Османский принц

      -Как Вы назвали его, Сарада? - Боруто держал на руках маленького мальчика, глядя в его совершенно чёрные глаза, со страшным любопытством смотрящие на мир вокруг. Очаровательное маленькое создание, которое было то ли награждено, то ли наказано одноврменно всеми Богами в мире, обладало недетски серьёзным нравом. Послушный, покладистый. Не то, что мать. Узумаки не скрыл улыбки. Сарада, сидящая недалеко от шехзаде, не могла оторвать глаза, полные слёз, от открывшийся ей картины. Стоило подпустить к себе этого воина, стоило впустить его к себе в покои - он сразу поспешил к младенцу, с таким восторгом, словно он был его собственным сыном. От этой мысли Учихе стало дурно, но она постаралась это скрыть. Красивый, ярко одетый наследник показался ей в эту минуту таким взрослым, серьёзным. Румынка и не замечала, какие у него были широкие плечи, крепкие руки, каким он был высоким. Но сейчас, когда шехзаде держал на руках чужого ребёнка как своего родного, прижимая к сильной груди, иностранка с почти пугающим восторгом отметила: Боруто был до невозможности красив. -Я хотела назвать его Итачи. -Итачи? - Узумаки наклонился чуть ближе к крохотному лицу, подсознательно ища в них черты Мицуки, но совершенно не находя. Он словно весь, начиная от своих пухлых ножек, заканчивая клочком чёрного пушка на голове, был Учихой. Эта мысль иррационально радовала наследника, но он никак не хотел отвечать себе, почему: -В чью-то честь? -Моего дяди, Боруто, - девушка через силу назвала шехзаде по имени. От этого сделалось легче дышать обоим: - Старшего брата моего отца. -Он был хорошим человеком? Мне кажется, я где-то слышал его имя,- Боруто словно и не заметил, что к нему обратились так неформально, хотя это его и удивило. Никто, кроме родителей и сестры, не звал его по имени. Шехзаде не знал, обрадовала ли его так близость или ему просто нравилось быть обычным человеком? Это было не важно. - Я его не помню, но отец всегда восхищался им. Он сказал, что молился, чтобы я родилась мальчиком, чтобы назвать меня в его честь. Но - увы! -Из Вас вышла прекрасная девушка, Сарада, - юноша повернулся к ней, не выпуская из рук ребёнка: -Просто замечательная. -Вы находите мою жизнь прекрасной? -Тяжелой - да. Но Вы остаётесь прекрасной, несмотря ни на что. Уверен, из Вас выйдет замечательная мать и такая же жена. -Выйдет? Боруто замер, смущённый. Он неловко повернулся к собеседнице, ища в её красноватом от долгих рыданий лице упрёк или усмешку. Но ничего подобного это прекрасное личико не выражало. Странное воодушевление плескалось в тёмных глазах, норовя выплеснуться новыми слезами. Сарада так смотрела на него, что захотелось подбежать к ней, сесть на колени, попросить стать своей женой. Но шехзаде знал - нельзя. Глупо было бегать от себя, как бегал он несколько лет. Глупо было врать этой девушке, родителям, а главное - себе. Конечно он её любил. Любил, и это иррациональное, ненужное, почти грязное чувство грело юношу. -Я... Сарада, не поймите меня неправильно... - Узумаки чуть крепче прижал к себе маленького Итачи, неловко перешагивая с ноги на ногу, будто провинившийся ребёнок. Столько слов вертелось в его голове, но ни одно не подходило, все были какими-то вульгарными, дикими, чужими. Боруто остановился: -Ах, в общем-то, я ничего такого и не сказал? -Действительно, - Сарада улыбнулась с какой-то странной долей горечи. Она поднялась на ноги, медленными шагами подошла к наследнику и заглянула в спокойное лицо своего сына: -Вы ему нравитесь, полагаю. Обычно он на руках быстро начинает плакать. -Что Вы, - шехзаде тоже поглядел на маленького ребёнка, который уже почти задремал, согреваемый теплом Боруто. Сам же Узумаки искренне старался не замечать, как близко к нему подошла господарева дочка. Отсюда, подними он свой взор, юноша смог бы разглядеть каждую ресничку, каждую слезинку на её глазах: -Я Вам не верю. Самый спокойный мальчик, которого я знаю. И, раз меня не испугался, ещё и смелый. -Испугаться? Вас? - Учиха не скрыла улыбки в голосе, наклоняя голову на бок, но не глядя на шехзаде: -Помилуйте, Вас невозможно испугаться. Вы разве страшный? -А что? Совсем-совсем не внушаю испуга? - Боруто попытался добавить в свой голос наигранной обды, сам поражаясь в глубине души своим порывам. Откуда столько жизни в нём проснулось? Возможно, что, держа в руках крохотного человека, он снова вспомнил ценность дарованных Аллахом дней? Наследник провёл шершавой ладонью по голове Итачи с огромной нежностью: -Я ведь много тренировался, чтобы стать страшнее... -Мне жаль Вас расстраивать, но обычно, глянув на Вас, люди не могут скрыть улыбок, - Сарада непроизвольно подняла взор на шехзаде, и тот тоже взглянул на неё: -Вы всех