Шесть лет одиночества

Подо мной широкая заснеженная лужайка, огороженная высоким забором из металлических прутьев. В центре стоит старинный колониальный дом белого цвета. На земле не существует человека, который хотя бы раз не видел его по телевизору. Уже стемнело, Белый дом ярко светится большими окнами. За забором перед парадным входом высится большая рождественская ель, вокруг неё гуляет множество людей. Рождество прошло, но до Нового года ещё четыре дня. Приземляюсь за домом и иду к заднему крыльцу, держа в руке большую чёрную сумку. Меня замечают охранники, что-то говорят по внутренней связи. — Не желаете посмотреть, что в моей сумке? — спрашиваю я, постукивая по ней. — А вдруг бомба? Но они молчат, никак не препятствуя, лишь провожают подозрительными взглядами. Пустить на территорию человека, не проверив ручную кладь?! У них явно разрыв шаблонов. Но приказ есть приказ. Тот, кто его отдал, прекрасно знает, что от меня не существует защиты, так какой смысл в проверках? — Ну и молодцы, это зрелище не для вас. Некоторые из охранников меня знают, поэтому не особенно беспокоятся. Я уже не раз бывал здесь и ничего плохого не произошло. Да и сейчас не произойдёт. Почти ничего. Захожу внутрь, сразу за дверью меня встречает взволнованная темнокожая женщина средних лет. — Мистер Диас, президент готов с вами встретиться. — Как поживает Старик? — спрашиваю я. — Неплохо для его возраста, — отвечает она. — Вас он отлично помнит! — Ну ещё бы, разве меня забудешь, — лучезарно улыбаюсь, демонстрируя ровный ряд белоснежных зубов. — А два придурка, которых я хотел видеть, тоже там? — Директор ФБР и министр обороны ожидают вас в Овальном кабинете. — Окей-окей... Ох ты, как у вас тут круто! Декор просто отпад! — Спасибо. Мы стараемся ежегодно придумывать новое оформление. В каждой комнате, мимо которой мы проходим, стоит как минимум одна нарядная ель, окна и стены украшены шарами и гирляндами, а на полу разноцветные ковры. Даже коридор излучает праздничную атмосферу. Заглядываю в большой зал на первом этаже. — Это полный улёт! — Жаль, что вы тут не были на Рождество, — говорит она. — Пропустили такую программу для гостей… — Ничего, моя программа тоже была очень насыщенной. В помещении с зеркальным полом и мраморными колоннами повсюду горят звёзды, стоят нарядные ёлки разных размеров, островки с искусственными светящимися домиками, а высоко под потолком протянуты длинные металлические рельсы, на которых рождественские олени, выполненные в натуральную величину, везут красные санки. Чувствую себя ребёнком. Оставив сумку на полу, взлетаю вверх и усаживаюсь рядом с искусственным Санта-Клаусом. — Поехали! — кричу я. — Ииииихххаааааа! Женщина улыбается, глядя на меня снизу. Мы с ней знакомы, поэтому она не слишком удивлена моему полёту. — Вас ждут, мистер Диас. — Подождут, — отмахиваюсь я. — Хотите присоединиться? — Ой, нет, что вы… Не надо, прошу вас… ааааааа! Она оказывается в воздухе, нелепо дрыгая ногами и размахивая руками в бесплодных попытках ухватиться за что-нибудь. Ей страшно, но она пытается подавить эмоции. Опыт работы даёт о себе знать. — Расслабьтесь, ахаха! Выбрасываю куклу Санта-Клауса прочь, подтягиваю женщину к себе и помогаю усесться рядом. — Мистер Диас, вы меня напугали, — она поправляет одежду, стараясь отдышаться. — Не бойтесь, со мной вам ничего не грозит, — улыбаюсь я. — Сейчас это самое безопасное место в мире. Даже если на нас произойдёт ядерная атака, я сумею её отразить. А вообще, здесь классно... Мы действительно будто летим над новогодним лесом среди звёздного неба. Надо устроить дома что-нибудь похожее, только лес и звёздное небо будут настоящими. Представляю реакцию Финна! Надеюсь, на этот раз он не зассыт... — Вы плачите, мистер Диас? — удивлённо спрашивает она. Смахиваю неожиданные слёзы рукавом. Даже не заметил, как они выступили. — У вас здесь очень красиво, вот и расчувствовался. Фотографируйте, пока есть возможность, — я шмыгаю носом, закидывая ей руку на плечо. — Телефон-то у вас с собой или тут всё отбирают? Она вытаскивает смартфон из внутреннего кармана пиджака и делает совместное селфи. Внезапно устройство выскальзывает у неё из рук. — Ой! Но телефон не собирается падать, летает вокруг нас и фотографирует с разных ракурсов. — Классные будут фотки, — говорю я. — У вас есть дети? — Есть дочка. — Вот она порадуются за вас. Возвращаю ей телефон. Беру её за руку и мы аккуратно спускаемся вниз. — Спасибо, мистер Диас, вы хороший мальчик, прямо как Питер Пэн. — Хм, благодарю, вы тоже крутая, хорошо держались, — улыбаюсь я, поднимая чёрную сумку. — Но с вами не все согласятся и будут правы... Она провожает меня почти до двери, целую её в обе щеки, после чего, зардевшись, она уходит. Вообще, неподготовленному человеку иногда сложно понять, когда человек с тёмной кожей краснеет, а когда бледнеет. В первом случае цвет почти не меняется, но приобретает чуть бордовой оттенок, а во-втором — сереет, становясь более светлым, будто выцветая. Перед дверью меня встречает седой высокий дядя с искусственной улыбкой, напоминающей оскал. — Мистер Диас, уже довольно поздно, — говорит он, протягивая руку. — Вас заждались. — Простите, были срочные дела, — отвечаю на его жест. — Надеюсь, я не заставил слишком долго ждать. Ладонь у него большая, широкая, рукопожатие сильное и такое же холодное, как взгляд стальных серых глаз. Сразу видно волчью натуру. Раньше мы с ним не встречались, даже интересно познакомиться с человеком, чем-то похожим на меня самого. Он начал наше знакомство с упрёка, и, видимо, решил не останавливаться и раздавить мои хрупкие с виду кости. Ладно, можно поиграть в эту игру вдвоём. Наверное, ему не сообщили никаких подробностей про меня. Забыли или решили над ним подшутить? Жестокая получится шутка. — Ну что вы, наоборот, все сгорают от нетерпения, — говорит он, ожидая, что я каким-то образом продемонстрирую боль. — Как вам у нас в Белом доме? Успели рассмотреть