Османский принц

      Несколько раз отмерив свою комнату большими, тяжёлыми шагами, шехзаде остановился на непростом выборе: временно отодвинуться от Учихи, в том числе, чтобы разрушить всякие неуместные высказывания, порочащие как его, так и её имена, или же не оставлять своего доброго... друга в такую минуту? В его юношеской груди громко билось о рёбра живое сердце, больное и напуганное, оно смущало наследника. Кажется, он попросту позабыл об этом чувстве. Как же легко жилось, когда ничего не болело! Но в то же время, и жить-то ныне без этого ощущения не хотелось. Как раньше он встал по утрам? Как засыпал ночами? Боруто остановился посреди покоев, шумно вдыхая холодный вечерний османский воздух. Надо написать, да, написать. Нельзя врываться к ней, но и бросить нельзя, она же одна! Одна с младенцем, у которого нет отца! -Госпожа...- обмакнув перо в чернильницу, начал юноша, но быстро осёкся. Что сказать? Попросить встречи? Предложить помощь? Как же это всё звучало неуместно глупо! Боруто оторвался от бумаги, снова расхаживая туда-обратно дикой кошкой. В полутьме ярко светились его светлые глаза, такие чужие в этом царстве темноглазых. Ещё несколько нервных движений - и в душе Узумаки зацарил покой от осознания простого, очевидного решения. Заметно повеселев, он вернулся к чернилам и лёгким движением написал всего несколько строчек.       От стука неприятно ссадило в голове, но девушка даже не поморщилась. Боль не отпускала её так долго, что стала неотъемлемой частью быта: Сарада не помнила, когда ей было не больно. Притуплялась она лишь в редкие моменты, когда... Румынка не видела своего лица, но была уверена, что на мертвенно - бледном лице выступил румянец. Лишь в присутствии яркого, улыбчивого шехзаде ей становилось лучше. Не признавать это было бы глупо - своим светом, не таким ярким, как раньше, но всё ещё тёплым, он рассеивал тьму, нависшую над ней в который раз. Жаловаться Учиха не хотела даже самой себе - ни у кого не было простой жизни. Однако, было бы совершенно глупо не признать, что госпожа фортуна Сараду не любила с особой силой, поэтому каждый божий раз выкидывала новые и новые игры. Молодая валлахская госпожа не могла позволить себе сдаться - это значило на веки вечные вернуться в отцовский плен. Её маленький сын был бы таким же заложником, что и она. Единственное, на что он мог надеяться - стать Господарём, если обыграет пузатых богатеев в битве за трон после смерти Саске. Но тот - Учиха не забывала каждое утро молиться за это, несмотря на некоторую детскую обиду - был совершенно здоров, поправился после отъезда дочери, перестал кашлять кровью. Сараду радовала отцовская ремиссия, но в голове вертелся дурной прогноз Мицуки - подобные выздоровления не бывают даром. Девушка сама начинала подумывать о тёмных силах, однако супруг её, пока ещё был жив, отрицал подобное, ссылаясь на возможное скорое ухудшение состояния мужчины. Сам Саске словно с ума сошел - он присылал дочери тонны писем, которые она уже перестала читать. Видеть отцовский почерк означало убеждаться в его здравии, а более румынке ничего не надо было. Всё равно Учиха повторял, как умалишённый, одно и тоже. Единственное, чего девушка боялась - в пылу родительской заботы, он мог и убить Боруто. А вот смерти этого шехзаде она бы не перенесла... Слишком много на неё ужаса и без того свалилось. После стука в комнату без разрешения зашла служанка - она убедилась, что Учиха не спит и махнула рукой. В покои засеменили девушки с сундуками. От возмущения потери личного пространства Сарада хотела встать, но привычка дала о себе знать: у Османов не существовало ничего, спрятанного от чужих глаз и чужого носа. Кроме того, ссориться с кем-либо у несчастной просто не было сил. -Прошу прощения? - она властно выкинула удивлённые чёрные брови, и это выражение предало её лицу такой благородный вид, что наложницы как одна замерли, однако калфа движением головы приказала им продолжить. Посреди комнаты образовалась небольшая гора из различных подарков: -Я, кажется, ничего не просила. -Это Шехзаде приказал Вам принести, - калфа низко поклонилась, но в глазах её румынка успела увидеть ехидство и хитрость, явно возбуждённые вниманием к молодой матери от наследника: -Он сказал, что все подробности Вы можете прочесть в этом письме. -Передайте шехзаде, что его даров я не принимаю, - мягко закачала головой Сарада, когда ей поднесли письмо: -Письмо я прочту из уважения, но драгоценности вы можете вернуть в хранилище империи. -Шезаде дал приказ ни в коем случае не уносить отсюда дары, Госпожа. -Тогда я сама вынесу их. Служанки переглянулись, и во взглядах их читалось сочувствие к умалишённой девушке. Одной такие тяжести ей бы пришлось перетаскивать дня два. Гора посреди комнаты образовалась значительная. -На то будет Ваша воля, - калфа присела в поклоне и вышла, а за ней, задерживая долгие взгляды, словно на причудливой зверушке, вышли и наложницы. Поджав губы, Учиха развернула поданное ей письмо.

