Шесть лет одиночества

Теперь ночую в чужом доме. Он расположен в одном из типичных пригородов Вашингтона, где живут преимущественно чиновники из военного ведомства. Генерал перевёз сюда родных несколько лет назад, когда получил должность в Пентагоне. Семья не была в восторге от переезда, особенно дети, но такова цена, когда папа стремительно идёт на повышение. Никогда бы не подумал, что именно его дом станет для меня пристанищем, где я могу просто расслабиться и поспать. Имелось несколько свободных комнат, но спокойнее всего мне было в детской, непосредственно рядом с маленьким Шоном. Старый отцовский дом в Пуэрто-Лобосе окончательно утратил для меня статус жилья. Если не считать денег, я столько времени и сил вложил в уборку, ремонт, декор, обживал его долгие годы… А до этого он лет двадцать, если не больше, стоял заброшенным. Мы с братом вдвоём так стремились добраться до Мексики, затем я, уже в одиночку, будучи десятилетним пацаном, приводил дом в порядок. Невыносимо вонючий, разрисованный вульгарными надписями на испанском, с потрескавшимися стенами, мешками мусора со всей округи и сонмищем благодарных за это крыс. Я вычистил его от грязи, придал пристойный вид, чтобы в итоге превратить в настоящую виллу на берегу моря. И с погибшим Шоном получилось точно так же — я восстановил его полусгнившее тело, клетку за клеткой, выложился на двести процентов, забывая о еде, сне, учёбе. Как одержимый, рисковал жизнью. Воскресил брата... чтобы потерять… и вновь обрести в виде младенца. Как это назвать, если не безумием? В многострадальном теле Шона поселился опасный пришелец, от которого неизвестно чего ждать — безумие номер два. Теперь мне приходится жить (прятаться?) в чужом доме, вместе с семьёй человека, которого я собственноручно замучил и убил — безумие номер три. Как я дошёл до такого? С трудом верится в происходящее, а если рассказать кому-то — засмеют и отправят в дурку. Или мне уже пора ползти туда самому... Преисполненный невесёлых мыслей, сижу на матрасе у стены и наблюдаю за тем, как вдова генерала кормит Шона. Ей почти сорок, она следит за собой, у неё нежная кожа с почти подростковыми веснушками, гладкое лицо и крохотный малютка, который делает её молодой мамочкой. Когда я впервые увидел Карен, свою собственную мать, в злополучной церкви в Неваде, она была примерно такого же возраста. Но насколько же она выглядела иначе! Поджарая, иссохшая от непростой кочевой жизни, с вечно уставшим взглядом, без семьи и детей. Получившая то, о чём всегда мечтала... Ха! Надеюсь, она счастлива в своей пустыне. Невольно сравнивая обеих женщин, прихожу к выводу, что образ жизни, забота о себе и других, отношение к близким кардинально влияет и на внешность, и на внутреннее состояние. Каждый вечер, когда мать отрывает Шона от груди, целует его и уходит, в комнату врывается неудержимый Майк и мы играем втроём — перекидываем друг другу игрушки по воздуху, мелкий Шон парит под потолком, с визгом гоняясь за ними, как рыбка в аквариуме — за кусочками сухого корма. Такие вечера мне не надоедают. Потом я минут пять купаю его в ванночке и укладываю в кроватку. Обычно этим занимается Майк, но он без вопросов уступает моей просьбе. С начала года я приходил к ним раз в несколько дней или ежедневно, чувствовал себя, как дома — и никто не задавал никаких вопросов. Только жена генерала знала, что её муж у меня в заложниках, и в каком опасном положении находится её семья. Она пробовала наводить обо мне справки, поэтому я решил продемонстрировать свою власть и в конце января собрал в этом же доме его друзей и коллег, военных чиновников и боссов. Вечеринка была отстойной, я ненавидел всех этих серьёзных людей в строгих костюмах или с лампасами на штанах. По их нервному перепуганному виду хозяйке дома стало ясно, что я гораздо выше их по статусу, и она окончательно убедилась, что надежды нет, никто помогать её семье не рискнёт. Но кем я был на самом деле и откуда у меня такое влияние, так и