Османский принц

      В санжак они приехали быстро - буквально через сутки. Дорогу Узумаки не помнил и помнить не хотел. Он помнил только огромное количество слёз. Может быть, плакала Учиха? Нет, не она. Наверное, это были слёзы Химавари. Она хуже всех понимала, что произошло в ту ночь, да и брат не подпускал её в себе всю дорогу и даже в первое время после приезда. Бедная, несчастная девочка. Ей не довелось увидеть смерть, но довелось познакомиться с ужасным, всепоглощающим страхом. Боруто искренне хотел бы прижаться к ней сейчас, поднять на руки, поцеловать в лоб. Но это было слишком опаздно: нужно было подождать пару дней, чтобы убедиться в своём здоровье. Тяжелее всего оказалось уговорить в таком состоянии Учиху остаться в санжаке. Девушка пошла в отказ, но - к сожалению, наследник не помнил, как именно это произошло, - шехзаде умудрился уговорить её хотя бы временно задержаться, сделать перерыв. В конце концов, что теперь ей было делать? Муж умер. Возвращаться к отцу, в Стамбул? Этого ли хотела девушка? Или жить одиноко в охладевшем и опустевшем доме, просыпаться на их общей с Мицуки кровати, но не видеть его лица? Боруто искренне жалел девушку. Большего несчастья пожелать было невозможно, наверное. С другой стороны, нужна ли была ей его жалость? Нужна ли была забота? Да и был ли он на неё способен? Слишком много противоречий и вопросов жгло его душу. Хотелось забыться, хотелось запереться от всех. Ещё лучше - умереть. Сбежать, как Боруто сделал это пошлый раз, навсегда заколотить ворота в собственное сердце.       Но что-то изменилось в нём за эти года. Что-то, что сам шехзаде не мог понять, как бы не старался. Привычная мысль о побеге более не грела его, не приносила долгожданного облегчения. На его натренированные плечи с почти физической тяжестью легла... Ответственность? Да, наверное она. Присутствие рядом двух беспомощных женщин вынуждала его собраться с мыслями. Если он им не поможет, то кто это сделает? Как будет чувствовать себя его сестрица, если он сейчас сдаться? Каково будет ей видеть его падение? Ну, пусть даже так. Ей хотя бы есть, куда возвращаться. В чумную столицу? К еле поправившемуся отцу?       Боруто, сидевший в эту минуту на своей кровати, подскочил на ноги. Его обуяла такая страшная ненависть к себе. Куда он уехал? Прятался? Оставил своих родителей в страшном месте, а сам не смог сберечь даже своего лучшего друга? Ах, Хима! Она хотя бы поняла бы его, хотя бы знала, что где-то её ждут матушка и отец. А что с Учихой? Ну что ему делать с ней? Жалкий, жалкий Боруто Узумаки!       Однако, нередко настоящий человеческий характер проявляется именно в такие минуты. В минуты слабости, в минуты отчаяния. Необходимость в смелых решениях вынудила юношу собраться с силами, выпрямиться во весь свой благородный стан и даже будто сделаться старше. Он распорядился подготовить для Учихи шикарные покои, а также следить за её состоянием. Сам за несколько ночей разобрал, кажется, все накопившиеся к нему в санжак письма. В гареме пошел слух, будто наследник хотел впечатлить румынскую принцессу. Никто, конечно, о том, что девушка была вдовой, не знал. Это сказалось и на отношении к ней от других наложниц. Не многочисленный, но весьма активный гарем единственного шехзаде великой империи, от появления в нём очередного нового лица засуетился и зажжужал, как улий диких пчёл. Узумаки это понимал и даже, возможно, мог предугадать. Но одного он совсем не ожидал.       Учиха вела себя в санжаке по-холодному сдержано. Девушка не выходила особо из своих покоев. Изначально того требовали условия охраны здоровья Химавари, но через неделю надобность в крайних мерах исчезла. Однако, младая валахская наследница становиться активной жительницей гарема не спешила. Она попросила принести ей книги (по большей части - по философии и истории), которые, несмотря на кривые взгляды Пашей, хозяин санжака преподнёс ей из главной библиотеки. На улицу Сарада выходила только лишь ночами, оправдывая это перед ворчливыми пожилыми служанками необходимостью следить за кожей. Голову при этом она покрывать не стремилась, хоть и с уважением относилась к вере и культуре, в которых выросла, поэтому нередко соблюдала эти правила днём. К наследнику она и на расстояние пушечного выстрела не подходила, отчего вызывала только больше вопросов со стороны обитателей дворца. Кто она? Почему появилась так внезапно? Все надеялись где-то в глубине души, что ответы принесёт молодая Узумаки, но дочку Падишаха свалила с ног хворь на нервной почве. Несчастная спала сутками, покои лишний раз не покидала. Поэтому гостья осталась с кусачим османским гаремом один-на-один. Ни одной жалобы не поступило от неё в эти дни. Смело выдерживая своё "заточение", иностраночка просто ждала долгожданного разрешения отправиться к себе домой, которого шехзаде ей дать не мог. А после ситуация усугубилась.       