все комнаты, пока спешили с визитом? — Очень красиво, — честно отвечаю я, медленно сжимая его руку в ответ. — Даже обидно, что не присутствовал на празднике. — Да, было очень весело, — его улыбка начинает подёргиваться. — Мы вас обязательно пригласим в следующий раз. Я, как глава аппарата... — Хочу почувствовать капельку того веселья, — сообщаю я, усиливая нажим. — Мне нравится ваша ладонь. Можно оставить её себе как подарок на Рождество? — Что?! Я не совсем понимаю... — он больше не улыбается, стараясь выдернуть кисть из стального пресса, в который превратилось рукопожатие. — Что ты делаешь?! Аааа... Отпусти... ААААААААААА! Он падает на колени передо мной, крича от боли. Ещё секунда и его кости превратятся в мелкое крошево... Но в последний миг я ослабляю хватку и он валится на пол, сжимая горящую будто в огне руку. Подбегает охранник, не глядя на меня, пытается поднять его на ноги. — Помогите мистеру... эээ... хрен знает, какого аппарата, — прошу я, пожимая плечами, — кажется, он сгорел от нетерпения. В следующий раз будет знать, что есть волки, а есть Суперволк. Овальный кабинет роскошен. Горят гирлянды, маленькие ёлочки стоят тут и там. На полу огромный синий ковёр с эмблемой США — круг с белоголовым орлом, держащим в одной когтистой ноге зелёную оливковую ветку, а в другой пачку стрел. Над его головой белые звёзды в синем облаке, на груди геральдический щит с синим прямоугольником и вертикальными красно-белыми полосками. В клюве он держит свиток с надписью на латыни: «E pluribus unum». «Из многих — единое». Да уж, отец бы посмеялся такому единству. Интересно, в последнюю секунду своей жизни ему было смешно, когда пуля копа «воссоединилась» с его сердцем? А Шон был рад пули федералов в своей шее? — Здравствуй, Даниэль, мой мальчик! — Привет, Джо! Надо же, он помнит моё имя! Старый президент, уже совсем дряхлый, не спеша подходит ко мне и прижимает к груди. На его лице улыбка, он правда рад меня видеть и совершенно ничего не боится. В таком возрасте перестаёшь бояться чего бы то ни было. Либо из-за прожитых лет, либо по причине болезненных изменений в мозгу. В любом случае я тоже ему рад. Сомневаюсь, что он имеет какое-то отношение к похищению Шона. А вот два других присутствующих субъекта в штатском не вызывают у меня особой радости или доверия. Кидаю на них волчий взгляд, выпуская сумку из рук и обнимая Старика. Не то чтобы я не мог с ними справиться самостоятельно, но пусть видят, в каких добрых отношениях я нахожусь с их боссом... Впрочем, босс уже давно не тот, каким был раньше, поэтому не удивительно, что его приближённые совсем расслабились и вытворяют, что им заблагорассудится. — Ты сделаешь мне массаж? — спрашивает президент. — Мне после него так хорошо. — Конечно, Джо. Садись. Помогаю Старику сесть на диван, начинаю массировать ему плечи, ключицы, провожу руками по седой голове. Он откидывается на спинку и забывается приятным сном. После моих сеансов он на пару недель становится более адекватным, чем обычно. Я мог бы его серьёзно омолодить, но из-за его возраста могут возникнуть справедливые вопросы. Сперва в медицинском сообществе, а потом и вне его... — Вы в курсе, почему я вас вызвал? — спрашиваю присутствующих. Они жмутся к книжной полке у дальней стены, старательно делая вид, что изучают корешки. — Садитесь, нечего там маячить. Они послушно садятся на второй диван, стоящий напротив того, на котором сидит президент. Переглядываются, поправляют свои дорогие галстуки, пиджаки и брюки. Страх так и сочится от каждого их движения, пока я занимаюсь Стариком. Разве что директор показывает больше выдержки — крепкий мужик, мы с ним уже встречались. Смотрю сверху на лицо президента, его глаза закрыты, на губах блаженная улыбка. Я мог бы свернуть ему шею даже безо всякой силы, просто слегка крутанув голову руками. Лёгкий хруст и президент самой сильной страны в мире валяется у моих ног. Я могу это сделать? Могу, без сомнения. А надо ли? Абсолютно нет. Если можешь сделать что-то плохое, но совершенно ненужное, — необязательно воплощать это в жизнь. Но почему тогда некоторые думают иначе? Что с ними не так? — Что по поводу моего вопроса? — терпеливо спрашиваю я. Они переглядываются, директор прокашливается. — У нас есть информация об утечке... — начинает он. — Окей-окей. Дальше? — Кто-то в нашем бюро передал твоё досье кому-то в Пентагон. — Кто-то кому-то? — переспрашиваю я. — Точность, достойная ФБР! — Мы хотели предупредить тебя об этом ещё два дня назад, — оправдывается директор. — Я так и понял. Вы нашли того, кто слил инфу? — Пока нет, но мы работаем над этим. — Разве я не говорил не держать на меня никаких досье?! — сильно повышаю голос. Президент просыпается и смотрит на меня с беспокойством. — Тихо-тихо, Джо, расслабься. Продолжаю массировать ему плечи. Он вновь проваливается в сон. — Прошу прощения, это стандартная процедура, — говорит директор. — Досье не для того, чтобы навредить, а чтобы обезопасить. В нём написано, чтобы тебя и твоих близких обходили стороной. Привстав с дивана, он протягивает мне папку. — Прочти, что там написано. Беру папку, пролистываю. Моя фотография, фотки Шона, Финна, матери, Рейнольдсов, даже Криса с отцом, на каждого есть краткая инфа, личные номера, номера страховок, авто и банковских счетов. Несколько моих официальных банковских карт, на которых мизер денег, но про большинство «левых» никто не знает, да и откуда им... — Здесь все, кто тебе дорог, — сообщает директор. — Их никто не может тронуть, даже если они проедут на красный свет. Читаю про себя. Захватывающе. И эта информация ничего не предотвратила. Погрузив президента в глубокий сон, чтобы случайно не проснулся, подхожу к двери и поднимаю чёрную сумку. — А вам, господин министр обороны, есть, что сказать? — спрашиваю у темнокожего старика. — Если откровенно, кхм-кхм, — откашливается он, — совершено не представляю, по какому поводу я был вызван. — Ах, не представляешь… — вздыхаю