Госпожа, мне жаль, что мы с Вами давно не виделись. Однако, у меня сейчас много дел, а Вам - не здоровиться. Поэтому я решил отложить нашу встречу до чуть более позднего времени. А пока что - примите скромные подарки, собранные моей сестрой для Вас ещё до моего отъезда. Я боялся, что Вы не примите их, но как я могу обмануть сестру, Госпожа? Поправляйтесь. Попрошу надеть Вас одно из этих платье на нашу следующую встречу, чтобы Вы сияли в нем, как звезда на небосклоне.

Целую Вашу руку, Ваш друг.

      От последних строчек внутри Сарады что-то скрутилось в болезненный узел. Она подскочила, чуть не перевернув колыбельную. Сердце по какой-то неведомой ей причине билось в груди со странной силой. Она была уверена, дары собрал сам шехзаде. Даже на приличном расстоянии, Учиха чувствовала запах его ароматических масел. Надо бы отказаться, проявить характер, показать, кто она. Но от одной мысли, что этот юноша выбирал для неё платья, для неё, возможно, одной, заставляла радоваться. Эта радость была Сараде противна. Она не должна была это чувствовать! Шехзаде по глупости юности ощущал к ней что-то, но смог выкинуть эти чувства ради своей любви к Мицуки. А она что? От признания, пусть и очень косвенного, самой себе, румынка побелела. Она схватила платок с кровати, и побежала к подоконнику, на котором стояла католическая икона. Она упала на колени пред ней, да с такой силою, что наверняка остался синяк. Натянув на голову платок, иностранка начала молиться и молиться, пока не заплакал малыш в люльке. И от плача этого по плечам и спине её прошу дрожь. Почему он плачет, когда она молится?!       Беспокойный сон посетил её в ту ночь, столь схожий с тем, что был когда-то давно. Она снова жила в гареме, снова была любимой женщиной шехзаде, да только шехзаде изменился. Он был спокоен и крайне бережен с ней, а потом... Сарада позже отобьёт себе колени, отмаливая эту часть сна. Во сне она тоже родила ребенка. Только вместо детского лица на неё из люльки смотрело мёртвое лицо мужа. Мягкий сон развалился кошмаром. Валахская госпожа проснулась из-за детского плача, и более не смогла уснуть, наверное, ночи две - так страшно ей было увидеть снова что-то подобное. Она боялась своих эмоций и желаний - сон слишком явно расставил для неё все недопонимания в нужном порядке. Но что делать с этим, девушка понятия не имела. Она ненавидела себя, и даже эта почти фанатичная набожность, возникшая в её душе, не могла исправить положение.       Сарада сама попросилась встретиться, и это так восхитило Боруто, что он невольно придал сборам значительно больше значения и времени, чем оно того требовало. Он надел своё лучшее платье, а причёску на свои белокурые волосы переделывал несколько раз. Это вызывало в его душе неподдельный стыд, но ничего с собой юноша поделать не мог. От лёгкого возбуждения покалывало в пальцах, и, не в силах более сидеть на месте, шехзаде решил прогуляться в саду около дворца. В санжаке ещё не успела наступить настоящая весна, поэтому воздух был промозглым, холодным, но зато хорошо остужал молодецкий пыл. Узумаки быстрыми шагами преодолевал ещё практически голый сад, наплевав на тонкую ткань одеяния, под которое проникали холодные порывы ветра. Он уже собирался возвращаться обратно во дворец, когда услышал чьи-то тихие шаги. Вздогнув, наследник повертел головой, в поисках источника звука. Пройдя немного вперёд, Боруто увидел нежно-розовое пятно среди деревьев. Он сразу устремился к нему, легко признав цвет платья, подаренного им Сараде Учихе вместе с последним письмом. Отказавшись совсем рядом, юноша замедлил ход, как замедляются часто хищные звери, заприметив наконец свою добычу. Что-то в виде румынки было не то. Да, она