Османский принц

      Стамбул - место, поражающее своей красотой и величием. В нём было всё в те года: от заморских сладостей до великих учёных и самых дорогих драгоценностей. И как в таком месте вообще затесался дом Вахалского Господаря? Что он здесь забыл? Саске и сам не знал. Всепоглощающая тоска поселилась в его душе после смерти жены... Нет, неправда. Она жила в нём гораздо раньше, ещё в детстве, когда от семьи никого не осталось, когда предал родной старший брат. Но Сакура... Она была светом в его жизни. Светом, которым пытался стать Наруто Узумаки, но не мог. Слишком сильно он был выше Учихи, слишком сильно подчинял его, пусть и невольно.       Саске стоял посреди сада в своём имении, разглядывая расположившуюся по центру мраморную статую. Эта статуя появилась здесь совсем недавно: Мицуки Саксонский подарил её своему зятю на свадьбу. Красивая, белая и безликая женщина стояла, склонившись в набожном поклоне. Глаза её, как и у любого камня, не выражали, по сути, ничего, но Господарь был уверен, что женщина плачет. И что волосы у неё чёрные. И что на Сараду она поразительно похожа. Хотя, вряд-ли бы его дочь хоть когда-то склонилась бы так низко, так почтительно. Юная Учиха не особо уважала людей, и Саске не мог её винить. Это досталось ей с кровью отцов, с черными глазами и волосами. Отчего-то, а Учиха и сам не знал, отчего, ему захотелось попросить у дочери прощения. Эта мысль была странной, иррациональной, противной. Чтобы он и просил прощения? Всю жизнь Саске рос с мыслью, что это у него весь мир должен его просить. Это его оставили одного, это его семью погубили, это его страну захватили, его заставили пресмыкаться и унижаться. В чём он сам был виноват? Да ни в чём! Но чувство вины перед дочерью гложило Господаря после рокового дня свадьбы. Красивой, не вычурной, но дорогой свадьбы, когда его юная шестнадцатилетняя девочка стояла напротив змеиного сына. Тогда же, когда эта белая женщина приехала из Валахии в Стамбул. Быть может, именем этой женщины было слово "Вина"? По широкому белому лбу покатились капли пота, несмотря на промозглый ветер. Что же за печать лежала на нём? Неужели ему не суждено было хотя бы на какое-то время стать действительно счастливым?       Счастье! Мужские тонкие губы изогнулись в злой насмешке. Какое вообще может быть счастье у пленённого правителя? У сироты? Никого у Саске не осталось, никого. Единственного близкого человека он самолично прогнал, выдав замуж. И оправдание нашёл - так она в плену не будет. Спасена будет. И где теперь Сарада Учиха? А если этот османский принц где-то на своих шёлковых простынях сейчас берёт её силой? Османы ведь всё берут силой. Наруто их дружбу тоже подкрепил Учиховской зависимостью. Так что же, Саске, выходит, сам её на всё это обрёк? Или это Госпожа Фортуна так посмеялась, заставила его поверить, что у него получилось дочь спасти? Ах, бедная, бедная Сарада! Она не могла быть счастлива от рождения, потому что родилась Учихой. Потому что члены этой семьи были обречены быть великомучениками, и силу свою получали от страданий. Силу...       Саске не заметил, как опёрся мозолистыми ладонями на мрамор своей Вины. Как перед глазами всё поплыло от странного и забытого чувства - впервые с восьми лет Учиха заплакал. Сначала лишь глаза наполнились влагой, а после защемило в носу, начали подрагивать губы. Навзрыд, он заревел навзрыд, но почти бесшумно, несмотря на кривящееся от боли и усталости лицо, на громкие судорожные вздохи воздуха, которого так не хватало. Вина смотрела на него без осуждения и, кажется, тоже плакала. В Стамбуле впервые более, чем за два месяца пошёл дождь.       