Османский принц

      Шехзаде хорошо понял, что тревога не просто так укрепилась в его душе, когда почти бегом зашёл в больничную палату. Гостья его лежала на постели, вся в белом, и от этого цвета опять заболели глаза и голова. Мир держался на какой-то тоненькой, жалкой ниточке и норовил вот-вот рухнуть на каменный пол и разбиться в дребезги. Вот она, такая хрупкая, такая беззащитная, такая... Мёртвая. Боруто замер, не решаясь подойти к телу. А если чума? От собственного малодушия юноше плохело ещё хуже, чем от вида больной. Он, поджав тонкие губы, сдвинулся с места и оказался совсем возле кровати. Бледная и нездоровая, но всё равно красивая, пусть колкая и какая-то страшная. С другой стороны, приглядевшись, наследник с облегчением вздохнул и не смог скрыть лёгкой улыбки. Сарада дышала полной грудью, да и губы постепенно её розовели. Кажется, девушке становилось лучше. Ничего серьезного. - Что с ней? - Узумаки обернулся на, хлопочащую над больной калфу. Та ободряюще покачала головой. - Пока не известно, Мой Господин, - женщина смочила чистый кусок ткани в какой-то жидкости и положила его Сараде на лоб. Та слегка повела носом: - Но сейчас Госпожа просто крепко спит. Её недуг серьёзен, но вряд-ли грозит ей смертью. -Вот это успокоение, - оскалился Боруто, но опытная и взрослая служанка на это только пожала плечами - мол, и этого уже достаточно для радости. Учиха действительно выглядела плохо (если про эту дивную красавицу вообще можно было так сказать), но дышала достаточно ровно и, по крайней мере, была под присмотром. Строптивый характер больной не мог помешать всем помогать ей и ухаживать на ней, когда она лежала без сознания: - Я подожду, пока она очнётся. -Да с чего бы, Господин, Аллах Вас защити, - калфа не скрыла своего удивления, и, казалось, была даже готова крутить пальцем у виска. Она смешно встала, уткнув руки в бока, и стала похожей на фарфоровый китайский чайник: - Она может пролежать так и день. А то и два! - Значит, просижу два дня.       Женщина взглянула на юношу таким взглядом, каким могут глядеть только матери на повзрослевших сыновей. Ей явно виделась в его словах, таких наивных и чувственных (несмотря на спокойное лицо, с которым говорил шехзаде), огромная мальчишеская любовь. Возможно, в чём-то проницательная служанка и была права, но лишь отчасти. Сейчас в Боруто, в первую очередь, горело яркое пламя ответственности. Он не смог спасти Мицуки - так должен был защитить хотя бы его жену. Кто ей теперь поможет? Жестокий отец в Стамбуле? Нет, Саксонец не простил бы своего друга, если бы тот не спас Учиху. А сам бы Боруто себя простил, если бы допустил худшее? Наследник непроизвольно повёл головой, отмахиваясь от ненужных сейчас мыслей. Он отодвинул один из близких к койке стульев, а сам величественным взмахом руки приказал принести ему сюда недочитанную книгу Гомера. Одна из служанок, находившихся в лазарете, покраснела и подорвалась бежать до покоев шехзаде. Сам же Узумаки упёрся взглядом в пол. В комнате стало пусто, и, несмотря на то, что румынка лежала около него без сознания, ему почему-то стало неловко. Захотелось оправдаться перед ней. Но за что? -Госпожа... - тихо позвал её Боруто, прекрасно понимая, что она не ответит. Все девушки разбрелись по своим делам, подслушивать их некому. Откуда это ощущение недосказанности? Они столько раз говорили, у него было столько возможностей ей всё сказать? А сказал то в итоге что? У будущего султана слегка покраснели уши. Несвязанный лепет! Он чуть-чуть скосил глаза на Сараду: - Мне так стыдно перед Вами, Госпожа. Быть может, Вам не ясна причина этого стыда, да и мне она была доселе непонятной. Но теперь я наконец-то понял, я всё понял, Госпожа. Мне было, да и до сих пор, если честно, стыдно за своё юношеское поведение. Каждый раз, когда я видел Вас уже взрослой, красивой (Вы и до этого были очень милы) и свободной девушкой, где-то внутри меня сжимался этот странный узел. Это вина меня малого. Каждый раз, когда я гляжу на Вас, я вспоминаю, как позволял себе залезать к Вам в покои через окно, и