Боруто хорошо помнил этот странный вечер. Тогда к нему подошла взволнованная калфа за обедом, пока он вместо приёма пиши опять разбирал бумаги, начала что-то лепетать про какие-то недовольства в гареме, но наследник сразу её остудил. Он попросил попытаться разобраться в подобном вопросе самостоятельно. В конце концов, разве это - не её работа? Калфа рассыпалась в извинениях и удалилась. Боруто не придал б значения этой ситуации, если бы что-то странное не зацепило в ней его внимание. Что-то было не то в словах пожилой служанки. Чтобы убедиться в свои ощущениях, юноша несколько раз повторил те отрывки речи калфы, которые ещё остались в его памяти. Новые наложницы... Что-то было о них. Это наверняка те, которых матушка отправила для гарема на два дня раньше, чем выехала их проклятая повозка. Но что с ними может быть не так? Какие ещё слова были в этой череде бессвязного лепета в голове? Что-то про ночь... Наверняка речь шла о ней. И ведь правда! С момента возвращения шехзаде не принял у себя ни одной девушки. Неприятный узел скрутился у Узумаки где-то на уровне живота. В этом узле не было ни толики жажды наслаждения - была лишь горькая вина за то, что он в принципе способен его испытывать. Отбросив ненужные мысли вместе с подступающей тошнотой, Боруто поднялся на ноги и стал ходить из угла в угол комнаты. Что-то было ещё в словах калфы... Ну же! Вспоминай! Может быть, что-то про грядущий праздник в гареме? В честь чего? В честь выздоровления госпожи Химавари... Химавари... Точно! Имя, там было имя Учиха! Кажется, старушка говорила что-то о иностранной гостье. Но что? Юноша никак не мог вспомнить. Но им было принято решение как можно скорее с Сарадой пересечься, чтобы убедиться в её сохранности. Аллах милостив - повод был всегда. Можно было просто отправить ей приглашение на ужин.       Одно дело - сказать, а другое - сделать. Сарада ответила шехзаде за час до ужина, отослав служанку обратно: -Простите, Мой Господин, - служанка говорила не без удовольствия (кажется, она роли румынки при дворе молодого наследника была ничуть не рада, что, в прочем, не было удивительным), но лицо держала стойко: - Но Госпожа Учиха вынуждена отказать Вам в сегодняшнем совместном ужине. Она сказала, что ей очень жаль, но аппетита в последнее время совсем нет. Она предложила перенести приём, если на то будет Ваша воля. Борто следовало как минимум рассердиться. Отказаться из-за отсутствия аппетита! Вот же фокус от Госпожи-не-такой-как-все. Наследник был уверен: служанка разнесёт все новости по гарему в ту же минуту, как за ней закроется тяжёлая дверь его покоев. Но отступать от своих планов Узумаки не привык. Он качнул головой. - Тогда я сейчас сам её навещу. Ужин накройте через 20 минут на одного. И скрылся за дверью, оставляя служанку в неприятном для неё неведении. Наверняка девушки этим же вечером пустятся в самые мерзкие и грязные, совершенно неправдивые обсуждения личной жизни их господина. Ну и пусть - Боруто сам не знал, почему, но это его совсем не пугало. Так ли выглядит взросление? Юноше было невдомёк. Он быстро достиг покоев Учихи, а после вежливо постучался. Услышав разрешение войти, шехзаде моментально им воспользовался, пусть и понимал, что с его стороны было бы вежливо предупредить о себе. Сарада, правда, словно, ничуть не удивилась. Она сидела на кровати, забившись в угол и поджав под себя ноги. На коленках покоилась книга, одна из предоставленных ей хозяином санжака. Что-то в этом образе было с одной стороны такое рабское, а с другой - безумно свободолюбивое. Зажата в чужой стране, в чужом доме, в чужой вере. Но при этом читает книжки, какие хочет, не покрывает головы, отказы будущему Падишаху шлёт. Какая же странная была эта Сарада Учиха. Даже сейчас Боруто смотрел на неё, словно видел в первый раз. Это при том, сколько думал он о ней раньше, сколько фантазировал её образ, сколько раз она являлась к нему во снах. А ведь шехзадезнал её очень давно - от этой мысли внезапно закрутилась голова у наследника. Он помнил гордую иностранку ещё девочкой - маленькой, нетронутой чужими руками, свободной и своболюбивой. Или по-настоящему свободной она стала только тогда, когда покинула Стамбул? Что, если свобода для юноши - это плен для неё?       