Османский принц

Узнаю тебя, Зевс! Чтоб меня ужаснуть, Ты воздвиг эту бурю. О Земля, моя мать! о небесный Эфир, Свет единый, всеобщий! Посмотрите, какие страданья терплю Я от бога - невинный. Эсхил "Кара Прометея"

      Впервые за несколько недель в санжаке пошёл дождь. Да ещё какой! Огромные, быстрые капли больно стукали неспрятавшимся прохожим по носу, а с неба над этой нелепой картиной насмехалась раскатами грома гроза. Или она плакала над чужим горем, сотрясая небо? Никто не знал, но каждый видел в этой страшной природной напасти что-то своё. Сельские мужички радовались, что наконец будет полита земля, а торговцы, чьи лавки заливало из-за горной местности, чертыхались и молились Аллаху. Один лишь шезаде, наместник этих мест, никому не молился в эту ночь. Недвижимый, словно идолопоклонческая статуя древних греков, как нерушимый Ахиллес, стоял он у огромного окна, поражённый в свою собственную пяту. И боль эта отдавалась по всему телу, вынуждала беспомощно дрожать, но юноша силой заставлял себя не двигаться. Как-то учитель его отца и ученик его дедушки сказал, что сила воли человеком тренируется тогда, когда он противится своим желаниям. Великий Визирь был умным человеком, и, кажется, наступила пора выучить хотя бы один его урок. Хотя бы один...       Боруто не вытерпел: он трясущимися ладонями провёл по лицу, собирая выступившие на нём крупные капли пота. Или это были слёзы? Глупость, какая огромная глупость! Будущий падишах, наследник огромной империи, мучился пол ночи от очевидного факта: жена спала с мужем. Что за огромная наивность? Что за реакция? Младой Узумаки искренне ненавидел, проклинал себя за свою слабость, мечтал ударить себя, но не мог. Какая ему должна быть разница? Сарада ему никто, она не принадлежит ему, никогда не пренадлежала. А ребёнок... Если бы Боруто был настоящем другом Мицуки, он бы благодарил Аллаха за возможность видеть хотя бы сына этого человека, отголосок былого, родного и так быстро утерянного. Но шехзаде, сколько бы ни пытался, не мог справиться с чувствами, после того, как оказался один в покоях. В лазарете сдержаться было легко: он улыбнулся и быстро рскланялся - мол, волноваться более не о чём, Сарада в порядке. Но на деле что-то страшное... что-то по-настоящему османское рвалось из его сильной груди. Боруто ненавидел это что-то в себе и презирал, но не мог избавиться от такого недуга. Быть может, юноша был болен? Да, да, да! Он был болен несколько лет, и эта болезнь с глупым романтичным названием "Aşk*" сжирала его изнутри, делала жестоким и слепым. А что теперь? Как быть и жить теперь? Ведь хуже, чем любовь была разве что ревность, а теперь эта ревность стала осязаемой и превратилась в крохотный плод в утробе этой проклятой, любимой им женщины. Она никогда не была его, никогда! Он касался её, этот ненавистный им саксонец её касался! Он трогал её, раздевал, целовал в тех местах, в которых Боруто только мечтал хотя бы во сне увидеть, он чувствовал её запах, она позволяла этому случиться! Она подставляла ему свои чуть красные губы, судорожно дышала, краснела под его прикосновениями! Он был в ней, да, он был в ней! Ну и место ему, паршивцу, в могиле, а ей - испорченной чужой женщине - рядом с ним или вовсе - в огне!       