Наруто стоял подобно своему лучшему другу, опустив голову вниз. Из его глаз не текли слёзы, но душа извивалась в странном танце. Не агония, но что-то очень похожее вынуждало его душу так болезненно двигаться, трепетать. Что ему делать? Писать Визирю слишком долго. За советом обратиться к кому. Разве что к Хинате, она лучше него разбирается в любовных историях. Да только эта история никакая не любовная. Она политическая в первую очередь. Любой бы на месте Саске отдал бы дочь без беспокойства: она знатная и в гареме будет особенной. Учитывая, как Боруто любит её - так вообще исключительной, подобной Хьюго. Но Саске не мог. Не мог из-за уязвлённой гордости. Он точно нападёт, Наруто это знал. Стоило, значит, напасть первыми. -Вы звали меня, Падишах? - Боруто неслышно подошёл к отцу со спины. Сейчас он разглядел в волосах правителя огромные седые клочки. Это заставило юношу непроизвольно вздрогнуть. Когда его отец успел так постареть? Наруто не поворачивался к нему лицом, опираясь руками на перила и понурив голову, словно провинившийся мальчишка. -Ты готов взять Сараду в жёны? - сухо спросил старший Узумаки. Видел бы его сын, сколько эмоций было в голубых глазах! Сколько боли. -Да. Это не обсуждается. -Тогда собирай свои войска и подтягивай к Валахии. -Но... Что такого сделал Господарь, чтобы нападать на него? - осипшим от беспокойства голосом спросил шезаде, непроизвольно отшагивая назад: -Неужели нужно идти на крайние меры? -Саске пристал мне около десяти писем с угрозами. Думаю, тебе ещё больше. Ты просто их не читал. Он не выдаст Сараду тебе живой, и имеет на то право. Он - её отец. -Но Вы - Султан! -Потому он просто поднимет восстание и пойдет на дворец. Ты этого хочешь? Чтобы в опасности были твоя сестра и мать? -Нет... - Боруто встряхнул головой. Впервые ему приходилось решать настолько сложную дилемму. Она выглядела попросту нерешаемой: -Но вы же друзья. -Благо Империи стоит выше дружбы, Боруто. Я пытался его отговорить. Он не хочет отдавать Сараду в гарем ни при каких условиях. Саске считает это рабством. Смог бы ты отдать собственного ребёнка в чужое владение? -Но я не владею ей, как вещью! - воспротивился юноша. После этих слов Падишах наконец обернулся на несносного наследника, и в ярко-голубых глазах плескалась дикая, неизвестная Боруто тоска: -Я люблю и уважаю её. -Боруто, ты не знаешь, что такое "быть Султаном". Что такое править доброй половиной мира. А самое главное - ты не знаешь боли унижения. А Саске её знает. -Что ж у вас за дружба-то такая? С унижением, - в голосе наследника впервые за разговор появилось искреннее недовольство, и это отозвалось в душе правителя как-то странно: то ли с гордостью, то ли с раздражением: -Я не могу судить - я слишком молод. Но даже мне понятно одно: сколько бы не было войск у Валахии, они ничего не сделают войскам османов. -Но если они дойдут до столицы... -Отец, - Боруто низко поклонился: -Я ценю Вашу доброту и беспокойство. Ваше миролюбие останется в веках - поверьте мне. -К чему ты клонишь, сын мой? Ещё несколько слов, и это будет звучать так, словно ты решил сесть на османский трон раньше положенного. -Никак нет, Падишах. Просто позвольте мне самому разобраться с тем, что я заварил. Если Саске нужна моя голова - пусть же отправляется сюда, а не в столицу. Наруто криво ухмыльнулся. Боруто не был дураком, совсем не был. Но иногда допускал непростительные, глупые ошибки. И, кажется, эти ошибки входили у него в привычку. -Ну, Боруто, не будь глупцом. Зачем ему идти туда, где в плену его дочь? Гораздо проще ударить по твоей сестре и матери, чтобы ты подорвался, и, как загнанное животное, сам побежал туда, куда нужно охотнику.       Выбора особо не было: ждать нападения или напасть первым. Но у рода Узумаки была удивительная особенность - они всегда находили выход там, где его не было. Боруто, не сказав ни слова ни будущей жене, ни отцу, поехал этой же ночью прочь из санджака. Ему нужно было успеть доехать до столицы до того, как его добрый друг соберёт свою армию. Шехзаде непроизвольно сжался от странной, наполняющей его решимости. Что за странные друзья всегда были у него? Почему его так тянуло, непреодолимо тянуло к людям, которые были для него недоступны? Которые не нравились Пашам, которые играли против него и его государства? Боруто не знал, да и знать, если честно, не особо хотел. Он пришпорил коня, уходя вперёд от двоих слуг, что ехали вместе с ним. Ему хотелось побыть в одиночестве, обдумать свои слова. Что он должен сказать? В чём признаться? Чем пригрозить? Жизнь смешала все его карты, и теперь молодой наследник совсем не понимал, кому вообще можно было верить. Возможно, стоило доехать до Великого Визиря? Гляди, старик помог бы ему найти нужных слов. Но очередной раз просить помощи, пред кем-то оголяя израненное сердце, Шехзаде был не готов.       