я. — Если информация уважаемого директора подтвердится... — Что там по поводу вашей базы в Индийском океане? — Дошли какие-то сведения об инциденте, но пока я не обладаю всей полнотой… — Зато я обладаю, — перебиваю его. — Всю работу пришлось сделать самому. Открываю сумку и бросаю содержимое директору. Тот ловит нечто круглое, покрытое свалявшимися волосами, смотрит на это пару секунд и с криком отбрасывает на пол. Человеческая голова катится по ковру, оставляя на нём красный след, и заваливается на бок. Директор держит трясущиеся окровавленные руки перед собой, министр отшатывается, сидя рядом на диване, но военная выправка даёт о себе знать — он почти не меняется в лице. — Тихо! — шикаю я. — Не разбуди президента. Узнаёшь? — Д-да, — заикается директор, — это один из моих заместителей. — Этот твой заместитель передал копию досье другому ублюдку в Пентагон. Ты же должен понимать, тупой ты идиот, что любая инфа про меня — это красная тряпка?! — громко шепчу сквозь зубы. — Хочешь иметь моё досье, держи его дома под подушкой. — Я прошу прощения, больше этого не повторится… — Очень на это надеюсь. Следи не за мной, а за своими подчинёнными, иначе в следующий раз это будет твоя голова. Вытаскиваю из сумки завёрнутую в окровавленный пакет видеокассету и кидаю директору. — Посмотрите на досуге, что мне прислали. Оба. Отпадут все вопросы по поводу моих действий. Переключаюсь на министра. — Так, теперь ты. Лови. Кидаю ему по очереди три головы. Офицера, который застрелил Финна, его помощника и пилота вертолёта. Министр молча отбивается от них, как будто мы играем в мяч, но капли крови орошают его костюм и перепуганное лицо. Я рад, что выдержка ему изменила, но не только поэтому. Все, кто пришёл в наш лесной дом, не выжили, как я и планировал. — Один из твоих генералов организовал за мной слежку, приказал убить друга и похитить брата. У него ничего не вышло, но я всё равно очень зол. — Эээ, мне очень жаль, — лепечет министр, вытирая руки о штанины. — Это нарушение устава, мы обязательно расследуем… Если мои подчинённые совершили такое, я создам комиссию, чтобы… Боже, как он меня бесит! Министр отлетает, впечатавшись в стену. Падает на пол и стонет, едва шевеля конечностями. Стряхиваю кровь со своих пальцев и чистыми руками продолжаю массировать Старика, восстанавливая нейроны в мозгу, улучшая кровоток. Завтра будет как огурчик, в очередной раз помолодеет лет на десять. — Собирай, — говорю я директору, кивая на валяющиеся на полу трофеи. — Это мой тебе подарок на Рождество. И помни, что я сказал.

* * *

Смотрю на ураган внизу. Гигантская спираль из облаков могучими белыми руками покрывает обширное пространство. Даже с высоты чувствуется невероятная мощь стихии. Облака, сбиваясь в круговую формацию, будто танцуют под музыку невидимого дирижёра, создавая контрастное шоу света и тени, особенно хорошо видимое сверху. Где-то под всей этой художественной красотой прячется изломанная высокими горами поверхность, ежесекундно терзаемая ледяным ветром и острым, как бритва, снегом. Прошло больше суток с тех пор, как мы услышали по радио новость о пропавшей группе туристов. Шон высказал сожаление об их судьбе и тогда оно показалось мне довольно наивным. А теперь… Сделаю ему подарок... Вопрос в другом: с чего начать? Придётся спуститься в центр бури и прочесать горы. Живых-то я найду, а вот вывести их, а тем более обнаружить в этом хаосе тех, кто, возможно, уже погиб, будет гораздо сложнее. Хватило бы сил на всё, я и так очень ослаблен в последнее время. Ох, меня совсем не тянет носиться по урагану в поисках иголок в стоге сена. Сосредотачиваюсь на огромной воронке подо мной. Шон же как-то усмирил торнадо. Хотя он был гораздо меньшего размера, всё-таки являлся эпицентром моей силы. А тут всего лишь природная стихия — большая, на сотни километров в диаметре, но это лишь потоки воздуха и воды. Тянусь к буре в попытке усмирить. И мне это удаётся, потому что она не сопротивляется. Она словно вата, с которой можно делать, что угодно — собрать в комок или просто выбросить. В любом случае, никто бы так не смог, кроме меня. Ну и, конечно, Шона. Буря постепенно останавливается и развеивается. Это оказалось легче, чем я ожидал. Гималаи сверху выглядят отпадно, будто сильно увеличенная нарезка льда на берегу нашей лесной речки. Вытянутые невидимой рукой почти к самому небу белоснежные гребни и конусы, переходящие к северу в пустынное плато, к югу — в зелёные джунгли. Подо мной несколько высоких гор, хотя для меня они вовсе не кажутся таковыми — глядя вниз, будто скребу ботинками по их белым шапкам. Спускаюсь наугад на первую попавшуюся вершину. Это Эверест или какой-то другой пик с непроизносимым местным названием? Четыре горы примерно одинаковой высоты, вокруг ещё целая куча поменьше. В данном случае знание географии меня подводит. Где и кого мне тут искать? Сканирую склоны со всех сторон, километра три-четыре сверху и почти до подножия. Замечаю большой лагерь с людьми, но с ними всё в порядке, они в безопасности, а ближе к вершине никого нет. Перелетаю на соседнюю гору, повторяю поиски с тем же результатом, потом на следующую и только там замечаю несколько живых точек недалеко от вершины. Большинство прячется в небольшом палаточном лагере с разной степенью здоровья, пара людей затерялась гораздо выше по склону, причём один из них буквально при смерти, второй доживает последние часы. Насчитываю 17 человек. Интересно, где ещё трое? Но поисками мёртвых можно заняться в последнюю очередь — им некуда спешить. Когда-то я смотрел фильм «Эверест», там была полная жесть — туристы во время восхождения попали в похожую внезапную бурю и пострадали от переохлаждения и недостатка кислорода — не хватило имевшегося запаса баллонов. Значит, мне они тоже потребуются. Лечу в большой базовый лагерь, находящийся где-то на половине высоты горы, незаметно приземляюсь недалеко от палаток, которых тут несколько десятков. До вершины отсюда