Боруто очнулся, когда услышал внезапный раскат грома за своей спиной. Он тяжело дышал, мокрые волосы противно липли ко лбу, а по спине отвратительно медленно текли капли солёного пота. Сам шехзаде стоял у стола с письменными пренадлежностями. Вернее, ранее этот стол был с ними, но сейчас на нём не было ничего - всё валялось на полу, разбитое и мятое. Всё тело юноши подрагивало, а практически полная темнота в комнате усилилась до полного сумрака. Захотелось закричать, но Боруто не смог даже прохрипеть имя служанки, стоящей с обратной стороны двери. Он посмотрел на свои ладони, испачканные в чернилах, и в темноте создавалось ощущение, словно это была кровь. Узумаки повернулся к столу спиной, опираясь на него руками, пытаясь остановить бьющееся сердце. Гнедая лошадь, он был подобно гнедой лошади. Суженные маленькие зрачки беспомощно метались по комнате. Шехзаде бесшумно осел на пол и поджал под себя ноги, обхватив их грязными ладонями, словно маленький ребёнок. Из его уст вырвался сначала еле слышный хрип, но после уже отчётливый всхлип. Через пару минут по щекам вовсю полились слёзы. Как же стыдно ему было! И за вид свой, и за свои отвратительные, грешные и злые мысли. Боруто Узумаки, наследник великой Осмаской Империи, сидел и рыдал на полу, уткнувшись лицом в коленки. Плечи его подрагивали, а руки бессмысленно сжимали почти до треска ткань брюк. Ему стоило помолиться, попросить у Аллаха прощения, но из груди вырывались лишь протяжные стоны отчаяния. Шехзаде Боруто устал, очень устал, и все трудности и обиды выливались сейчас в этом безумном, диком плаче. Возможно, кто-то и заходил в его покои, но Боруто не слышал этого, да и плевать он хотел с высокой колокольни на любого, кто бы сейчас потревожил его покой. Если, конечно, это можно было назвать покоем. Среди всхлипов и криков вырывались из него бессвязные слова и мольба: он просил прощения у отца, у матушки, у сестры, у Сарады, у Мицуки, у их неродившегося ребёнка, у Великого Визиря, у Саске, да у всей империи. Злобный, обиженный на всё мальчик, выходил из него с этими слезами, словно дух или, скорее, демон. Так Боруто и уснул - сидя на полу, облокотившись на стол своей спиной.       - Как Вы себя чувствуете, Сарада? Сарада вздрогнула, так как зачиталась и совершенно не заметила, что кто-то подкрался к ней. Девушка подняла взгляд тёмных глаз и увидела стоящего возле её больничной кровати шехзаде. Это мало удивило Учиху, однако намного более странной картиной для неё был огромный букет нежно-розовых пионов. Невольно смутившись, Сарада не смогла (да и не собиралась) скрыть улыбку. Вид у неё был не самый здоровый, но теперь вполне счастливый, и от этого на душе Боруто что-то потеплело. -Очень красивые цветы, Господин Шехзаде. Но теперь все вокруг подумают, будто Вы рады моему ребёнку. -Рождение дитя - это огромный праздник у нас в культуре, Сарада, - Узумаки с очень спокойным видом протянул румынке цветы, и та невольно почувствовала какой-то подвох в сложившейся ситуации. Как бы ни было ей безразлично (по крайней мере, она очень хотела себя в этом убедить) состояние наследника, глупой женщиной Учиха не была. Недавно ей и вовсе приснилось, что Узумаки очень долго говорил ей что-то о любви, но, скорее всего, такие сны приходили к ней из-за горячки. Однако Боруто был в неё влюблён, и вряд-ли бы обрадовался новости, которую Сарада и сама узнала только этим утром: - И я не могу не порадоваться с Вами. Тем более, я очень беспокоился о Вас - мне сказали, что Вы меня звали. Сарада слегка покраснела. Такая необычная картина вызвала улыбку шехзаде, что ещё пуще смутило красавицу. Следовало ответить нахалу колкостью. - И Вы пришли, Господин, спасибо Вам, - неожиданно ответила девушка, и в чёрных глазах впервые после смерти мужа вспыхнул небольшой, но огонёк веселья: - Это очень мило с Вашей стороны. - Вы - моя гостья. Как я мог оставить Вас в такую минуту? - Вы очень вежливый хозяин, - Сарада ощутила где-то в глубине души укол разочарования, и сама же ему подивилась. Похоже, эмоци из-за последних потрясений и беременности значительно обострились. - Я несу отсвественность за Вас перед Вашим покойным мужем и отцом, Сарада, - очень серьёзно сказал Боруто, складывая цветы на столик у кровати: - Где бы взять