осталось загадкой. Через пару дней после той вечеринки я вновь пришёл в её дом и упёрся грудью в двустволку, которую она держала прямо перед собой, чуть ли не положив на сильно выпирающий живот. — И что это значит, моя дорогая Мими? — улыбнулся я. — Я хочу, чтобы ты… мерзкий ублюдок... кто бы ты ни был на самом деле, оставил нас в покое и отпустил моего мужа, — с надрывом произнесла она, резко кивая при каждом слове, из-за чего копна рыжих волос на её голове смешно подскакивала. — Иначе я… я... Явно репетировала, но что-то мешало закончить фразу. Она из последних сил удерживала тяжёлое ружье на весу, пришлось незаметно помочь ей телекинезом, а то напряжённая драматичная сцена имела все шансы превратиться в комедию. — Иначе ты разнесёшь мне голову? Выпустишь кишки? Или просто отравишь своими великолепными пирогами? — вдохновенно подсказал я. — Да, именно так! — крикнула она. — Но пирогами нет... пироги у меня самые вкусные и безопасные!.. И перестань кривляться, когда я с тобой разговариваю! — Как тебе будет угодно, Эмили, — я пожал плечами. — Но твоего мужа я не отпущу. Попрощайся с ним. И со мной тоже. Навсегда! Фраза прозвучала пафосно и театрально, но зато в тему. Я развернулся и пошёл по дорожке прочь от дома, слушая скрип снега под ногами. Изо рта шёл пар, а на мне только тонкие джинсы и лёгкая куртка. Мне-то плевать на холод, но со стороны я должен был выглядеть таким жалким… Неужели не окликнет? Эта зрелая рыжая красотка мне по-настоящему нравилась. В тот момент я ещё вспомнил, что её звали так же, как погибшую мать Криса. Имя распространённое, так что ничего удивительного... — Дэни, подожди! Оглянувшись, я увидел, что она стоит в дверях, уперев ружьё в пол, как большую дубину. — Не уходи! Не бросай меня! Пришлось вернуться. Пряча улыбку, я забрал и разрядил ружьё, после чего водрузил его обратно на стену. — Я говорил, что ни тебе, ни твоим детям ничего плохого не сделаю. Свои обещания я всегда держу. — А его отпустишь? — Нет, на это даже не рассчитывай, — твёрдо повторил я. Она лишь глубоко вздохнула. Разговор о её муже всегда заканчивался одинаково. — Ну а что ты от меня хотела, мерзкого, мать его, ублюдка? — спросил я, закрывая входную дверь. С улицы ощутимо тянуло холодом, а она была на девятом месяце. — Вот такое я говно. — Прости. Никакой ты не ублюдок и не говно, не называй себя так, — сказала она, снимая с меня куртку. — Хм, это интересно, — хмыкнул я. — Можешь пояснить для непонятливых, почему ты поменяла мнение? — Ничего я не меняла, я сразу увидела, что ты хороший мальчик. Такой же, как мой Мики. — А как же тогда?.. Она обняла меня и начала жаловаться: — Говорила я ему: «Зачем тебе этот Вашингтон?!» Он мог отказаться, а как мы сюда переехали, я его почти не видела, дети растут без отца. В последний раз он был дома, когда я была на третьем месяце… Раньше всё было проще — он командовал военной базой, солдаты и офицеры его уважали, ничего секретного. А сейчас никто мне не говорит, чем он занимается... Я только слышала краем уха, что руководит какими-то сверхсекретными исследованиями, постоянно в командировках по всему миру… В конце тирады она убеждённо произнесла: — В общем, я хотела сказать, что господин генерал, скорее всего, заслужил всё, что с ним происходит. У меня аж глаза на лоб полезли от последней фразы. Ну и ну... — Ты права, Мими, он это заслужил. — Расскажешь, чем? — глухо спросила она, положив голову мне на плечо. Я чувствовал её грудь и большой живот, будто между нами положили футбольный мяч. Странное ощущение. — Я имею право знать. — Окей-окей, имеешь, — вздохнул я. — Как ты уже поняла, я довольно крутой чувак. В чём это выражается, сейчас неважно... В общем, твой муж захотел использовать меня в этих самых своих исследованиях, взял в заложники моего брата, пытался убить друга. Помимо всего прочего. — Ох! — выдохнула она, резко подняв голову. — Как он пошёл на такое?! Твой друг в безопасности? А что с братом? С ним всё в порядке? Сразу