очень далеко: никто туда не летает, вертолёты не поднимаются, а пешком туристы вынуждены добираться целый месяц, останавливаясь в каждом лагере по пути на несколько дней, чтобы привыкнуть к перепаду высот. По лагерю уже ходят люди, сметают снег с палаток, то и дело поглядывая на чистое небо и о чём-то переговариваясь. Наверное, удивлены тем, что буря, которая должна лишь усилиться, так внезапно закончилась, даже облаков не осталось. — Эй! — кричу я, махая им рукой. — Мне нужны баллоны с кислородом! — Там продают, — говорит местный шерпа на хорошем английском, указывая на одну из палаток. — Тебе не холодно, мальчик, в этой курточке? Как ты вообще здесь оказался? — Прилетел. Он не очень-то мне верит, ну а что ему остаётся? — Вы в курсе, что наверху застряла группа? — спрашиваю я. — Конечно, сейчас собираемся туда, — отвечает ещё один шерпа, — но нам понадобится несколько дней, чтобы добраться. А у тебя там что, родственники? — Можно и так сказать… — Тогда готовься к худшему, — сочувственно говорит он. — Было землетрясение, лавины сошли. А теперь ещё и буря. Вряд ли кто-то смог выжить... Захожу в большую палатку типа местного магазина со снарягой. Кислородные маски, баллоны, разные принадлежности для розжига огня, верёвки, крепления, палатки, спальные мешки и так далее. За импровизированным прилавком сидит старая сморщенная женщина, с кем-то переговариваясь по рации на местном наречии. — Мне нужны маски и баллоны, — говорю я. — Сколько? — спрашивает она, что-то каркнув в трубку и отложив её. — Штук двадцать. — Куда тебе?! — удивляется она. — Пригодятся, — отмахиваюсь я. — Ещё, пожалуйста, сделайте несколько термосов с горячим чаем и сложите всё в тот большой рюкзак. Она собирает покупки и называет сумму в долларах. Ничего себе, какой выгодный бизнес! Отсчитываю кипу соток, взваливая тяжёлый рюкзак на плечо. Без помощи силы мне пришлось бы волочь его по земле. На улице меня встречают шерпы. — Ты куда собрался с таким багажом? — удивлённо спрашивает один из них. — Нам ещё нужно подготовиться, а ты всё это сам не унесёшь. — Вдруг буря опять начнётся, — говорит другой, оглядывая вершины окрестных гор. — Куда она подевалась? И ни малейшего ветра. Я такого на своей памяти не помню, очень необычно... — Не начнётся, не беспокойтесь, — говорю я. — Почему ты так уверен? — Потому что я её прекратил, — улыбаюсь я и перевожу взгляд на вершину горы. — Можете не торопиться, туристов наверху я сам спасу. Они переглядываются. Что за отмороженный дурачок с огромным рюкзаком свалился на их голову? И так проблем полно... Поднимаюсь в воздух с тяжёлым рюкзаком на плече, зависнув в нескольких метрах над каменистой обледеневшей землёй. Их лица вытягиваются. Финн так же смотрел на меня, когда впервые увидел мою левитацию. Другие люди в лагере тоже замечают нечто странное, останавливаются и смотрят во все глаза. — Слишком у вас тут дорого, — громко сообщаю я. — Если бы у меня не хватило денег, пришлось бы ограбить магазинчик! Внезапно шерпа падает на колени. — О, дэва! Прости нас! — Прости нас, дэва! — кричит другой. — Мы снизим цены! — Дэва! Дэва с нами! Надо же… Так меня ещё не называли. Кто это, какое-то местное божество? Все шерпы в лагере опускаются на землю, а туристы поражённо смотрят на меня, оглядываются, не зная, следовать ли их примеру. Услышав странный шум снаружи, из магазина выглядывает старушка, замечает меня в воздухе и тоже опускается на колени, доставая деньги из кошелька. — О, дэва, прости меня! — молит она, протягивая руку с кипой долларов. — Забери их назад! Забери, только не проклинай! — Ты что, взяла у него деньги?! — изумлённо спрашивает у неё шерпа. — Забыла, чем это грозит? — Да кто же знал-то… — причитает она. — Кто же знал… — Оставь себе, — кричу я сверху. — Купишь на них баллоны и продашь туристам по себестоимости, поняла? Тогда не буду проклинать. — Поняла-поняла, — кивает она. — Всё поняла, дэва! — Ладно, некогда мне. Счастливо оставаться! — махнув на прощание рукой, беру курс на вершину, специально лечу медленно и низко над землёй. Вот зрелище-то снизу! До меня доносятся взволнованные голоса шерпов: — Вы слышали, он бурю остановил, а теперь летит наверх спасать пропавших! — Настоящий дэва! Такой молодой и красивый, совсем мальчик! — Ты не смотри, что он молодой, может, ему тысяча лет... — Нам бабушка рассказывала, что однажды видела такого… А мы не верили. — Это которой уже больше ста лет? Увидеть дэву — к счастью и долгой жизни! Постепенно голоса стихают, вокруг вздымаются лишь преисполненные тишиной и снегом горы. Надеюсь, у этих людей будет и счастье, и долгая жизнь. Я не против. Но всё-таки кто же тот «дэва», которого когда-то видели? Ещё один человек со сверхспособностями? Жив ли он? Что, если я не один такой? Почти у самой вершины оглядываюсь. Поблизости облаков нет, они начинаются чуть дальше и простираются во все стороны к горизонту, причём смотрю на них сверху, будто из иллюминатора в самолёте — высота почти такая же. Пропавшая на горе женщина к этому времени уже умерла, её спутник кое-как разлепил глаза, но быстро очнулся, когда я присоединил к его маске кислородный баллон. Рядом лежало несколько пустых. — О, дорогая, проснись, проснись, — плачет он, пытаясь разбудить жену. — С ней всё в порядке, сэр, она просто спит, — вру я, вливая в него свою силу. — Попейте чаю. Протягиваю ему термос. — Но она же… она не дышит! — Откуда вам знать, сэр, дышит она или нет? Тут я врач, — опускаюсь на корточки рядом с её телом. — Дайте мне пару минут, сейчас она придёт в себя. — Какой ты врач?! — удивляется он, делая глоток из термоса. — Сколько тебе лет? — Просто я молодо выгляжу. Слышь, дядя, иди погуляй, а! — раздражённо говорю я. — Подыши свежим воздухом, пока я привожу её в чувство. Дышать на склоне невозможно, так как воздуха там практически нет, но мужик меня понимает и с трудом отрывается от жены. — Дорогая, здесь доктор, он тебе поможет. — С ней всё будет в порядке, сэр. Не