краснею. Я вспоминаю, как быстро привязался к Вам, и мне становится страшно неловко, - Боруто чуть улыбнулся, а после спрятал лицо в ладонях. Его тихий шёпот, который предназначался лишь одной душе на свете, не могли услышать даже очень желавшие этого, замершие в другой комнате служанки: - Но это ещё не пик моего стыда, Госпожа. Когда я увидел Вас такой... Такой, какой Вы стали после нескольких лет брака (не берусь судить о Вашем счастье), мой юношеский, глупый разум не придумал ничего лучше, чем злиться на Вас. Я в принципе злился на всех, когда думал о своём разбитом Вами сердце. Это так глупо, Госпожа. Безумно глупо! Вы ведь никогда и не были моей, да и имел ли я право вообще этого желать? Сейчас это уже не важно. Важно то, как моё малодушие вынуждало меня кидать Вам эти неуместные колкости, в надежде задеть Вас, чтобы Вам было так же больно, как и мне. Но я никогда не думал о том, что, возможно, Вам было больно и без моих слов и глупых поступков. Я никогда не спрашивал, каково Вам живётся на Родине, каково в браке. А ведь мы могли стать с Вами добрыми друзьями - после нашей разлуки Вы не отталкивали меня. Это я подходил к Вам ближе, заворожённый, но обиженный, и плевал Вам зачем-то на ботинки своими странными, неуместными словами. Аллах пусть не гневается на меня, мне и самому ужасно стыдно! Я уже множество раз наказал себя за это, да и Вы наказывали этими снисходительными, добрыми, но смеющимися взглядами. Вы выросли, но что сделалось со мной? Я одичал! По-настоящему одичал, - шехзаде оторвал одну свою руку от лица и протянул её к прядке волос, упавшей на нежное лицо Учихи, однако, так и не коснулся её, удержав руку на крохотном расстоянии: - И эта страшная смерть словно разбудила меня, показала, что такое настоящая утрата. Мне так стыдно, - Боруто отдёрнул руку: - Ведь я действительно желал Вам смерти, не зная наверняка, что это такое. Военные походы не научили меня ценить жизнь, но Мицуки... Дверь слегка скрипнула, однако Узумаки не обратил на это никакого внимания. Он отвернулся от Сарады, но говорил всё ещё очень тихо, интимно, посвящая свои слова только ей. - Я бы очень хотел пообещать Вам, Госпожа, что я более не люблю Вас. Это было бы самой настоящей мечтой моей, счастьем и радостью. Любовь к Вам подтолкнула меня на страшные вещи, но, поверьте, я Вас не виню в этом. Мне бы очень хотелось разлюбить Вас хотя бы сейчас. Мои чувства, такие неуместные и опасные, ныне сродни страшному греху: я разрываюсь между любовью к Вам, к Богу и к Вашему мужу. Я люблю Вас и - увы! - из-за этого можно оспорить и мою преданность Аллаху, и дружбу с... Вы знаете. А мне бы очень хотелось стать Вам другом. По крайней мере, я надеюсь, что я смогу им стать. В конце концов, мы теперь ещё более схожи. Вы повзрослели тогда, а я... Позволь Аллах, повзрослел сейчас. Служанка, которая замёрзла между комнатами, не дыша, всё-таки вошла наконец внутрь, держа в руках книгу, которую наследник приказал принести. Боруто взглянул на неё невидящим взглядом и протянул руку. Девушка, поклонившись, отдала ему Гомера, а после юркнула к другим девушкам, прятавшимся в попытках хоть что-то услышать. Боруто прекрасно понимал, что его могут неправильно истолковать, а теперь словно проснулся от какого-то навождения и впервые за всё своё нахождение здесь почувствовал чужое присутствие. Он помолчал недолго, но потом решил закончить. - Amor non est medicabilis herbis, - тоскливо произнёс юноша, наконец взглянув на свою возлюбленную спокойным, полным нежности взором. Высказавшись, он почувствовал неимоверное облегчение. Да, пусть Сарада не слышала его, зато Узумаки сам себя слышал. Неприятное сосание под ложечкой от одного взгляда на Учиху куда-то делось, оставляя место только спокойной заботе. На секунду в нём забилась такая гнусная и отвратительная мысль... А вдруг может..? Но шехзаде погнал все надежды прочь. Если бы сейчас кто-то взглянул на него, то, наверное, этому кому-то показалось бы, что у Боруто по-голубели глаза, которые несколько лет отдавали скорее синим: - Вас обязательно вылечат. А вот меня...       