куча вопросов, будто ей не всё равно. А может, и правда не всё равно... — Друг норм, выздоровел, а брат в коме уже месяц… И я не могу... Я не смог сдержать неожиданный всхлип. Не хватало ещё зареветь в голос! Но она успела увидеть что-то в моих глазах. Отчаяние, растерянность, безнадёжность... — Бедный мой мальчик, как же так?! Она принялась судорожно гладить мне руки и грудь, её обеспокоенный взгляд метался по моему лицу. — Сколько лет твоему брату? — Семнадцать, — произнёс я сжатыми губами, пытаясь сдержать эмоции. Шону столько и было, если не считать шести лет в могиле. — Так вы близнецы?! Казалось, этот факт ужаснул её ещё больше. Разлучить братьев и сестёр — это полная жесть, а разлучить близнецов — гораздо хуже. Я не стал её разубеждать, тем более что близнецы бывают не слишком похожие, а психологическая связь между мной и Шоном была не менее глубокой. По крайней мере, мне хотелось в это верить. — Твоему мужу не будет прощения… — тихо повторил я. Внезапный порыв ледяного ветра пронёсся по прихожей и стало холодно. Я прижал её к себе, чтобы согреть. — Даже если твой брат проснётся и с ним всё будет в порядке? — Даже если так. В таком случае генерала ждёт быстрая смерть. Она замерла на несколько мгновений, но не отстранилась. — И ты пришёл в наш дом, чтобы отомстить? — тихо спросила она. — Да, я планировал, но передумал, когда познакомился с вами... Наверное, я всё-таки не самый плохой. — А я говорила! — улыбнулась она и попросила: — Расскажи, что в тебе так привлекло моего мужа? — Сама как думаешь? — Не знаю... Ты сын миллиардера или какого-нибудь высокопоставленного чиновника? Очень высокопоставленного. Даже не представляю… Внук президента? Что такого мой муж от тебя потребовал, чего Пентагон не мог бы предоставить? — Пффф, да не, дело точно не в бабках, — фыркнул я. — Хотя они у меня есть. — А в чём тогда? — Я неузявим. Хм... По крайней мере, я так думал, пока не попал в лапы твоему мужу. Но самое главное — я могу убить любого человека почти на любом расстоянии, — ответил я. — Или не одного, а многих или слишком многих. Господин генерал заинтересовался моим военным потенциалом и захотел использовать его во славу Дяди Сэма. Она вновь замерла в моих объятиях, почти перестав дышать. Один лишь я вздохнул. — Не веришь, ну и ладно... Смотрела фильмы про супергероев? Вот я такой же, как они, только в последнее время очень разозлённый. — Дэни, я тебе верю, — сказала она и отстранилась. Её взгляд бы таким сочувствующим и одновременно грустным. — Давай я растоплю камин, здесь холодно, ты простудишься. Может, хочешь кушать? Мне так жаль твоего брата, такая травма, я всё понимаю. Если я чем-то могу помочь… Он шла к большому камину в гостиной, и говорила что-то успокаивающее — мальчик-то совсем спятил из-за проблем в семье. Такой же юный, как её сын, в голове одни супергерои и прочие мутанты... Если, конечно, не врёт про своего брата. Ох, за что всё это! Я буквально читал её мысли. Ни о какой настоящей телепатии речи не шло, я лишь предполагал, не сомневаясь в том, что недалёк от истины. — Не простужусь, не беспокойся, — фыркнул я. — Эмили, оставь камин в покое и подойди ко мне. Она оглянулась и медленно подошла. Походка её была немного нервной. Она реально думала, что я псих, сумасшедший богатенький мажор, которому не стоит перечить. И при этом я ей нравился, ну или мой член. Она всегда была верной женой, рано вышла замуж за человека старше неё лет на десять, будучи девственницей. Генерал же всегда рассматривал секс скорее как способ зачатия. Обо всём этом она сама мне рассказала. В общем, Эмили была не избалована близостью, особенно в последние годы, когда он обрюзг, постарел и пропал на своей важной государственной работе. Удивительно, как он ещё умудрился зачать младенца! Свой прощальный подарок... А потом вдруг в её жизни появился я. Молодой самоуверенный латинос, который заставил её раздвинуть перед ним ноги из страха за жизнь мужа. В процессе частых соитий