стул... -Присаживайтесь, - Учиха указала ему на край кровати, отодвигая ноги: - Надеюсь, это предложение не очень Вас смутит. -Не переживайте, главное, чтобы Вам было спокойно, - вежливо склонив голову, шехзаде опустился на кровать возле её ног. Взгляд юноши был совершенно чистым и лишённым какого-либо чувства, что одновременно радовало и беспокоило иностраночку: - Вы не ответили мне, как Вы себя чувствуете. Я побеспокоил Ваш покой? -Нет, что Вы. Я как раз хотела позвать Вас. Мне хотелось бы вернуться к себе - я ощущаю себя прекрасно. -Выглядите не очень... -Фу, как бестактно, - Учиха в шутку легонько ткнула наследника ногой, лежавшей около него, а после побелела: - Простите, я... - Вы очаровательны в своей бестакности не меньше, чем я, - Боруто улыбнулся. Он смотрел на Сараду с искренней приветливостью, словно не был с ней никогда особо знаком и знакомился сейчас. Девушка решила отвечать ему тем же. - Спасибо, Господин Шехзаде. Я действительно чувствую себя лучше. Я не больна. - Я не могу Вам приказывать, Сарада. Я могу только попоросить Вас повременить и подождать под присмотром лекарей до праздника. До завтрашнего вечера, Сарада. - Что за праздник? - В честь Вашего будущего ребёнка.       Сарада празднику была официально не рада. Она была отпущена собираться и наряжаться заранее, но настроения не было. С настроением в принципе было тухло - Учиха искренне не знала, как относиться к такому подарку Бога. Подарку ли? Наказанию? Из-за повышенной эмоциальности Учиха не знала, куда себя деть. На празднике перед ней танцевали красивые, беззаботные наложницы, и от буйства красок тошнило. Кроме того, взгляды, девушек, обращённые к ней, либо не скрывали их ненависть, либо же прятали её, но очень плохо. Румынка чувствовала себя лишней на празднике её же счастья, и эта картина напоминала ей страшный сон, который приснился ей несколько лет назад. Гостья быстро раскланилась с шехзаде и его сестрой, посидела пол часа и исчезла в своих покоях. Там она достала икону. Поставив икону на окно и прикрыв голову платком, Учиха принялась шептать молитвы. Второй день ей снился муж, и муж ругал её, но мягко и нежно, как, в принципе, вёл себя всегда. Сарада не помнила, за что он её ругал, но ощущение было стыдливым и пристыженным. - Лучше бы подсказал, что мне делать...- прошептала девушка, касаясь пока что плоского живота и отдёргивая моментально руку, словно обжигаясь теплом ребёнка: - Ты наказываешь меня, Боже? За что? Или это дар твой, а я, грешница, не разобрала замутнённым от боли взором? Дай же мне знак какой, прошу тебя, дай! Ты забрал у меня его - разве это не достаточно сильное наказание? Мой отец скоро тоже отправится на небо. Или ты послал мне ребёнка, чтобы я не отчаялась от одиночества? - Чёрные глаза заблестели от слёз, но дальше горе Сарады не пошло - замерло тонким стеклом. В голове нарастал шум: - Дай, пожалуйста, знак, Боже, чтобы я поняла, как мне быть дальше... А не дашь - сама решу, и не гневайся потом на меня, прошу. Дверь внезапно дрогнула от стука. Учиха вздрогнула и быстро сняла платок, забросив им икону. Вид её был чуть-чуть сумасшедшим. -Я войду? Вы так быстро ушли... - послышался голос шехзаде под дверью. Сарада почувствовала странное покалывание в пальцах. Вот он - знак Бога? Икона святой девы смеялась над ней из-под тонкой ткани шарфа, спрятанная от мусульманского взгляда и голоса, она явно давала Учихе новое испытание на прочность: выдержать косые взгляды, одинокую беременность и этого странного, в один момент поменявшего своё отношение, выросшего Узумаки. О, Валахская Госпожа была уверена - и не такое вынесет на своих хрупких белых плечах. Только как не сойти с ума-то? Господи! Сарада не смогла удержать смешка. Ну и знак ты дал - золотовласый и крайне своенравный.