Самое удивительное, чему, быть может, удивится даже мой дорогой читатель, в этом всём было то, что в Боруто действительно не вспыхнула ни на секунды та любовь, что раньше обжигала его несчастную душу. Мальчишеские чувства словно утихли в нём все одним, единым порывом. И если раньше Узумаки гнустно врал себе, не находил себе места, чтобы скрыться от преследующих его повсюду мыслей о ней, то теперь впервые будто взглянул на эту девушку с тем сочувствием, которое мог вызвать лишь глубоко несчастный поданный у своего правителя. Боруто словно смотрел на страдание всех подвластных Османов территорий, когда вглядывался в тонкие, белые, такие незнакомые, но уже сотни раз тайком изученные черты румынки. Он желал сейчас упасть вничь перед ней, узнать, как он может искупить свою вину. Ни одной мысли о возможном желании не появилось в юной голове, несмотря на открытость платья для отдыха. И, видимо, Сарада почувстовала это, так как пдняла глаза на вошедшего бзе толики испуга или смущения. На секунду шехзаде увидал в них следы недавних слёз и какую-то неведомую ему ранее тоску, отчего всё ещё юное, пусть и затвердевшее от боли сердце его сжалось. Вина, которую он так упорно прятал в себе эти дни, захлестнула его новым порывом. Однако чёрные глаза господаревой дочки быстро приняли какой-то скучающий, незаинтерисованный вид. Возможно, следы слёз ему лишь привиделись? Может быть, наивный юноша ошибался, и горести, как и страданий, в этой юной особе не было? -Господин, - с какой-то долей укора выдала Сарада, но Боруто знал, что причина такого отношения пряталась в том, как грубо он заявился в девичьи покои: - Кажется, я попросила передать Вам, что не очень хорошо себя чувствую. Маленьки мальчик внутри Узумаки захотел показать нахалке, совершенно наплевавшей на правила учтивости в гареме, язык, ответить колкостью. Но сильный и храбрый мужчина, которым постепенно становился наследник, не дал ему поступить так. Сарада уже показала ему наглядно - играть с ней в глупые переглядки и язвительные перепалки - слишком мелочно. Учиха действительно выросла, и в ней более не было той детской злобы и наигранного высокомерия, которым она закрывала свою беззащитность. Оттого все их диалоги становились похожи на странные кошки-мышки, где мышка лишь смотрела, как кошка бегала за своим хвостом. Более унижаться было глупо: румынка его ни сколько не любила, да и его любовь, похоже, расстаяла бесследно. Ну и возраст уже был не тот. Боруто стало очень стыдно за все его глупые попытки доказать этой девушке, насколько она ему безразлична. Сарада всё видела, всё видела, и посмеивалась над ним. Но теперь она скалит зубы, и лишь потому, что снова беззащитна и напугана. В этот раз необходимость поступать по-взрослому легла на шехзаде. -Просите за беспокойсво, Сарада, - наудивление серьёзно начал он, отчего Учиха невольно дёрнула одной бровью, но попыталась быстро сгладить ненужные эмоции, проявляемые лишь из-за излишней чувствительности, появившейся в ней последнее время. Это немного пугало её. Наверное, стоило попросить у служанок трав и начать принимать успокаивающие напитки. Вся эта ситуация, видимо, плохо сказалась на её нервах. Однако, даже сейчас реакция девушки была весьма понятна - Боруто много лет не обращался к ней по имени. Да и обращался ли когда-то? Такое странное отношение не могло не удивить: - Мне не стоило приходить так резко. Просто мне показалось, будто Вы избегаете меня, и, предупреди я Вас заранее о своём приходе, Вы бы попросту нашли сотни и один предлог меня не пускать. -Вы ошибаетесь, - уже значительно мягче сказала Сарада, несмотря на первую мысль колко спросить "а что, Вы так искали встречи со мой?". Однако ребячество было неуместно в такой момент, румынка прекрасно это понимала. А честность, с которой к ней пришёл будущий повелитель, была обезоруживающей и вынуждала говорить хотя бы на половину так же откровенно: - Я не избегаю Вас. Просто мне действительно дурно сегодня. Не знаю, с чем это связано. Возможно, смена климата. -Давайе я вызову Вам лекаря? - Боруто всё ещё стоял в тени, у самой двери, и говорил негромко. В его тоне не было властности. Это пугало Учиху, заставляло задуматься. До этого она много размышляла, но никогда не думала, как на наследнике скажутся все пережитые ими трудности. В конце концов, он ведь прошёл войну, будучи ещё мальчишкой. Может ли его шокировать смерть? Навряд-ли. Что же тогда так изменило его? -Не стоит таких беспокойств. Ещё заговорят в гареме неладное...