ей было некогда о нём думать — я открыл ей новый незнакомый мир плотских удовольствий, заставил делать то, на что она никогда бы не осмелилась, я буквально не оставил ей выбора — и она нырнула в этот омут с головой. Мы оба нырнули, я же не мог оставить её одну. А с другой стороны, рядом со мной она не чувствовала себя брошенной, зрелой, солидной женой генерала Минобороны. Но она была хорошей женой и не могла полностью забыть о муже. Я этого от неё и не ждал, пусть сравнивает нас, и сравнение уже далеко не в его пользу. — Боишься меня? — спросил я. Она ответила слишком поспешно: — Нет, в тебе нет ничего стра... — А если честно? — Боюсь, — она опустила взгляд. Я почувствовал её высокий пульс, хотя волноваться ей было противопоказано, поэтому вновь использовал свои способности, чтобы контролировать её физическое состояние. — Зря боишься. Мальчик-псих тебе ничего не сделает. Но, если честно, я на тебя вообще-то обиделся. — За что? — удивилась она. — Дэни, что я сделала неправильно? — Ты мне не поверила, — вздохнул я, нежно смахивая рыжий локон с её идеально гладкого лба. — Мне сложно говорить людям правду о себе, а когда скажу, они думают, что я даун... Как всегда, никто не верит, пока не увидит воочию, и она не исключение. Впрочем, это логично. Почему я каждый раз надеюсь, что люди просто поверят правде? Когда я, спустя много месяцев, показал Броди, на что способен, он тоже сначала сомневался. Зато потом поверил так, что я теперь сам не рад. Она нервно сглотнула и хотела что-то ответить, но я поднёс указательный палец к её губам. — Тссс, я тебе покажу. Пошли на улицу. — Хорошо, — послушно кивнула она, — но мне надо одеться. — Пошли, одежда не потребуется, — улыбнулся я. — Ну, ладно, только не забывай, что мне скоро рожать! Как про такое забудешь… В её голосе и страх, и решимость матери защищать своего ещё не рождённого ребёнка. — Моя милая Мими, про твою беременность я никогда не забываю. Я поцеловал её в губы и мы вышли на улицу. — Холодно? — спросил я. — Ну да, довольно прохладно, — ответила она, обхватив себя за плечи. — Бррр... Ещё бы, на ней была блузка, домашние штаны и тапки. Я накрыл её невидимым барьером. — А сейчас? — Ммм… кажется, нет. Даже как-то тепло стало... Она удивлённо разглядывала свою тонкую одежду, затем обняла большой живот и сказала: — Главное, чтобы он не замёрз. И ты тоже! — беспокойно произнесла она, я тоже был в одной футболке. — Не замёрзну и он не замёрзнет. Но почему ты уверена, что будет он? Ты же не делала УЗИ... — Не делала, но точно знаю, что будет он, — сказала она. — У меня есть некоторый опыт. — Да, у тебя будет сын, — кивнул я. Мне-то ничего не стоило заглянуть внутрь её живота и увидеть первичный половой признак. Какой кринж, неужели у меня когда-то был такой же малюсенький? — Откуда ты знаешь, что будет сын? — Я тебя насквозь вижу, хаха! Это ещё одна моя способность. — Ладно, Дэни, что ты хотел мне показать? — отмахнулась она, оглядывая заснеженную лужайку перед домом. Смотреть было особо и не на что. Неглубокий снег с многочисленными отпечатками следов белок и птиц, остатки украшений после Рождества, деревянная кормушка, которую соорудил Майк. Этот огненный зеленоглазый парнишка мне очень нравился, но в любом случае как-либо влиять на него я не собирался, хотя и наговорил его отцу про нас невесть что. Ох, какое у генерала было разъярённое, беспомощное, безнадёжное лицо... Это того стоило! — Обними меня покрепче, моя Лоис Лейн. — Но я не Лоис... — Ну, окей-окей... Неважно, всё равно обними! Она обхватила меня руками, я её тоже и мы незаметно взмыли вверх. Едва миновал полдень. Даже если кто-то видел нас с земли, мне было всё равно. — Ааааа, что происходит?! — закричала она. — Я не чувствую землю под ногами! — Какая красота внизу, — сказал я и продолжил голосом экскурсовода: — А теперь посмотрите на восток, мэм. Вдалеке высится знаменитый Монумент Вашингтона! Она прижималась ко мне изо всех сил, зажмурив глаза, не переставая