забудьте взять свой чай. Подхватив их рюкзаки, он выбирается из небольшого грота, где они нашли укрытие. Да уж, если бы буря не улеглась, они оба навсегда остались бы здесь. Через несколько минут его жена просыпается, заставляю её дышать через маску и выпить чаю. Только мягких французских булок не догадался захватить... — Как вы себя чувствуете, мэм? Вам не холодно? Руки-ноги не отморозили? — Нормально. Кажется, всё цело, — говорит она, шевеля пальцами. — А вы кто? — Я спасатель. Буря закончилась, можете спускаться. — Ох, какое счастье! — улыбается она. — Мы уж думали, что всё, пропадём. А где мой муж? — С ним всё в порядке, ждёт вас. Помогаю ей выбраться на солнечный склон. — Милая! — он кидается к ней, они обнимаются, как два водолаза в масках. Из-за скалы на тропе появляются три человека и медленно поднимаются к нам. Наверное, из верхнего лагеря решили искать пропавших, раз погода позволяет. Нет ни туч, ни снега, ни малейшего ветра, только солнце и свет. — Идите вниз, в лагерь, — говорю я паре, — тут недалеко, сил вам должно хватить. Я пока займусь другими. — Спасибо вам, — благодарит женщина. — Я так счастлива, что вы нам помогли. Вы настоящий ангел! — Спасибо, молодой человек, — мужчина заключает меня в объятия. — Простите моё недоверие. — Ничего страшного, сэр, у меня работа такая, — улыбаюсь я. — Но где ваш баллон? — спрашивает он. — Здесь нельзя без него! — Мне можно, я привык. Спускайтесь, мне ещё троих надо найти. Они смотрят на меня недоверчиво. Подросток без шапки и в лёгкой куртке на высоте почти в восемь с половиной километров. Да уж, представляю, как тяжело такое осмыслить... — Они шли за нами, — сообщает женщина. — Но раздался такой грохот, что… Я даже не знаю. — Где примерно они были? — спрашиваю я. — Вон там, — она показывает чуть дальше на склон. — Там была тропинка, а сейчас… Никакой тропинки там больше нет, лишь ровный заснеженный склон. Похоже, именно на этом месте сошла лавина. — Пойдём, дорогая, — говорит ей муж, — нам надо вернуться в лагерь. Они спускаются по тропе, где их встречают шерпы. Один из них провожает пару вниз, двое в масках поднимаются ко мне. Ну вот, теперь с этими придётся возиться. — Кто вы? — устало спрашивает первый. — Вы один из группы? Что-то я вас не помню. — Я спасатель. Сколько ещё раз мне придётся это повторить? — Откуда вы тут взялись? — спрашивает он, протягивая маску. — Возьмите баллон. У нас их не так много, но... — У меня своих целая куча, — показываю на стоящий рядом рюкзак. — Забирайте всё. Достаю из рюкзака три баллона и один термос, этого мне должно хватить. — Берите и спускайтесь в лагерь, я сам здесь как-нибудь управлюсь. — О, спасибо! — радуется он. — Только один вы не справитесь. Надо найти ещё троих пропавших туристов. — Я найду, обещаю. Поднимаюсь в воздух на пару метров и весь снежный склон за моей спиной тоже приподнимается. Если бы потребовалось, я поднял бы всю гору. Но, чтобы найти три трупа, этого не требуется. Они где-то поблизости. — О, дэва! — кричит шерпа и падает на колени. Второй присоединяется к нему. — Да что б вас, — ворчу я. Сперва это казалось прикольным, теперь только мешает. — Идите вниз! — приказываю я. — Позаботьтесь о выживших! — Хорошо, дэва, как скажешь. Они поворачиваются и спускаются по тропе. — Эй, баллоны не забудьте! — кричу им вслед. Один возвращается и хватается за рюкзак. — Спасибо, дэва, — улыбается он. На его радостном лице настоящее счастье, но, подёргав ручку рюкзака, он удивлённо кричит напарнику: — Эй, помоги мне, он слишком тяжёлый! Подходит второй, они вместе хватают груз и медленно спускаются вниз. На такой высоте невозможно выжить без специального оборудования. И чего туристы сюда прутся? Ещё платят за восхождение несколько десятков тысяч. Ради того, чтобы установить личный рекорд? Похвастаться в соцсетях? А какая от этого польза природе, человечеству, их семьям? Не понимаю... Хотя с шерпами всё понятно — это их заработок. Впрочем, у них отличная религия — беспрекословно слушаются, не задавая вопросов. И относятся почти без удивления, как будто дэвы у них тут на каждом шагу. Просматриваю весь склон. Боже мой, сколько здесь трупов! И одетые, и совсем голые, и даже скелетированные... Но я не собираюсь забирать у горы то, что давно ей принадлежит. Теперь замёрзшие тела служат ориентиром для других туристов. Убери я их, остальные могут потерять дорогу, заплутать. Вот он — смысл жизни тех, кто навсегда остался на склоне: прийти сюда, умереть и вечно указывать путь другим, заодно напоминая об опасности. Три свежих тела далеко внизу. Нехило их засыпало, протащив по склону. Двое задохнулись под снегом, а один совсем пострадал, разбившись о камни. Главное, что голова относительно цела, только расплющен нос и пара трещин в черепе. Поднимаю их вверх, на тропу. Они мертвы уже несколько часов, но холод помешал процессу разложения. Оживляю сперва самого побитого, но держу без сознания — устал от лишних вопросов. Когда все трое мирно посапывают, дыша через маски, бужу их одновременно. Чуть позже кое-как спускаемся вниз вчетвером. Меня шатает от усталости, перед глазами круги, так что теперь ожившим туристам приходится поддерживать своего спасителя. Чорд, истратил почти все силы! Когда мы добираемся до небольшого лагеря на высоте восемь километров, нас встречают овациями, предлагают чай и еду. Сияющие шерпы в масках просто не сводят с меня глаз, стараются держаться поближе и прикоснуться. Надо было взять больше баллонов. Надеюсь, им хватит запаса... — Можно я посплю где-нибудь? — спрашиваю я, с трудом разлепляя глаза после нескольких глотков крепкого горячего чая. Для меня выделяют отдельную палатку, внутри я закутываюсь в спальный мешок и закрываю глаза. Мне снится тёплая даже зимой Калифорния, наша с Шоном палатка в лесу, где мы вместе засыпали каждый день после работы на плантации. Он тогда обиделся на меня за то, что я больше не ношу его детские часы. Просто они мне тоже стали малы.