была всё также прекрасна, особенно в светлых тканях, с таким трудом привезённых из самой Венеции. Округлая, словно у певчей птички, голова её была низко опущена. - Госпожа, похоже, сама судьба желает, чтобы наша встреча произошла раньше! - бестактно, зато искренне заметил шехзаде, однако радости его гостья не разделяла. Она не подняла головы, чем невольно слегка отсудила юношеский пыл: - Госпожа? - Прошу, не тратьте на меня Ваше время, Шехзаде, - слегка неровным голосом, но с решимостью сказала Учиха. В груди юноши внезапно затрепетало странное, очень страшное беспокойство, какое возникает разве что у детей, которые боятся темноты. - Госпожа, Вы - мой друг, - Боруто попытался предать этим словам дружелюбный тон, несмотря на это странное чувство: - Я наслаждаюсь временем рядом с Вами, а не трачу его. - Не стоит. Уходите. Наша встреча назначена позже. На смену тревоге в душе Узумаки внезапно взросло негодование. Неужели румынка опять себе что-то выдумала? Что за игра? Они столько провели вместе, столько прожили! А она так выгоняет его? Наследник не обратил внимание от переизбытка чувств на мокрые капли слёз на траве вокруг иностраночки. Он сделал стремительный, наглый шаг в её сторону, отчего Сарада резко подняла голову. Шехзаде замер, не в силах пошевелиться. В глубоких чёрных глазах блестели слезы, нос, уши, лоб - всё в её лице покраснело от истерики. Пухлые девичьи губы пересохли и подрагивали от всхлипов и судорожного хватания воздуха, чтобы не задохнуться. Весь вид её поразил Боруто в самое сердце. В последние дни беременности, когда они ещё виделись и юноша мог разглядывать её часами, Учиха выглядела живой, повзрослевшей, пусть и чуть сонной, но даже, пожалуй, если не знать её истории, счастливой. Но за эти недели разлуки она осунулась, сильно похудела, будто даже постарела. Видимо взгляд наследника был более, чем красноречивым, поэтому девушка только горько-горько усмехнулась, отворачиваясь. -Сарада, я... -Что Вы со мной возитесь? - гадко, словно сплёвывая яд, спросила Учиха. Она не смотрела на собеседника, но он почти нутром чувствовал, как сейчас по её щеке медленно катится очередная слеза. От ужаса у Боруто засосало где-то под ложечкой. В сию минуту полного морального дна, его гостья была до невозможного схожа со своим отцом. Надменно ждала своей кровавой участи. Да только вот её никто не сковывал и сковывать не желал: -С порченной. -Не говорите глупостей, Сарада, - Узумаки не смел сделать ещё одного шага к девушке, но слегка наклонился вперёд, борясь с невыносимым желанием прикоснуться к ней, стиснуть в объятиях: -Вы никакая не порченная, и я не знаю, кто сказал Вам подобную глупость. Выкиньте её из головы. -Кто? Весь дворец, может? Каждая служанка Ваша шипит об этом. Каждая калфа сплетничает с другой, - Сарада ещё сильнее отвернула от него голову, набрала в лёгкие побольше воздуха и, набравшись смелости, закончила: -Вы так думаете, просто не говорите вслух. -Вы просто вдова, - выдавил из себя Узумаки, с нарастающей безнадежностью осознавая, что Учиха как всегда была права: - Вы были замужем. В этом нет греха. И в плоде Вашей любви нет греха. Вы любили, и Вас любили. Что может быть чище? Сарада замолчала, а Боруто в глубине души ликовал победу. Столько раз он сам пытался убедить себя в правдивости своих слов, что кажется, сам поверил, да и румынку убедить оказалось не так сложно. -Я этой любви не заслуживала, - после длительной паузы разрезала тишину Учиха. Боруто смотрел на неё огромными глазами и не мог не поразиться: господи, как же они были похожи! Он ведь тоже любви от Мицуки совершенно не заслужил! Можно ли было надеяться, что согрешили они вместе? Что их главная ошибка - любовь друг к другу? На