дрожать, хотя я сделал так, чтобы вокруг нас было тепло. Я немного подумал, вспомнил школьную программу и сказал: — Это какой-то исторический памятник высотой 555 футов! Самое высокое сооружение в городе, отсюда его прекрасно видно. А самый прикол в том, что запрещено строить здания выше, чем он... Да не бойся, Эм, ты же со мной, с тобой ничего плохого не случится! Она с большим трудом оторвалась от меня и огляделась. Под нами было метров двести пустоты, мы почти примыкали к сплошному облачному покрову наверху. Казалось, можно поднять руку и дотронуться до медленно плывущего ватного одеяла. Только после этого Эмили мне поверила и то не до конца. Когда мы спустились, она долго не могла отдышаться от волнения, при том, что у неё от природы отсутствовал страх высоты. — Этого не может быть, просто не может быть, — шептала она, вцепившись в меня. — Почему? — Да потому, что этого просто не может быть! — Аааа, — тяну я. — Ну, окей-окей. Мне было не слишком много лет, но я уже знал, что с девушками и женщинами лучше не спорить, тем более когда они под сильным впечатлением. В любом случае мужчина всегда выглядит глупцом, насколько бы правым он ни был. Оружие женщин — слова и эмоции, а наше — здравый смысл и действие. Если ты парень — заткнись, подумай и сделай. Или свали. Тоже неплохой вариант, чем вот это вот всё... Мы зашли в дом, я закрыл дверь, внезапно Эмили повернулась и буквально впилась губами в мои. После того, как она, наконец, оторвалась, я сбивчиво спросил: — И что это было? Ты мне поверила? — Не до конца, но это неважно. — А что важно? — Важно, что ты мне нравишься, — сказала она, пристально глядя на меня. — Мне только семнадцать, но вы, мэм, мне тоже нравитесь, — улыбнулся я. — И я вовсе не такой хороший мальчик, как вы думаете. — Разве не такой? — Неа, — я притянул её к себе и сильно надавил на плечи. — Поэтому ты мне сейчас отсосёшь. — О, такого Дэни я обожаю! — придерживая живот, она опустилась на колени. Благо в прихожей на полу лежал ковёр. — Трахнешь беременную женщину, которая тебе в матери годится? Этот вопрос она задала так, что невозможно было однозначно сказать: она спрашивала, обвиняла или повелевала. Но я точно знал, чего ей хотелось на самом деле. Через секунду она уже улыбалась, плотоядно глядя на мою ширинку. Я успел слегка возбудиться, джинсы набухли контуром члена, уходя далеко вбок. — Ох ты! — выдохнула она, расстегивая молнию. Кроме нас, дома никого не было. — Во сколько вернётся Майк? — спросил я на всякий случай. — Сегодня у него занятия по музыке. — Тогда ты попала, — хищно ухмыльнулся я. — Будешь орать так, что соседи позвонят в 911. — А силёнок-то хватит, малыш? — глумливо спросила она, спуская с меня джинсы и трусы. — Ещё как хватит, бабуля. Освобождённый член вырвался вперёд и закачался перед её лицом. Она видела испещрённый венами смуглый ствол, вытянутую гладкую головку под крайней плотью. Сама плоть заканчивалась свисающей на пару сантиметров сморщенной кожицей, на которой выступила маленькая тягучая капля. — С чего ты хочешь начать, Дэни? — Хмм… — я задумался. — Хочу елозить между твоими сиськами своим большим сочным болтом. — Вау! Она взяла меня за член и стала медленно водить сжатой рукой. От этого движения он быстро набрал максимальный размер. Высунув язык, она слизнула увесистую каплю, выступившую из головки и готовую в любой момент сорваться вниз. — Ммм… — протянула она. — Что-то подобное я видела только в порнухе, а теперь держу в руках… — Ты прикинь, я его каждый день вижу и в руках держу! Она зашлась смехом, после чего осторожно потянула крайнюю плоть назад до упора. — Он у тебя такой красивый — упругий, прямой, как ракета, с крупной пурпурной головкой… — Что ты понимаешь в мужских хренах, — фыркаю я. — Насмотрелась порно? — Смотрела, но... — кончики её ушей внезапно порозовели. — Я просто считаю, что он красивый. И ты тоже. — Ну, окей-окей, спасибо. Не спеша надрачивая, она спросила: — А что ты будешь делать после