* * *

Стою перед другим старинным домом. Он меньше президентского, но тоже двухэтажный, с высокой мансардой и черепичной крышей, на которой выделяется несколько классических дормеров и кирпичная труба. Белый фасад обшит горизонтальными досками, украшен чёрными ставнями на высоких окнах с настоящими горбыльками. Широкое крыльцо с перилами и стойками, посреди которого чёрная входная дверь. Красивый дом утопает в пышной зелени, но мне пофиг на красоту, зато у него отличный подвал. Спускаюсь вниз. Воздух затхлый, вокруг темно, но свет мне не требуется — я и так чувствую каждую шероховатость на стенах, каждый выступ на низком потолке... Каменные ступеньки уходят глубоко под землю. Передо мной железная дверь, которую отпираю телекинезом — больше её никак не открыть. Проще взорвать или вырыть обходной путь, но кто будет этим заниматься? Остров с усадьбой находится посреди Тихого океана и всё здесь принадлежит мне. В центре небольшого подземного помещения стоит массивная каменная колонна, поддерживающая потолок, на котором тускло горят лампочки. Стены и пол из полированного камня, в углу небольшая отхожая дыра. На одной из стен висит огромная фотография метр на два, на которой запечатлена рыжая женщина и двое взрослых детей с такими же волосами: девушка чуть старше меня и парень примерно моего возраста. Под потолком есть даже небольшая вентиляция, а то местный житель давно бы задохнулся, чего я совсем не хотел — он всегда должен быть в ясном сознании и ощущать тяготы пребывания в этом месте. У узника всё это время была возможность покончить с собой, удавившись тонкой стальной цепью, которая прикреплена к его ошейнику, но он пока ни разу не попытался. Помирать не хотел, убеждённый, что это приведёт к гибели всех, кто на фотографии. Бедняга не в курсе, что даже расстаться с жизнью он может лишь ненадолго. Если я на кого-то бесконечно зол, этому чуваку явно не повезло — ни в жизни, ни в смерти. — Привет, господин генерал, жрать хочешь? Цепь звякает, когда он просыпается на своей лежанке. Разрываю небольшую упаковку собачьего корма (кстати, не самого дешёвого) и с высоты сыплю в миску на полу. Слышится громкий звук падающих подушечек, бьющихся о металл, и глухой стук рассыпающихся по каменному полу. Ничего, всё соберёт до последней крошки. Под звон цепи упитанный человек в помятой генеральской форме двигается к миске на четвереньках и кидается на еду — я запретил ему в моём присутствии вставать в полный рост. Слышится хруст корма на его зубах. — Вижу, что хочешь. Приятного аппетита. Кстати, я снова трахнул твою беременную супругу в задницу… У меня и видосик есть. Глянешь? Мммм, у неё была такая классная тугая попка, — цокаю языком, глядя в телефон, из которого раздаются болезненные женские стоны. — Смотри, а теперь загоняю ей по самые яйца! Пробовал долбить киску, но опасно, она же на седьмом месяце вроде... Ну скажи что-нибудь, генерал, а то я подумаю, что ты не заинтересован в моём присутствии. — С моей семьёй всё в порядке? Слова переходят в тихие всхлипы, но он не прекращает жевать. Семья семьёй, а кушать-то хочется! С удовольствием слушаю его поникший голос. Когда я впервые услышал его на видеокассете в лесном доме, он был таким уверенным, командным, отточенным годами службы. Не удивлюсь, если по одному его слову целые дивизии бросались в бой. А теперь он бросается на собачий корм на полу. — Конечно, в порядке, чувак, я же провожу с ними довольно много времени, забочусь, защищаю, пока ты тут отдыхаешь. Не беспокойся — всё отлично, беременность протекает хорошо. Как думаешь, какое имя нам дать новорожденному? Мы с твоей женой пока не решили… Может, назвать его Даниэлем? — Да пошёл ты... — Ты быканул или мне показалось? — грозно рычу я. — Сейчас сильно рискуешь. — Показалось, — едва слышно мямлит он. — Ты не убьёшь беременную женщину... — Зависит от твоего поведения, — говорю я. — А ещё у тебя есть дочь и сынок симпа подрастает. Не могу дождаться, когда трахну их всех. — Сука! Он кидается на меня, но врезается в барьер и падает навзничь. Схватив цепь, складываю её вдвое и стегаю его. Не слишком сильно, но болезненно. — Я. Трахну. Их. Всех, — повторяю я, чеканя каждое слово, пока он извивается под градом ударов, пытаясь прикрыть голову, — и тебе лучше с этим смириться. Но от тебя зависит, будут ли они страдать и останутся ли в живых. Всё как обычно, правила не изменились. Бросаю цепь. Он со стонами встаёт передо мной на колени. — Делай со мной, что хочешь, — просит он, корчась от боли, — только, пожалуйста, не трогай мою семью... — Я и так делаю с тобой, что хочу. А насчёт них... Генерал из министерства обороны обросший и вонючий. Ему нужны гигиенические процедуры, а я не заинтересован в том, чтобы он погряз в грязи. Вытягиваю из стены шланг и включаю воду. Прохладная струя бьёт ему в лицо, он пытается поймать её ртом. — Когда ты тронул моих, почему не задумался о своих? — в очередной раз задаю риторический вопрос, смывая пыль с его кителя. — Похитил моего брата, приказал убить друга. Я даже не про себя сейчас. Что плохого мы тебе сделали, чёртов ты козлина? — Ты обладаешь такой силой, но какая польза от неё твоей родине?! — он искренне недоумевает. — Стране нужны твои способности! — Пфф, и ты решил проявить инициативу, — фыркаю я. — Инициатива наказуема, господин генерал, тебе ли этого не знать... Как там было в моём досье? Ты же его читал. — «Объект имеет нейтральный статус, обладает полным юридическим и дипломатическим иммунитетом, — цитирует он, прикрыв