Самое страшное, что вёз с собой наследник полумира — отравленный кинжал. Он одновременно холодил своим металлом, одновременно грел ядом. Хорошо припрятанный, кинжал обещал Боруто успех. В конце концов, все препятствия, все лишения любовь двух молодых сердец терпела именно из-за Учихи. Следовало не медлить, следовало убить его наконец, если он не разрешить их браку состояться. Да, по-настоящему честным мог быть только поединок, но привлекать внимание общественности к конфликту с Господарём молодой Узумаки не хотел. Липкий ужас собственной трусости не отпускал Боруто, выражался в противном поте, из-за которого липла одежда к спине. Хотелось отделаться от этого гадкого ощущения предательства, но Шехзаде не мог. Саске звал его другом, был отцом его любимой женщины. Что было бы с Валахским Господарём, узнай он, что османский отпрыск принял его внука, как своего сына? Изменил ли бы он мнение о всей династии? Или продолжил бы также ненавидеть всех и вся?       Что он скажет Сараде, если придётся убить её отца? В голове всплывали различные воспоминания. Кажется, Господарь кашлял когда-то кровью и плохо себя чувствовал. Поверит ли Сарада, если Боруто скажет ей, что умер Саске сам? Нет, конечно, не поверит. А сам Узумаки как с этой мыслью жить будет? До конца жизни убеждать себя в том, что это было благом? Жестокий мальчик! Один его друг, мешающий их счастью, уже сгорел по его вине (Боруто всё ещё винил себя в смерти Саксонца), теперь и второй его друг погибнет от его руки? Неужели этого всего требовала любовь? Почему они с Сарадой не могли быть просто счастливы вместе?       За мрачными мыслями дорога до Стамбула пролетела незаметно, несмотря на усталость и всего лишь один привал. Боруто так долго не был в одиночестве, что, кажется, вовсе позабыл, каково это — не слышать чужого причитания. Так хорошо и легко было в дороге, и только тяжесть отравленного кинжала больно давила на лёгкие грузом оставленной в санжаке совести. Шехзаде успокаивал себя — он не возьмёт оружие в руки, если Саске согласится добровольно. Вот бы так всё и сложилось! Боруто каждый намаз молился Аллаху, чтобы не пришлось поднимать оружие на друга и, по-сути, родственника.       Вечерний Стамбул через несколько дней дороги встретил приятной прохладой. Боруто ехал, совершенно не нарядно одетый, по улицам, стараясь не привлекать внимание. Заехав в нужный квартал, юноша впервые за долгое время почувствовал, что более шевелиться он не в силах: как проехать решающие улицы? Практически не управляя конём, молодой наследник ехал, опустив голову в землю, чувствуя какую-то удивительную тяжесть в груди. Что это? Страх? Или стыд? А, может, предчувствие чего-то действительно страшного? Но в предчувствия Боруто никогда особо не верил… И, как оказалось, зря.       Привычный дом, который, казалось, Шехзаде уже успел стереть из памяти, встретил его мрачностью и черными цветами. Молодое сердце непроизвольно сжалось с той болью, которую испытывают люди, находящиеся в неведении. Ещё бы год назад младший Узумаки и бровью бы не повёл, но все прошедшие события положительно повлияли на Боруто: он сделался мягче, человечнее. Спрыгнув с лошади, Боруто зашёл через ворота во двор, собираясь окликнуть какую-то из служанок, чтобы узнать, дома ли хозяин. Но, окинув взглядом территорию, он вздрогнул и с ужасом понял: хозяин дома, точно дома. Недалеко от главного входа в поместье