того, как наиграешься с моими сиськами? — Это легко. Я найду ещё две дырки. — Только не забывай, что у меня… — Всё будет окей, мелкий не пострадает. Это я тебе говорю, как Суперволк. — Супермен? — Не, я Суперволк. — Хорошо, я запомню, Суперволчонок, — улыбнулась она и с трудом взяла в рот невероятно разбухшую головку моего члена. Я наклонился и, просунув ладонь глубоко ей в штаны, наткнулся на выпирающую возбуждённую киску. Указательный и средний пальцы без труда проникли в неё, заставив издать утробный стон и выгнуть спину. А через пару недель, когда мы занимались сексом, у неё внезапно стали отходить воды. Но это уже совсем другая, забавная, но не самая интересная история... После рождения малыша Шона долгое время не происходило ничего особенного, пока в начале лета не проявилась его суперсила. Майк случайно заметил висящую над кроваткой погремушку и сперва не мог понять, кто и как её подвесил, пока она не стала летать по комнате. Вот тогда он по-настоящему всполошился, позвал мать и сестру. Из них только Эмили оставалась спокойной и сразу же позвонила мне. Я заранее попросил ставить меня в известность, если с младенцем будет происходить что-то необычное. Я примчался, спустя пару минут, мы с ней убедили детей, что ребёнок в полном порядке, я даже продемонстрировал им пару своих безобидных трюков. На самом деле я не был уверен, что сила проявится в Шоне, а когда это случилось, даже не удивился — младенец походил на меня, как две капли воды, такой же смуглый, кареглазый, тот же нос, подбородок, разрез глаз. В консервативном семействе генерала среди родственников с обеих сторон не было принято строить отношения с цветными, а тут такой сюрприз! Странности придавало и то, что я никак не мог быть его отцом — Эмили была уже на седьмом месяце, когда я впервые её увидел. Я не сомневался, что как-то воздействовал на ребёнка в утробе матери, а потом оказалось, что у него даже суперсила есть. На что ещё я мог оказать влияние? Мне и в голову не могло прийти, что влиял вовсе не я. Просто мой брат нашёл себе новое тело, чтобы вернуться в мир самым естественным путём. Малыша не заставишь быть послушным, но, к счастью, никаких проблем он не приносил — ничего не ломал, не покидал комнату, никого не заставлял подчиняться, будто зная, что так делать нельзя. Его телепатия — это образы, которые иногда возникали в голове в виде разных картинок. Говорить он ещё не мог, но если вдруг у кого-то из взрослых в мыслях появлялась какая-то игрушка, значит, он хотел поиграть с ней. Если мамина грудь — он хотел кушать, а если подгузник... тут и так всё понятно. Если же ему отказывали в чём-то, то он ревел, как самый обычный ребёнок, пока любящие мама, брат или сестра не успокаивали его. Однажды он попросил «Шок-О-Хруст» и, когда Майк принёс его, батончик вырвался из рук и полетел к Шону, который его спрятал. Когда я в следующий раз пришёл к ним домой, он, смеясь и агукая, предложил мне угощение. В тот момент я уже начал о чём-то догадываться. Я удивлялся поведению шестимесячного Шона — он вёл себя довольно странно для ребёнка его возраста. Не то чтобы я был специалистом, но мне казалось, что они больше всего предпочитают спать, кричать и делать всякие непонятные вещи, лёжа на спине. По-моему, они даже ползать ещё толком не должны. А этот умел и ещё как! Вот только это было похоже не на ползание, а на плавание по дну — сила гравитации с каждым днём влияла на него всё меньше. И одновременно всплыли все сомнения, терзавшие меня по поводу взрослого Шона, который жил с Финном в Мексике. Эта мозаика полностью сложилась во время нашей вечеринки в пустыне, когда мы вчетвером ночевали в спальных мешках у ручья под звёздами Соноры. К тому времени я уже заметил, что мой брат ведёт себя необычно с тех пор, как проснулся в апреле. В нём чувствовалась уверенность, решительность, никаких эмоциональных качелей и пустых переживаний — любому взрослому парню очень пригодились бы такие черты характера. Короче