- честно выдала девушка, после чего сама же пожалела о своих словах. Боруто, услышав то, о чём и хотел поговорить, встрепенулся и непроизвольно сделал маленький шажок вглубь комнаты. Перед глазами румынки встала картина валахского дома, холодной комнаты, увешанной иконми, и мужа с подносом чая в руках. Ресницы Учихи предательски задрожали, а на глазах непроизвольно выступила влага. Слава Богу - темнота помещения скрывала её признаки беспокойства. -Вам докучают девушки? Скажите, пожалуйста, правду, - нарушил тишину юноша, и приведение другой, такой холодной, но свободной картины жизни несчастной растаяло. Нет, это не её муж. Не её странный, немного пугающий, но такой умный, полный странной, почти старчески уважительной любви супруг. Она не в их холодном румынском гнезде, где куда-сюда снуют странные люди, пришедшие лечиться от всех болезней мира или попросту получать яды или иные опасные смеси. Но место это пусть и было таким чужим, таким не имеющим почти ничего общего с её жизнью до замужества, зато там было столько вольности! А здесь, в гареме, рядом с этим мальчиком, можно было об этом только мечтать. Сарада поджала губы. - Как они могут мне докучать? - в тоне её зазвенела сталь, и Боруто сразу понял: гостья врёт. Она бы посмеивалась, если бы говорила правду. - Они умеют это лучше, чем кто-либо ещё. Поверьте, у них столько свободного времени и ненужных мыслей в голове, что эти девушки способны на всевозможные пакости. - Они под Вашей ответственностью. Сделайте же так, чтобы им было, чем заняться. - О, поверьте, у них уйма дел! Просто... Это в их природе, наверное... - И что же Вы этим хотели сказать? - лицо господаревой дочки приняло вид теперь не отстранённый, а даже гневный. Она отложила книгу с колен и позволила себе чуть наклониться к очередному далеко от неё стоявшему шехзаде: -Что у девушек в природе заниматься гнустными пакостями от скуки? М? Скажите ещё, что ради мужчин? - Я... - у Боруто покраснел нос и уши, но через секунду побелело всё лицо. Ну, конечно! Что он за дурак? Сарада приняла всё на свой счёт и, не дай Бог, ещё и Химавари его слова передаст. Ну что же за ужасная глупость! Наследник сделал несколько виноватых и чувственных шагов внутрь, но Учиха остановила его, поднимая руку: -Нет, это совсем не то, что я хотел сказать! Честно, я просто... - Не важно, - внезапно остановила его Учиха, и Узумаки показалось, что она бледнее обычного. Это было весьма странно, учитывая, какой белой она была обычно. - Вам плохо? Я могу позвать лекаря... Сарада? - несмелое имя, вылетевшие из мальчишеских уст, заставило девушку постепенно убрать руку, которой она останавливала своего наглого гостя. Но подойти шехзаде более не осмеливался. Он глядел на румынку, сгораемый от почти что отеческого беспокойства за неё. - Уйдите, пожалуйста. Просто дайте мне отдохнуть.       Боруто не стал испытывать судьбу. Заставлять эту непокорную женщину терпеть себя - это было бы в стиле маленького мальчика, коим он был раньше. Но теперь шехзаде понял, что, чтобы найти с ней контакт, было необходимо иногда отступать. Всё ещё томимый беспокойством, он поклонился и быстро ушёл из покоев. Юноше было невдомёк, каким долгим взглядом его провожали чёрные глаза. Зато он прекрасно рассмотрел другие очи, полные слёз, которые встретил в своём кабинете, как только зашёл. Боруто срочно захотелось убежать, выйти на свежий воздух. Ему стало действительно дурно. В комнате его не было ничего такого, кроме обеда, который принесла ему служанка. И, служанка эта, конечно, решила задержаться. Сумире Какэй, одна из наложниц его гарема, стояла около стола с яствами, чуть опустив свою красивую, маленькую голову. На полу рядом с ней Боруто заметил несколько солёных капель, а в не полностью скрытых девичьих глазах - обиду и боль. Перед ним стояла его первая и главная любовь, его Сумире.