стоял красивый, мрачный гроб. Резные украшения на нём подчёркивали статус его… обладателя. Боруто смотрел на него, не мигая, не веря своим глазам. Вокруг суетились служанки в чёрном. - Вам что-то нужно, Господин? - к нему подошла Анко, которая словно постарела не на четыре года, а на пятнадцать лет. Горе по Господину (хотя наследник всё ещё не верил в это) сделало её лик опухшим, болезненным. Весёлое, пухлое лицо стало похоже на лицо утопленницы. - Что… - только и смог сказать Узумаки, подавившись смятением. Он еле сглотнул ком в горле: - Что произошло? - Господина два дня назад не стало. Он был болен, потом началась ремиссия, лечение бросил...- Анко смутилась собственного откровения, но, уставшая и измотанная, нуждалась в подобном разговоре: - Господин Мицуки предупреждал, что ремиссия часто обманчива, но кто ж знал… Мы, весь Стамбул верил, что он душу дьяволу продал за здоровье, никто на лекарствах не настаивал, а тут, видите… - она запнулась, и продолжать больше не решилась, бесцветно глядя на стоявший перед ней и Шехзаде гроб.       Вот оно - решение всех проблем. Впервые госпожа Фортуна сыграла Боруто на руку. Впервые всë сложилось наилучшим образом. Так почему же было так до омерзения больно? Боруто знал, что ехал с отравленным ножом за пазухой. Что и сам планировал, если вдруг Саске не образумится, убить его. Но теперь, глядя на деревянную крышку, он мечтал совсем о другом исходе событий. И за свою трусость, нежелание выйти на равный бой, наследник себя презирал.       Наверняка, Саске сейчас было гораздо лучше. Он более не мучился, не злился, не думал, как кинуть себя и свою жалкую армию османам на растерзание так, чтобы встать у них в горле комом. А, может, в последние дни своей жизни Господарь образумился? Может, дал согласие на их брак? Боруто страшно мутило. Нужно было принять какое-то вдумчивое решение, но Шехзаде не знал, что ему делать. А если румынка решит, что это он лишил жизни её отца? Да и о какой свадьбе могла идти речь, если следующие пол года девушка будет носить траур? А что будет с Валахским престолом?       Боруто подошёл к молчаливому, открытому гробу и сел перед ним на колени. Молиться у гроба христианина казалось кощунством сразу по отношению к другим верам, поэтому наследник просто сидел, оглушённый и поражённый в самое сердце. Столько хотелось сказать этому человеку! Столько объяснить! В чём-то упрекнуть, за что-то — поблагодарить. Попросить даже, быть может, совета. Но всё это уже не имело никакого, совершенно никакого смысла. -Я принял, - тихо сказал Боруто, и никто не обратил на него своего внимания: -Вашего внука я, осман, принял, как родного. Надеюсь, я хоть чуть-чуть искуплю вину своих предков, и Вы наконец будете покойны.       Боруто боялся смотреть на спокойное лицо умершего, но всё-таки рискнул. Саске лежал расслабленно, и впервые Узумаки заметил старость в лике Господаря. А ведь они давно не виделись… Вина за все проигнорированные письма больно жгла душу, клемила собственной жестокостью и детским малодушием. А Учиха безмятежно спал. Казалось, будто он встанет, потянется, позовёт Боруто на серьёзный разговор… Но встать Саске уже не мог. И возможности перед смертью взглянуть хотя бы на внука Боруто сам его лишил.       Шехзаде искренне пытался его ненавидеть, наказывал себе не забывать, сколько боли этот человек принёс ему и его любимой девушке. Но это всё сыпалось под гнётом собственной вины, под страхом такой неминуемой иногда смерти. На мгновение Боруто показалось, что Саске открыл один глаз, который обычно был скрыт чёлкой, и оттуда на него смотрела бездна. Юноша от ужаса поднялся на ноги, сделал несколько шагов назад, но потряс головой и пришёл в себя. Учиха не был связан с тёмными силами, нет. Иначе бы он сейчас не лежал в гробу.       