Османский принц

      Боруто очень сильно захотел куда-нибудь сбежать, исчезнуть, улететь, как певчая перелётная птица. После всех страшных событий, что произошли с ним, он хотел бы увидеть много своих добрых друзей детства: Шикамару, да даже Иноджина или глупышку Чо-чо, жену младшего Нары. Он бы с удовольствием поговорил с отцом, обнял бы мать, да даже раскланялся с великим Визирем, с которым у них были такие сложные отношения. Все эти люди во многом, увы, остались для него в мутном прошлом, но иногда яркой и приятной вспышкой напоминали о себе. Но вот теперь пред ним стояла девушка, которая уж точно должна была стать его прошлым. Так почему же не стала? Почему напомнила о себе? Узумаки замер у входа в комнату, не зная, что ощущать. Злость? Радость встречи? Стыд за все несказанные слова? Или, может, смущение? - Спасибо, - властно сказал юноша, сам поражаясь той интонации, с которой он смог это сделать: - Можешь идти. Юная Какэй, всё ещё не поднимая опущенной к полу головы, присела в поклоне, но с места не сдвинулась. Боруто почувствовал в глубине души нарастающее раздражение. Конечно, ведь раньше, когда она что-то приносила ему, он просил её задержаться. Он любовался профилем этой греческой красавицы (она же была из Греции? Шехзаде и вовсе это позабыл), просил её читать ему стихотворения, дарил ей цветы из сада и даже сам смастерил одну подвеску. Узумаки почувствовал, как бледнеет его лицо. Как была хороша та юная любовь! Или не любовь вовсе..? Противоречия нахлынули на Боруто, всё ещё так глупо стоявшего у двери. Сумире не была ему чужим человеком: привезённая вместе со старшей сестрой в гарем, она с малых лет прислуживала сначала Султану, а после была капризно потребована себе в услужение наследником. Тогда, заметив её несколько раз в коридоре, шехзаде не мог позабыть её смущенное лицо, такое схожее по красоте с лицом его матушки. Отца уговаривать долго не пришлось - он с добрым смехом приказал перевести эту маленькую девочку. Сейчас, думая о всех тех чувствах, что младший Узумаки испытывал к Сумире на протяжении, пожалуй, года, юноша со скрипом в сердце признавал: наложница ему нравилась, с ней было легко и хорошо, но это не имеет ничего общего с любовью. С той любовью, которая заставляла его ссориться с отцом, терпеть летящие в него бутылки, ежедневно ждать у высоких стен поместья. Эти чувства погубили в нём много хорошего, но и разбудили то, что, возможно, никогда бы не проснулось, не зародись они. -Можешь идти, - ещё раз, чуть более настойчиво повторил Боруто, но девушка даже так не сдвинулась с места. - Господин...- после короткой паузы, тихо-тихо, словно мяуканье маленького котёнка, раздался голос служанки. Она всё ещё не поднимала голову, но дрожащий от переживаний голос показывал всё её эмоции намного лучше, чем могло показать лицо: - Вам я совсем омерзительна стала, мой Господин? - Омерзительна? - смог лишь глупо повторить юноша, прекрасно понимая, о чём девушка говорила. Конечно, никакого омерзения или ненависти к ней в его душе и следа не было. Но и светлого чего-то, что раньше было как минимум интересом, тоже не появлялось в душе наследника, когда он глядел на несчастную бывшую возлюбленную. Да, у них были общие воспоминания, но были они столь эфемерны и стары, что Боруто не помнил, что именно они вместе делали. Смех помнил, улыбки, ранние и детские, невинные поцелуи. Но ничего более. Однако, оправдываться перед наложницей (да даже наложницей его она не успела стать!) будущий повелитель мира не стал: -Не говори чепухи. Ты хорошая, добрая девушка. У меня нет к тебе никаких дурных чувств. -Правда? А что же Вы тогда больше совсем, совсем на меня не смотрите? Я всё думала, - Какэй внезапно осмелела и подняла наконец полные слёз глаза своего шехзаде: -Всё думала, что Вы в печали страшной. Ни одна девушка ведь не заходила к Вам после отбытия в санжак с тех пор, как Вы с войны вернулись. Что Вам это всё сейчас утомительно. -Ты полностью права, Сумире, - голос Узумаки стал чуть мягче. Всё-таки, эта девчушка неплохо понимала его чувства и эмоции, несмотря на несколько лет в странной разлуке: они были рядом (она как-то уговорила отправить её в санжак), но при этом никогда не смотрели друг на друга и не разговаривали. Эта странная игра продолжалась так давно, что сам юноша, пожалуй, забывал, что между ним и Сумире когда-то что-то было. Было ли? Или это уже игры воображения? И всё-таки, чужой она ему не была. Однако это понимание, сочувствие со стороны Сумире рассыпалось прахом, когда она продолжила: - Но сейчас-то Вам это всё не чуждо. Вы просто совсем не желаете меня видеть, но это никак не связано с Вашей печалью. Неужели ни капли любви - ах, если я могу на неё надеяться, - или хотя бы капли уважения к тому, что между нами было, не является причиной хотя бы иногда замечать меня? -Сумире, - стальные нотки появились в тоне Боруто после этих слов. Нет, она совсем его не понимала: - Я сейчас в принципе не особо желанию развлекаться в обществе девушек. Я вообще не желаю развлекаться. У меня много работы. - Но я могу помочь... - Мне не нужна помощь. Ни от тебя, ни от кого-либо ещё. - Тогда что Вы находите в объятиях этой yerli*? - из больших, красивых глаз побежали капельки соленых слёз. Шехзаде перекосило, и эмоцию эту он скрыть не смог. Это была не его иностраночка, это была туземка. Чужая, которой здесь никто, конечно, никто не рад. Даже та, что была на чем-то схожем месте: - Чем она лучше? Скажите честно, хотя бы ради памяти обо мне! О нас! - Я сказал называть её Госпожой Сарадой и никак иначе, - до ужаса холодно напомнил Боруто, а лицо его окаменело, словно тот самый европейский идол, которому они, грешники-иноверцы, поклонялись. В его душе всё то негодование и желчь, что поднималась в ней до этой минуты, затвердела в острый камень. Почти синие глаза сверкали глубиной океана, но ни один мускул не дрогнул. За такую наглость, за весь этот разговор её можно было сослать. Но Узумаки не мог. В нём проснулось лёгкое, почти иррациональное уважение. Когда-то и он унижался ради любви. Эта девушка, похоже, иногда быа до безумия с ним схожа. Но Сумире забывалась, а этого делать во дворце было никак нельзя. И тем более - унижать эту черноволосую христианскую дьяволицу: - Она не такая, как ты или другие девушки этого гарема. Об этом я, кажется, тоже говорил. Она свободная женщина, она - мой гость, она - не моя наложница. Кажется, я говорил относиться к ней с таким уважением, с каким бы вы относились к мужчине. Или ты позабыла мои слова? - Я... Нет... - вся смелость улетучилась из Какэй. Маленькая и разбитая, она снова опустила голову: - Простите, я... - Раз ты так хорошо помнишь, что было между нами, то эти правила для тебя будет очень легко запомнить. - Но Вы ходили к ней этим вечером, несмотря на отказ об ужине... - А я не имею права проверить своего старого друга из Стамбула? - почти с родительским нравоучением спросил наследник. Жаль, что его не видел в эту минуту кто из стариков. Вид его, высокий, широкоплечий и невозмутимо - спокойный, прячущий при этом за этим напускным спокойствием страшную злость, безумно напоминал Какаши Хатаке: - И, напомни, пожалуйста (я, видимо, тоже подзабыл), с каких пор я должен перед кем-то отчитываться о своих гостях, отношениях с кем-то или, тем паче, чувствах? Слова эти явно пристыдили и больно обидели Сумире, но ответить на них она не успела. Внезапно в комнату к шехзаде настойчиво постучались. - Да? - властно и также спокойно спросил Боруто, где-то в глубине души радуясь освобождению от этого эмоционального плена. В комнату почти внеслась пожилая калфа. Она дышала тяжело, держась за грудь: - Что случилось, Анко? - Госпоже Сараде совсем плохо сделалось... - негромко молвила Анко, оглядываясь на дверь: - Она вышла, спустилась вниз, Вас звала. В ночном платье, представьте себе! - Меня не интересует её вид, - грубо из-за плохо скрываемого волнения огрызнулся Узумаки, поворачиваясь к молодой служанке лицом. На лице Сумире сейчас была изображена вся палитра чувств: от радости, до испуга. - Она схватилась за живот, Господин, потом за голову, а затем, не найдя Вас, приказала Вас не беспокоить, раз Вы заняты, а потом, представляете, свалилась с ног! Боруто слышал, как в грудной клетке бьётся его сердце с такой громкостью, с которой не билось оно с момента чтения того письма из четырёх строчек. - Но я не могла Вам не сказать, - не унималась калфа: - Хотя она очень настаивала... - Где она? - прервал поток речи шехзаде, позабыв и про ужин, и про Сумире. Он что-то начинал сопоставлять в своей голове, но что - сказать не мог: - Вы унесли её в лазарет? - Конечно, господин, конечно! Но Вам бы не идти туда, вдруг заразна..        Но Боруто её и слушать не стал - через буквально секунду исчез да массивной дверью. И плевать было, что подумают служанки, о чём будет судачить весь санжак. Да пусть весь мир! Сарада Учиха, возможно, умирала, а доверил ему её его самый лучший друг. Да что там! В груди у Сарады тлело похищенное у Узумаки сердце, пусть уже практически полностью охладевшее.