеюсь, она хорошо себя чувствует? -Настолько, насколько хорошо может ощущать себя страдающий от скорби человек, - Сарада устроилась поудобнее, закутываясь несмотря на невозможную жару в огромную шаль: -Настолько, пожалуй, мы все тут хорошо себя чувствуем.