Когда Шехзаде уже думал уезжать (на похороны его настойчиво попросили не оставаться), Анко подошла и всунула ему в руки три письма. Сказала, что, умирая, Саске написал каждое из них и потребовал доставить их точно в руки к адресантам. Одно письмо предназначалось самому Боруто, другое — Сараде, а третье — Наруто. Дрожащими руками наследник забрал письма, а в дороге, не выдержав, открыл своё. «Мой дорогой друг! Я, кажется, уловил дыхание смерти на собственном затылке настолько явно, насколько ещё ни разу его не чувствовал. Мы с Вами оба воины, посему нам это не в новинку. Но умирать на поле боя и умирать в своей постели — совсем разные вещи, Вы знаете это не хуже меня. И, поскольку я сейчас сильно мучаюсь, а поговорить мы больше с Вами не сможем, я выскажу Вам всё в этом письме. Можете гневаться на меня, можете ненавидеть — мне уже будет всё равно. Дважды не умирают, господин, а я и так сделал это уже множество сотен раз, и каждая смерть на руках Вашей семьи. Честно? Я Вас ненавижу. Ненавижу за то, что детство у меня прошло в казармах далеко от родины, за то, что старший брат ушёл в мир иной, умирая за Вашу кровь. Ненавижу за то, что давали и отбирали у меня надежду на суверенитет, что называли другом, а после ставили на колени. Я ненавижу всю Империю за то, что лишился своей любви, а после и дочери. За то, что был слишком свободным рабом, у которого нет и шанса на выкуп. Вы юный и глупый. На Вас нет греха Ваших предков, но Вы не постеснялись действовать такими же методами. Приказывать, насиловать, брать то, что принадлежит другим по-праву. Вы ничуть не лучше, но и не хуже своего отца и деда. Славьтесь, Господин Шехзаде. Вы — достойный наследник тирании. Вы могли бы стать мне хорошим другом, да и, как видно, стали, раз я действительно пишу Вам, лёжа на смертном одре. Вы же верите в своего Бога, да? В милостивого Аллаха. Помолитесь ему за себя и меня, чтобы где-нибудь в другой жизни мы действительно смогли поговорить на-равных. Помолитесь, чтобы Ваши грехи отпустили, потому что мои грехи уже никогда не вымолить. Я бы хотел Вас проклясть всеми известными мне проклятиями. Я хотел бы, чтобы Вы мучились не меньше меня. Но не буду. Отчего? Я сам не знаю, и меня это раздражает. Может, потому что на Вас теперь лежит судьба моей дочери? Или, может, потому что Вы мне правда нравитесь? Будьте прокляты, Боруто Узумаки, за то, что я по какой-то неведомой причине слишком мягок. Кто ещё из нас — нечисть? Я или Вы?»       Письмо обрывалось на вопросе, и от последних строк Шехзаде стало мутить. Он остановил лошадь, успел слезть с неё перед тем, как у него очистился желудок. Слуги остановились подле неё. -Юный Господин? Вам плохо? - спросил один Ага, спускаясь с лошади. Боруто протёр рот, а после вытянул руку, призывая не останавливаться. -Я зря читал в дороге. Не переживайте, я в полном порядке. Подайте воды, пожалуйста.       Боруто в санжак обратно не торопился. На обратной стороне письма косо и криво был написан какой-то странный адрес и имя- «Константинопольская православная церковь, Саломия.» Что-то непреодолимо тянуло Боруто поехать туда, какое-то странное ощущение. Он позволил себе наглость, проверил письма отца и любимой, но никаких адресов в них не было. Боруто выкроил час лишнего времени и доехал до православной церкви, несмотря на странную тревогу, разлитую в груди.       Турки были людьми набожными, но одну церковь оставить христианам разрешили. То ли в знак уважения к культуре, то ли в насмешку. Боруто оставил коня у входа, попросил разрешения войти в церковь, и, скрипя зубами, его пустили. В этом месте не было прекрасных украшений, лишь побелённые с удивительным упорством стены. Простовато, даже пусто. Взгляд зажиточного османа не мог ни за что зацепиться. Но что-то было в этом месте давящее, почти удушающее. Внутри словно не было людей, никто не суетился, не молился. Или все исчезли, услыхав о появлении шехзаде? Наследник стоял, не шевелясь, внимательно рассматривая узкие окна. Религия рабов, не иначе. Но он и сам, если быть честным, был рабом своего Бога. К нему вышел мужчина в чёрном платье — диакон человек явно мелкий, не