секунду шехзаде представил, как больно осознавать, что твой лучший друг и твоя жена... Он осёкся, а на загорелом лбе, неестественно побелевшем от переживаний, выступили капли пота. Наивно было предполагать, что эта девушка его действительно любила. Нужно было срочно избавиться от всех глупых, мешающих мыслей. -Вы категоричны к себе, - чуть сиплым голосом сказал наследник: -Ваша душа чиста и заслуживает всей любви на земле. Сарада вздрогнула, и Боруто почему-то представилось, что она, стоявшая к нему спиной, покраснела. Может быть, дело было в сжавших ткань юбки пальцах? Но, кажется, это секундное смущение, которое, возможно, юноша и вовсе выдумал, только сильнее разозлило гостью. -Чьей угодно - но не его. -Но ведь Вы любили его, - вырвалось из уст Боруто, за что он моментально себя проклял всеми известными словами. Ах, как давно он хотел задать этот вопрос! Но не мог, не решался. И вот, кажется, настал час... Как же неуместно! Пошло! - Я его не как мужчину любила, - почти шепотом ответила Сарада. Узумаки не видел её лица, но очень явно чувствовал, что, даже если бы смог взглянуть сейчас на него, не понял бы всего буйства ощущений, плескавшихся в черных глазах: - Я как ангела его любила, как хранителя своего. Вам понять ли это, шехзаде? -Как ангела...? -Да он и сам был ангелом! - голос Сарады предательски дрогнул. Она наконец обернулась на наследника, и он увидал совсем уже заплаканное, родное лицо. Вихрь воспоминаний на секунду пронесся в его голове. Сам не ожидая от своей души такого, шехзаде ощутил странную боль где-то в груди. Что-то важное рвалось у него наружу, но умелый воин прятал это. А вот собеседница его уже давно ничего не прятала - по раскрасневшимся щекам стекали крупные слезы: - Не был он человеком. Любил людей, причём всех людей, какими бы низкими и подлыми они не были, словно детей своих! Спасти хотел. Он и меня спати хотел... Да и спас, из клетки отцовской спас! Спокойствие мне подарил, заботу почти родительскую, а не супружескую. В глазах его страсти не было, лишь эта всепоглощающая любовь ко всему живому. Вы видели её? Замечали? Как он на лошадей смотрел, как радовался солнцу! Как видел себя виновным в каждой той смерти, которую не смог избежать, даже если это было невозможно. А кто в его смерти-то виноват? -Я... - уверенно сказал Боруто, стараясь не реагировать на всхлипы красавицы, стоявшей напротив него: - Я в его смерти виноват. Я не спас, я не уберёг. -Не крутится всё вокруг Вас, - слизывая слезы с уголков губ, внезапно рассмеялась Сарада. Вид её действительно был слегка сумасшедшим, но эти диковенные эмоции были столько прекрасны и притягивающи, что каждый художник отдал бы всё, что имел, только чтобы нарисовать её сейчас: - Он не из-за Вас умер. Преувеличиваете свою значимость. Он из-за доброты своей умер, погиб. Да и погиб ли? Не-е-ет! - Учиха тыльными сторонами ладоней стала рьяно вытирать мокрые дорожки со своего лица. Беременность и гормональные волнения сделали её ещё более нервной: - Ангелы не погибают просто так. Я... Вы... Да весь мир не заслуживал его! Эта грязь и злоба вокруг утомила его. Он ушёл туда, где ему лучше. Мы не достаточно ценили дарованного нам înger. Боруто не знал, что сказать. Он смотрел на девушку, чуть дрожа. Следовало уйти, дать ей время прийти в себя, но... Но мужества на это не хватило. Единственное, что смог сделать шехзаде - за один резвый шаг оказаться рядом с маленькой румыночкой и заключить её в свои объятья. Он ожидал, что гордая Учиха начнёт брыкаться, но она лишь обмякла в смелых руках. -Грех... - прошептала Сарада, упираясь головой в сильную мужскую грудь, в промокающую от слёз ткань платья. -Любить - не грех. Это лучшее, что даровал людям Аллах.