заражаете счастьем, подобно солнцу. -Как жаль, но так было ранее. Чем старше я становлюсь, тем больше я приношу близким только разочарование и усталость, но никак не счастье. -Вы ошибаетесь, шехзаде, - румынка отрицательно закачалась головой, и, для пущей уверенности, положила свою крохотную, холодную от переживания ладонь на плечо юноши, чувствуя его тепло даже через плотные слои ткани. От такого простого действия по спине Боруто невольно прошлись мурашки, захотелось перехватить эту маленькую руку, оставить на ней следы горячих поцелуев, согреть... Но будущий Падишах держался, не отрывая очей от собеседницы. Когда в последний раз его называли солнцем? Он и забыл о тех временах, как ему казалось. Такой странный, по наивному простой, но в то же время интимный разговор отвекал от угрюмой действительности. От чумы, от угроз, от смертей, от неизбежных ужасов другой, отвественной жизни, к которой Сарада и Боруто вряд-ли были готовы. Но кто их спрашивал? Тонкие пальцы чуть сильнее сжали сильное, мускулистое плечо: -Возможно, как и любая другая звезда, Вы можете иногда скрыться с небосклона, но никогда не перестанете гореть.       В это же время к заднему двору санжака подобрался маленький отряд, во главе которого сидел гость весьма неожиданный в здешний краях, к приезду которого никто не готовился. Мужчина, не утруждая себя морокой с передвижением в повозке, спрыгнул со своего коня, отдавая его своему помощнику, стоявшему рядом. Из тяжёлых ворот дворца засеменила не молодая калфа, работаящая здесь ещё со времён регентства Какаши Хатаке. Она волнительно кудахтала о чём-то, пока за ней семенили несколько евнухов. -Аллах милостив, что ж стряслось в столице, Падишах? - Куренай низко поклонилась стоящему пред ней Наруто Узумаки, пока безмолвно отдавала приказ забирать у отряда лошадей и провожать его участников внутрь: -Или, что ещё хуже, мы чем-то разгневали Повелителя полумира? -Нет, Куренай, - султан мягко улыбнулся калфе, которая работала здесь ещё при его местниестве. Одет он был по-дорожному просто, да так, что обычные, незнакомые с повелителем лично люди и не узнали бы в нём султана. Он бросил быстрый взгляд на окна дворца, вспоминая, какое из них ведёт к кабинету сына, но в сумраке наступающего вечера трудно было что-то разглядеть: -Решил проведать своего сына. Давно он не писал мне ничего. Письма мои сюда доходили? -Доходили, вроде бы, Великий Падишах, - Куренай двинулась к воротам, молча управляя слугами, возникшими словно из-под земли: -Все младому Шехзаде доставляем сразу же, без замедления. -А много ему писем пишут? - с энтузиазмом спросил Наруто, размеренным, но волевым шагом следуя за служанкой. Санжак навевал на него добрые воспоминания. Именно здесь он вырос, именно здесь познакомился и подружился с Саске и Шикамару, именно здесь впервые встретил свою горячо любимую жену. Счастливое выражение не покидало его лицо, оттого всегда блестящие от радости голубые глаза, казалось, светились в полумраке, словно две яркие звезды: -Хочется знать, как он поживает. -Много, Великий Падшах. Ни одно действо в городе и прилежащих к нему деревням без ведома и разрешения на то нашего любимого шехзаде не проходит. Он весь в делах, очень трудолюбивый юноша. Особнно таким сделался последние пару месяцев, как от Вас вернулся. -За ум, получается, взялся? -Как никогда ранее, хотя и до сели был не ленивым. В нём просто не было огня, страсти к работе, к управлению делами. Молод ещё слишком был, видит Аллах, вырасти надо было. А теперь - любу даёмся! Красивый, взрослый, умный и отвественный. Во всём Ваша копия! Даже в делах сердечных. Наруто не скрыл удивления, отразившееся на его мужественном лице. Они уже подходили ко дворцу. -В чём же похож, Куренай? -Как лебедь - одну любите, Падишах. -И, Аллах милостив, мой сын...? -Не скажу наверняка, - калфа добродушно улыбнулась. Перед ними открылись ворота дворца шехзаде, а внутри ещё большее количество слуг засуетилось вокруг гостей: -Но сердце моё старческое уже, однако не слепое. Гостья его ему не гостья обыкновенная. -Кто ж его гостья будет? - изобразил удивление Наруто, прекрасно зная ответ. Нехорошее, мрачное напряжение в душе Султана смешивалось с отеческим теплом: умение любить, по мнению Старшего Узумаки, было высшей человеческой ценностью, но кого любить! Сам Падишах в этой длительной, столь болезненноц связи господаревой дочери и собствнного сына беды не видел, однако знал, чем это может закончиться для горе-влюблённых. -Госпожа Учиха. Красива и умна не по годам, к тому же с характером, а молодцам, подобным нашему Шехзаде, такую и надобно. Кроме того, ребёнок их...       