значимый. Он шагал, понурив голову, как всё христианство теперь преклонилось перед исламом. Он остался на почтительном расстоянии и кланяться иноверцу не стал. - Чем обязаны Вашему визитку, Господин? - спокойно спросил диакон, не поднимая головы. Боруто прокашлялся, снова достал письмо, прочёл короткую запись, в надежде понять, что же он ищет. И правда, зачем он поехал сюда? -У Вас есть женщина с именем Саломия? - тихо спросил наследник, словно громким голосом он мог потревожить священный покой. Диакон вздрогнул, не поднимая головы. -Она чем-то провинилась перед законом? -Нет-нет… Ничем. Мне просто нужно её увидеть. -Монахиням не разрешено видеться с мужчинами вне монастыря. Тем более, другой веры. Боруто почувствовал, как скрипнули его зубы. Кем бы ни была Саломия, она явно играла какую-то важную роль. Ему нужно было её увидеть. Как раз в это время ряд монахинь в чёрных одеждах двинулся из дверей женского общежития к церкви. Боруто вглядывался в них, игнорируя раздражённый взгляд диакона. -Это дело государственной важности. Так доходчивее? Мы будем говорить с ней при Вас, если так Вы будете покойны. Среди монахинь Боруто причудилось очень знакомое лицо, но тут же пропало среди чёрно-белых одежд женщин, идущих, низко понурив головы. Диакон какое-то время сомневался, но после сдался, не найдя повода отказать наследнику престола. -Подождите пару минут.       Через пару минут мужчина вернулся с взрослой женщиной, от вида которой Боруто обомлел. Да, именно её лицо показалось ему знакомым в толпе! Саломия была чуть старше его матери, тяжелая и аскетичная жизнь сделали её лицо сухим, но даже так она не растеряла былой красоты. Яркие зелёные глаза были полны грусти и мудрости, но, в то же время, в них была почти мужская решительность. Такую в женских глазах шехзаде видел лишь однажды, в чёрных глазах Сарады Учихи. -Господин, - Саломия низко поклонилась, а Боруто не знал, с чего начать свои вопросы. Диакон стоял чуть поодаль, не нарушая личное пространство собеседников, но наблюдая коршуном. -Вы — Саломия? -Да, Господин. Я могу Вам чем-то помочь? -Вы знали Господаря Валахии? Саске Учиху. Ужас, отразившийся на лице монахини, красноречиво ответил на прямолинейный вопрос. Она покачнулась и сделала шаг вперёд, протягивая руку к Боруто, но вовремя её отдёрнув. -Господи! - не сдержалась женщина, дрожа. Диакон напрягся, на шаг ближе шагнул к Боруто: -Господи, он послал мне Вас, Господин! Вы знакомы с Господарём? -И Вы, как я погляжу? - осипшим от удивления голосом спросил юноша: -Вы знали его? -Саломия, Вам нужно на службу, - строго напомнил диакон, не сводя серых глаз с шехзаде и монахини. -Пожалуйста, кем бы Вы ни были, - почти одними губами попросила Саломия: -Передайте ему, что я помню, что я ждала его, но, даже если бы желала, не смогла бы найти его. Что я люблю его, пусть он знает. Он в добром здравии? -Да, в полном, - тихо соврал Боруто, не найдя в себе сил признаться этой несчастной в смерти Господаря. -Саломия… -И найдите его дочь, умоляю, - прошептала Саломия, пока её пытался увести диакон, утаскивая за руку: -Сараду, мою милую девочку. Передайте ей, что не было секунды, которые я проводила в заточении, в которые я не думала о ней. За свою рабскую жизнь я вечно буду вымаливать грехи перед Богом, но пусть она будет счастлива, хорошо? - диакон отвёл несчастную уже совсем далеко, когда она внезапно крикнула: -Передайте Господарю, что его Сакура ждёт его, и будет ждать столько жизней, сколько ей понадобится!       Шехзаде стоял, не движимый, не в силах что-то сказать, как-то остановить происходящий ужас. Теперь на его душу лёг груз ещё одной несчастной души, судьбы. Он так и простоял, пока к нему не вернулся явно разозлённый диакон. -Простите, Господин. Она не так давно с нами. От неё избавился один османский Бей, когда она стала ему не нужна, а мы приютили несчастную. Больная женщина, никак не привыкнет к Божьему имени и к новой жизни. Простите, но Вам пора.