глаза. — В отношении объекта, его известных родственников и друзей запрещены любые провокации и враждебные действия государственных органов США, а так же внешних и внутренних служб без специальных санкций министерства юстиции. Рекомендуется всяческое содействие». — Надо же, наизусть помнишь! — я восхищён его памятью. — И что здесь непонятного? Ты разве получил разрешение? Или просто самый тупой в Пентагоне? Молчит, по его лицу стекают струйки воды вперемежку со слезами. Наверное, сто раз уже пожалел, что связался. — Жалеешь, что не убил меня, когда была возможность? — Да, жалею. — Спасибо за честность, ха-ха. Я вот тоже всегда с тобой честен — в твоём случае правда страшнее любой лжи. Только ты не прав. Жалеть уже поздно, надо было думать раньше и сразу отказаться от своей дурацкой авантюры. Но ты посчитал себя самым умным, решил, что сможешь сделать из меня послушного мальчика… Насколько я могу судить, ты облажался по полной, так что страдай теперь. — Что будет с моими детьми? — убитым голосом спрашивает он. Наполняю для него пару небольших бутылок, чтобы не слишком мучился от жажды, пока я вновь не прилечу сюда через несколько дней. — А что с ними будет? Сегодня твоя дочь случайно застукала нас, когда я трахал твою жёнушку. Такое бывает с детьми... Я сделал вид, что не заметил её, но почувствовал, как она возбудилась. Она с таким интересом наблюдала за движением моих ягодиц, тум-тум-тум-тум-тум-тум, — совершаю перед его лицом несколько мощных и быстрых фрикций. — Наверное, представила себя на месте матери. — Нет-нет-нет… — он мотает головой из стороны в сторону, зажмурив глаза. — А с твоим сыном у нас был откровенный мужской разговор. Я как бы тоже случайно (хаха!) застал его дрочку за просмотром порно. Пришлось признаться, что сам люблю это дело. Прикинь, он даже предложил мне присоединиться к нему… Разве я мог отказать? — Ты растлеваешь моих детей, грязное животное! — в бессилии рыдает он, бросая взгляд на стену с фотографией. — Моих маленьких ангелочков... — Не реви, солдаты не плачут, — издевательски успокаиваю его. — Всё не так плохо, как ты думаешь. Я не собираюсь их ни к чему принуждать, тем более насиловать. Но они в том возрасте, когда всё интересно, многое хочется попробовать и я дам им эту возможность. Твоя дочь уже истекает слюной при виде меня, а скоро сама начнёт проситься на член. Будет умолять меня, но её первым парнем станет твой сынок. И мамашу свою он обязательно трахнет. Вообще, куча вариантов, ты же знаешь, инцест — дело семейное. — Пожалуйста, не трогай их, — он пытается обнять мои ноги, но я отступаю. — Они всего лишь дети и ни в чём не виноваты! Мне удалось убедить этого идиота, что я всегда говорю правду. Пусть верит, что его близкие находятся во власти беспринципного ублюдка. Впрочем, про жену я не вру — она настоящая ненасытная шлюшка. А про то, что трахну парня с девушкой — полное враньё. Нафиг мне это надо? Но пусть думает, что это правда. Несмотря на то, что они все действительно находятся в моей власти и никто не может этого изменить. У меня карт-бланш с самого верха — генерала и его семью мне буквально подарили в качестве компенсации за моральные страдания. А даже если бы не подарили... — Мне тоже пока 16, — напоминаю я. — Тебя это почему-то не остановило... Ладно, мне пора домой. Кроме твоей, у меня есть своя семья. — Стой! — кричит он. — Ты принёс что-нибудь от моей жены. Ты обещал! Я уж подумал, что он не напомнит. — Так точно, господин генерал, чуть не забыл. Скучаешь? Любишь её? — Очень, — твёрдо говорит он. — Всегда любил и буду любить. И она меня любит, я знаю. — Окей-окей… Тогда кое-что от неё есть. Он смотрит с надеждой, сгорая от нетерпения. Какой же подарок от любимой супруги я ему приготовил? Под его пристальным взглядом развязываю узел на штанах, высоко задрав футболку и оголив плоский живот с намётками кубиков. Тучный генерал медленно выпадает в осадок. — Я каждый день трахаю её, — говорю я, вытаскивая член и начиная слегка надрачивать, — она целует моё молодое тело, вылизывает подтянутые яйца, глотает свежую сперму, так что скоро, дедуля, она про тебя и не вспомнит. — Она меня любит, — уже не так уверенно повторяет он, глядя на мой пах, как кролик на удава. — Любит... — Ахаха, до тебя ещё не дошло, глупый осёл?! Она обожает мой большой хер, — оттягиваю крайнюю плоть с головки и пихаю ему в лицо. — Можешь слизывать, тут ещё остались следы твоей обожаемой жёнушки. Он отшатывается, закрываясь руками. — Ну же, в досье написано, что надо проявлять содействие, — настаиваю я, скорее в шутку, чем всерьёз. Интересно, возьмёт или нет? — Зачем ты это делаешь? — всхлипывает он. — Как так можно, ты же ещё совсем мальчик?! Одного возраста с моими детьми... Пытается мной манипулировать? Воззвать к совести, к давно забытому сыновнему чувству? — Если я мальчик, так какого хера ты всё это начал?! Почему-то мне кажется, что он искренне не понимает разницу. Он прав — я мальчик, которого обидели, со мной и моими близкими поступили очень плохо, но после всего у меня есть возможность поквитаться, а накопленной обиды хватит надолго... — Не хочешь вспомнить вкус своей жены? Хрен с тобой, — развалившись на стуле, вытягиваю ноги в его сторону. — Целуй кроссовки, потом займёшься носками, в прошлый раз неплохо получилось. Одной рукой онанирую, другой включаю запись видео на смартфоне. — Покажу твоей сучке, что её муж жив, здоров и счастлив, пусть она порадуется. Когда генерал припадает к моей обуви, цепь начинает позвякивать...