Наруто замер, отшатнувшись от Куренай на приличное расстояние. Что пожилая служанка дальше несла, Султан не слышал. В его голове громко-громко пульсировала одна-единственная мысль - Учиха родила ему внука. Его сын опорочил вдову. Он... Узумаки не нашёл подходящих слов. Вся чистота и искренность любви этих юных душ, столь идеальная в его представлении, рассыпалась в пепел. Нужно было что-то предпринимать, причём срочно. Слухи не должны были распостраниться до Саске. Первое и главное - следовало наказать опрометчивого наследника.       Тихий, приглушённый смех Учихи разнёсся по её покоем, и Боруто вервые, наверное, слышал его. Словно кто-то играл на верхних струнах турецкой кеманчи*, а за окном подпевали этим звукам птицы. Они стояли непозволительно близко друг к другу, но, в то же время, из-за крохотного ребёнка на руках, чужого ребёнка, непростительно далеко. Сарада более не плакала, и это приносило душе будущего Падишаха столько счастья, сколько, наверное, не приносило ничего. Сколько эти две потерявшиеся души так разговаривали в девичьих покоях? Пол часа? Час? Может, больше? Шехзаде отдал бы любые драгоценности, чтобы этот момент никогда не заканчивался. -Когда Вы отпустите меня? - на лице секунду назад смеющейся девушки появилась грусть. Беременность и нервные потрясения делали её намного более эмоциональной, намного более честной и понятной, что волей-неволей радовало Боруто. Но даже печаль, с которой были сказаны эти обидные слова, не могла сделать их мягче и приятнее для наследника. -Вы так хотите уехать? - честно спросил он, делая небольшой шаг от Сарады. Ему было и самому неведомо, почему желание румынки сбежать от него стало таким болезненным. Может, дело было в том, что ему казалась в её чёрных глазах взаимность? Что в некоторые минуты её лицо было полно какого-то странного чувства, напоминающего Боруто любовь? Или, возможно, разгадка обиды пряталась в жертвах, которых он ради блага этой иностраночки совершил немало? Ему грозила ссора с отцом, восстание в Валлахии, если Сарада не будет возвращена. А он прятал письма, молчал, вылавливал материнских шпионок - делал всё, чтобы обеспечить Учихе свободу. А она?

"А она ни о чём не просила. Значит - ничего и не должна."

      Эта простая мысль со странным, безысходным весельем посетила голову наследника. Ему ещё предстояло всё это обдумать. Но сейчас ему было обидно, очень обидно, пусть и обида эта была иррациональной, неправильной. -Шехзаде, - мягко сказала Учиха, увидав, видно, в напряжёных скулах юноши его реакцию на её просьбу: -Вы лучше меня знаете, что нигде мне не будет теперь покоя. Нет у меня больше дома, и, кажется, если я ещё чуть дольше останусь у Вас, не будет и остатка семьи. -Но у Вас есть Итачи! -Отец откажется и от меня, и от него, если я не вернусь. -Сарада, - Боруто подошёл к ней, одной рукой всё ещё не отпуская младенца, а другой - непозволительная роскошь! - провёл по её лицу, убирая пряд тёмных волос за ухо. Вся обида в нём испарилась, как только он почувствовал мурашки, прошедшие по нежной коже от его прикосновения, а также разглядел лёгкий румянец на белом личике: -Оставайтесь здесь. -У меня не будет дома. -Здесь будет Ваш дом, Сарада! - Узумаки не был в силах оторвать от девушки руку, поэтому так и оставил её, еле касаясь девичьи шеи. Он никак не мог понять, отчего Сарада дрожала. От прикосновений, от холода его руки, от страха потерять отца? -На каких основаниях, Боруто? - нижняя губа румынки начала подрагивать от подступающих слёз. Несчастная хотела бы себя уже проклясть за такую плаксивость, но не находила свободных минут для этого, занимаясь ребёнком: -Кто я Вам? Сестра? Наложница? Кто? -Сарада... -Друзей не содержат, господин, - голос девушки предательски дрогнул, раскрывая отчаяние, прятающееся за гневной иронией: -Или Вы так не думаете? -Мы бы что-то придумали, Сарада. Выделили бы Вам дворец... -На каких же таких основаниях, позвольте узнать? -Вы - наследница знатного рода, мать будущего наместника Валлахии, дочь нынешнего. Ваш погибший муж - спаситель сотни людей, в том числе самого Султана. Вы действительно думаете, что Вас оставят на произвол судьбы? -Так что же прилежная мать и благочестивая вдова уже почти год делает во дворце шехзаде? На этот вопрос у шехзаде ответа уже не было. Зачем, зачем он это сделал? Спасая Сараду от одиночества и сумасшествия от горя, он поставил её в страшную ситуацию, когда, куда бы она не пошла, её ждало презрение, лишение чести. Боруто захотелось срочно отправиться на тренировочное поле, снести головы паре-тройке противников. Его импульсивность из раза в раз губит эту женщину! Они, кажется, вовсе не могут быть вместе, сама судьба насмехается над ними! Но есть ещё решение, есть, просто оно румынке и её отцу не понравится. -Станьте моей женой, Сарада.