Боруто несколько часов читал. В этот день делать это намного проще, чем обычно. Видимо, освобожденный от страданий ум с жадностью впитывал новое. Остановил его от этого процесса только звук лёгкой девичьей походки - в комнату зашла Химавари. Взгляд её выражал истинное беспокойство, да и сама она выглядела не очень свежо. -Братец, - дочь самого султана двинулась к брату и взяла его за руку. Тот мягко провёл большим пальцем по крохотным костяшкам сестры, а после поднёс их в своим губам и поцеловал: - Как Сарада? Ей лучше? Ты сам-то в порядке? - Засыпала меня вопросами, принцесса, - будущий падишах улыбнулся Химавари: - Всё хорошо. Нашей гостье уже значительно лучше, а мне, как всегда, замечательно. -Ах, вот бы тебе действительно всегда было замечательно... -Так и есть, - Боруто издал несколько спокойных смешков и сестра его напряглась окончательно. Чем больше он веселел - тем больше она мрачнела. -Ты спокоен, как пульс покойника. -Разве это плохо? -Это походит уже на неизбежное принятие. Боруто поднялся на ноги и раскрыл руки для крепкого объятья. Химавари с подозрением прищурилась, но отказать брату в объятиях не смогла. Он крепко сжал её своими сильными мышцами, и девочке впервые за долгое время стало действительно спокойно. -Меня не должно пугать твоё безмятежное счастье, но я так давно не видела тебя таким... - честно призналась Узумаки, сделав несколько шагов от брата и глядя на него из-под пушистых тёмных ресниц с лёгким волнением: -Наверное, с тех пор, как ты уехал в санжак. -Нам всем иногда нужно просто побыть безмятежно счастливыми, Хима. А тебе нужно отдыхать, чтобы восстановиться полностью. -Я хотела поговорить с тобой об этом. Ты не отпустишь меня назад? -Нет, - тон Боруто стал твёрдым и серьезным: - В столице сейчас не безопасно. -Но там матушка и папенька! - Химавари сложила руки на груди, с мольбой глядя на брата: -Пожалуйста, я не могу оставлять их. -Это был приказ отца. Хотя бы месяц, Химавари. -Но мне плохо здесь, - девочка шагнула ближе к наследнику, беря его руки в свои: - Я здесь почти никого не знаю, а климат, кажется, вообще не для меня. Я постоянно чихаю, меня знобит. Мне не с кем поговорить сделалось, когда Сарада стала плохо себя чувствовать. -Ей станет лучше. Вы снова сможете говорить. -Но... -Химавари Султан, - грозно сказал шехзаде, освобождая свои ладони от плена сестры: - Мы обсудим это чуть позже. Но, как минимум неделю, ты проживёшь здесь. Пожалуйста, не заставляй меня злиться на тебя, я не люблю это больше всего на свете. Если тебе грустно - приходи ко мне. - Ты работаешь. Я не могу просто так приходить к тебе, когда мне вздумается. -Можешь. Ты - моя гостья, и я сделаю всё, чтобы ты не скучала. Слышишь?       Химавари поджала губы, и Боруто был готов проклясть всё вокруг - она была копией своей матушки. Перед ним словно стояла Хината Султан, а юноша больше всего не выносил её гнев или обиды. Дочь падишаха присела в коротком, обиженном поклоне и, не дожидаясь разрешения уйти, скрылась за дверью. Боруто не мог на неё злиться, хотя очень хотел. И почему все его любимые женщины были такими? Разве что матушка была спокойной, да и той, правда, сын указом не был. Шехзаде раздражённо упал обратно на стул, переводя взгляд на лежащую Сараду. Хуже этой девушки, правда, у него в жизни не было всё равно. -Господин Шехзаде, - служанка, которую Боруто с Химавари даже не заметили, пока спорили, присела в низком поклоне и подошла ближе: - Радостные новости. - Говори, - буркнул наследник, у которого напрочь испортили настроение. И какие хорошие новости могли теперь быть? -Госпожа Сарада не страшно больна. - Правда? - Боруто оживился. Новости действительно обещали быть приятными, несмотря на все его гневные мысли: - И что же с ней? Вы это выяснили? Она скоро поправится? -Ну, скоро ли... - служанка покраснела, улыбаясь: - Месяцев через девять, Господин Шехзаде. -Подожди, - вся весёлость пропала с лица Узумаки, но мечтательная девушка этого даже не заметила: - Как через девять месяцев? Неужели она... -Да, Господин Шехзаде. Она беременна.