* * *

Приземляюсь за деревьями у дома Эриксенов. Передо мной затянутый льдом небольшой пруд, только никакого снеговика больше нет — Крис давно вырос для таких развлечений. Заберу его на прогулку, мы пойдём с ним по заснеженным улочкам, болтая о всякой ерунде, а на самом деле в ближайший отель, где я буду унижать его, заставляя ползать по полу и ублажать меня, терпеть оскорбления и болезненные шлепки, по очереди подставлять рот и задницу. Находиться рядом с генералом и его семьёй мне не доставляет особой радости. Там я тешу всего лишь свою месть, а с Крисом мы оба будем кайфовать, как летом. Даже не знаю, кому это тогда приносило удовольствия больше, мне или ему? Меня устраивает его преданный взгляд, добровольное послушание и готовность ко всему, а Крису нравится моя грубость, сила и отсутствие тормозов... Только подумав об этом, чувствую напряжение в штанах. А ещё я часто был с ним очень нежным и ласковым, стараясь не обесценить его любовь ко мне. Как же долго мы с ним не виделись воочию... Рядом особняк бабушки с дедушкой, но меня не тянет туда идти. Если только пообщаться с дедом… Почему бы и нет на этот раз? Тем более что Стивен стоит на приставной лестнице с боковой стороны дома и снимает новогоднюю гирлянду. Он хороший мужик и должен знать, что со мной всё в порядке, а мне даже не придётся заходить на их территорию. — Привет, деда! — негромко кричу я, подойдя к забору, проваливаясь в снег по колено. — Ох, Даниэль, это ты?! — улыбается он. — Я так рад тебя видеть! С тобой всё хорошо? Тут такое было... — Всё отлично. А у вас как? Бабушка в порядке? Знаю, что она лежит в своей комнате, читает книгу и в целом чувствует себя неплохо. — В порядке, идёт на поправку, — говорит он, спускаясь с лестницы. — Зайдёшь к нам? — Нет, спасибо, мне прошлого раза хватило, ахаха, — смеюсь я, а на сердце скребут кошки. — Прости бабушку, дуру старую. Она уже пожалела о том, что сделала, даже звонила тебе несколько раз, чтобы попросить прощения. Ты разве не видел? — Ээээ… Вот так новость! У меня накопилось множество звонков и сообщений за все дни, прошедшие с нашего рождественского визита, но не было времени просмотреть и ответить. — Я был немного занят, Новый год, куча дел… Сам понимаешь. — Понимаю, у молодых всегда неотложные дела, — говорит дед, подходя ко мне. Перелезаю через низкий деревянный забор и обнимаю его. — Как Шон с Финном? — спрашивает он. — Надеюсь, они не слишком расстроены тем происшествием? — Нууу, — отстраняюсь, опуская взгляд. Не хочу, чтобы он видел меня таким. — Тебе честно ответить или вежливо? — Да я понимаю, — вздыхает он. — Нехорошо получилось. — Твоей вины в этом всё равно нет, дедушка. — А может, зайдёшь? Клэр будет тебе рада, — говорит он и добавляет: — Я бы не просил, но она извелась вся. Извелась? Неужто совесть всё-таки проснулась? — Эхх… Окей-окей, пошли. Он ведёт меня в дом, пока я затягиваю волю в кулак, готовый ко всему. Прошлый наш визит ничем хорошим не закончился. Шон меня предупреждал, а я не обратил внимание, обрадовался любимой бабушке, которую не видел долгих шесть лет. А оно вон как обернулось — моя необузданная сила в виде торнадо чуть не стёрла этот городишко с лица земли. Как я понимаю Шона теперь. Мне становится смешно. Мы обращаем мало внимания на чужой опыт и упорно наступаем на одни и те же грабли. Каждый думает, что он умнее бестолковых предшественников и точно справится. И неизбежно огребает с размаху древком по лбу. Но такова уж человеческая природа — кто переживёт больше всего ударов, тот и победил. Когда суешь в детстве палец в костёр или в горячую воду, получаешь ожог и понимаешь, что так делать нельзя. Даже если родители заранее об этом предупреждали, всё равно делаешь и только потом запоминаешь на всю жизнь. С людьми то же самое. Тебе говорят, что человек говно, а ты думаешь, что у него просто плохое настроение или к нему не смогли найти правильный подход. Уж у тебя-то точно получится! Ты же самый умный и сумеешь подобрать ключик к сердцу... А древко опять прилетает в лоб. И снова. И снова. Потому что, если человек говно, то это на всю жизнь и никто не в силах этого изменить. Но даже у таких людей иногда бывают просветления и они кажутся адекватными. Встретившись с ними в этот период, мы делаем ложные выводы. С такими мыслями захожу в дом через заднюю дверь. Нарядной большой ёлки здесь уже нет, зато всё остальное выглядит, как раньше. Перед нами деревянная лестница, по которой я бегал шесть лет назад, наевшись антибиотиков, которые давала мне Клэр. Не спеша поднимаюсь на второй этаж, следуя за дедом. Слева огромный макет железной дороги, с которой мне так нравилось играть, позади закрытая комната бабушки, а прямо передо мной дверь в ту, где когда-то жили мы с Шоном. Подхожу к ней. — Даниэль, бабушка не там, — говорит дед. — Я знаю, дай мне минуту. Открываю дверь — здесь ничего не изменилось, будто только вчера мы с Шоном спали на этой тесной кровати. Как же мне нравилось класть голову ему на грудь и засыпать, слушая стук его сердца... Он никогда меня не сгонял, пока я сам не отворачивался. Гораздо позже я понял, как, наверное, тяжело ему было лежать, не меняя положение тела. А может быть, ему было совсем не тяжело и нравилось чувствовать дыхание младшего брата на груди... Слёзы катятся из глаз, упираюсь лбом в дверной косяк, изо всех сил сжимая его руками. — Даниэль, что с тобой? — обеспокоенно спрашивает Стивен. — Дедушка... давай... я потом приду... сейчас... не могу, — с трудом выговариваю каждое слово. Срываюсь и бегу мимо него вниз по лестнице, распахиваю переднюю дверь и падаю лицом в сугроб перед домом. Меня захлёстывают рыдания. Снег кажется горячим, гораздо горячее, чем мои слёзы, и не приносит никакого облегчения. — Прости меня, Шон, прости меня, пожалуйста… Как же я виноват перед тобой… Шон умер две недели назад. Я так и не смог вернуть его к жизни.