говоря, этот Шон был похож на моего брата-подростка лишь внешне. Он был циничен и безжалостен, но при этом старался мне угодить. Даже более чем угодить. Я списывал всё на последствия смертельного ранения. Так продолжалось, пока его отношение к Крису не стало последней каплей. Любовь — самое ценное, что есть у человека! Даже несчастная и безответная, её нельзя просто удалить, как ноющий зуб. О, многие страдальцы мечтают об этом, а её всего лишь нужно прочувствовать, отрефлексировать, пережить это испытание и в дальнейшем воспринимать, как ценнейший жизненный опыт. Сегодня любовь есть, а завтра нет и, возможно, никогда уже не будет… После разговора с бухим Финном, который тоже был немного в шоке, меня осенило — настоящий Шон ни за что так не поступил бы! Даже если бы стал взрослым, мой Шон точно не осмелился бы на такое… И ещё много чего он не стал бы делать… И может быть, поэтому он решил когда-то сдаться на границе, проявил слабость, не стал настаивать — и вот, мы не доехали. Может быть, чтобы пересечь барьер, нужны совсем иные черты характера: самоуверенность, цинизм, беспринципность… Которыми в полной мере обладал Шон из другого измерения. Не удивлюсь, если в его реальности он помыкал своим младшим братом, манипулировал им, чтобы добиться своих целей. Если он на самом деле был таким, нам придётся по-настоящему враждовать. Меня это не пугает, я в состоянии дать отпор любому. Но всё-таки, каким бы он ни был, он был Шоном. Тем самым Шоном, который 11 апреля устроил классную вечеринку в честь моего дня рождения, позвонил всем моим друзьям, даже не успев толком прийти в себя после пробуждения. И ведь не забыл... В этот же день я признался ему в любви, а он сказал, что всё понимает, и я чуть не описался от счастья. После того, как одураченный Финн позже предложил мне секс втроём, я согласился. Не сразу, но согласился. Какой же я идиот, боже мой! Это полный трэш. Я не отдавал себе отчёта в своих действиях, а теперь утешает лишь одно — на самом деле я трахался не с братом, а с пришельцем из другого измерения. Жаль, что старое тело Шона осквернено, я его так долго восстанавливал, столько за ним ухаживал, помнил каждый шрам, каждую родинку, каждую волосинку... Теперь у брата другое тело, оно ещё совсем крохотное, пухлое и щекастое, зато от него пахнет материнским молоком, а внутри струится незамутнённый свет.

* * *

После нашей стычки с Шоном у школы, а затем встречи с Крисом и Броди, я прилетел в дом Эмили и сказал, что поживу у них какое-то время. Майк притащил мне матрас, а ещё свою гитару. Я ему подарил другую, но предпочитал учиться играть на его старой. Пел он плохо, но прекрасно владел инструментом и учил меня аккордам и переборам. Младенец отлично засыпал под музыку. Вот и сейчас, по прошествии нескольких недель с тех пор, как я здесь поселился, мы с Майком сидели на матрасе, прислонившись к стене, я взял гитару и внезапно задумался о том, что у ребёнка совсем другие родители, а ещё есть почти взрослые сестра с братом, оба огненно-рыжие. Сестра вновь уехала учиться в престижный университет в Вермонте и не вернётся до рождественских каникул. А Майк... Он теперь тоже мой брат? Мог ли я сам считать себя братом кому-то из них? Я, который убил их отца и до сих пор трахал их мать. Эмили была без ума от меня и я не планировал её бросать, но всё-таки, всё-таки... Чёртов генерал Минобороны на нашу общую беду стал причиной всей этой херни! Если бы не его затея с похищением, ничего бы не изменилось и никто бы не пострадал. А теперь всё так запуталось… Тихо бренча по струнам под свои невесёлые мысли, тяну мелодию: — Ууу, уууууу, ууу-ууу, ууу-ууу… — Голос Гавайев? — улыбается Майк. Его улыбка такая добрая, а взгляд доверчивый и простодушный. У меня ужасное желание его обнять, просто по-дружески или по-братски, но я одёргиваю себя. Лучше держать дистанцию — я странно влияю на людей, пробуждая в них похоть и влечение к своей персоне, как какой-то суккуб или инкуб в одном лице. Иногда это бывает полезно, но в отношении Мики я ничего подобного не хочу. — Йеп, угадал, — отвечаю я и пою: — Где-то над радугой Высоко в небе Живут мечты, о которых ты грезил Ещё в колыбели... Где-то над радугой Летают синие бабочки И мечты, о которых ты грезил, Всегда сбываются. Где-то над радугой Высоко в небе Живёт мечта, на которую ты осмелишься, А я почему-то нет. Песня знаменитого толстяка была простой, незатейливой, а самое главное, душевной. Она была длинной, не требовала особых знаний игры на гитаре и отлично подходила в качестве колыбельной. Шон обожал засыпать под неё, так что я тянул куплет за куплетом, придумывая новые фразы и смыслы, срываясь в долгие вокальные импровизации на припеве. — Я загадаю на упавшую звезду И проснусь там, где все грозы позади, Где все беды тают, как весенний снег. Высоко в небе — место, где ты найдешь меня*. На этот раз мне почему-то показалось, что песня на самом деле очень грустная и в ней поётся не о каких-то изменениях при жизни, а о посмертных видениях. Все эти мечты высоко в небе, которые всегда сбываются, и все беды позади... — О чём задумался, Дэни? — спрашивает Майк, спустя некоторое время после того, как песня закончилась. Я прихожу в себя и понимаю, что мы долго сидим в полной тишине. Неярко горит ночник над кроваткой крепко спящего Шона. Если он уснул, то разбудить его почти нереально, хоть врубай прожектора и устраивай дискотеку. Но мы всё равно разговариваем очень тихо, на грани шепота, сидя бок о бок в полумраке детской комнаты. — О жизни и смерти. Мики, скажи, кто я для тебя? — Ну ты спросил! — он удивлённо смотрит на меня. С моей точки зрения ответ довольно прост: ты либо что-то значишь для человека, либо не значишь ничего, но люди почему-то не готовы отвечать даже на такие лёгкие вопросы. — Давай, как есть, — предлагаю я. — Чужак, поселившийся в вашем доме? Это же очевидно. — Ну, вообще, да, прости, — кивает он, бросая на меня быстрый взгляд — Но ты же, типа, заместитель моего отца? Мне так мама сказала. Он оставил тебя помогать нашей семье, пока сам в отъезде. — Она так и сказала? — Ага. — Ну окей-окей, я заместитель в какой-то мере, — мрачно фыркаю я. — Вот видишь, — улыбается он. — И сколько, по-твоему, мне лет, чтобы быть заместителем генерала? — Я знаю, тебе семнадцать. — Ничего не смущает? Как я могу быть его заместителем? — Если честно, меня всё смущает, но мама сказала… — Давай без мамы, — перебиваю я. — Что лично ты обо мне думаешь? — Ну… я думаю, что вам с мамой нельзя трахаться, — внезапно говорит он. — Ох, прости... Слово сожаления неосознанно срывается с моих губ. Неожиданное откровение с его стороны, но я сам настоял на этом разговоре. Было глупо думать, что наш с Эмили секс останется для него незамеченным, хотя мы всячески старались выбирать удобное время, я даже применял свои способности, чтобы всё оставалось в тайне. — Когда ты нас спалил? — Я не спалил, но... я в этом уверен. Вы так смотрите друг на друга и мама изменилась... Говорят, что мать чувствует всё, что происходит с её ребёнком. Наверное, это работает и наоборот. — И вообще так нельзя, — решительно продолжает Майк. — У неё есть муж... то есть наш отец… то есть… Он теряется, не зная как выразить мысль, но и так всё понятно. — Папа в командировке и если он узнает, чем ты занимаешься, он тебя убьёт, — заканчивает он. — Ты прав, Майкл, — киваю я. — Но если бы я не трахал… эээ... не занимался сексом с твоей мамой, то что бы ты сказал обо мне? — Сказал бы, что ты мне нравишься и мне нравится, что ты проводишь у нас время. И Шон тебя обожает, вы даже очень похожи. Но ты пойми, чувак, я не всё одобряю. — Я хочу жениться на твоей матери, — говорю я. — Как думаешь, я мог бы стать хорошим отцом для тебя и Шона? — Чёрт, Дэни, ты всего на год меня старше! — взрывается он. — Да и как ты можешь жениться, если папа… Внезапно он замирает и смотрит на меня огромными зелёными глазами, в которых застыл огонёк ночника. — Он погиб, да? Я медленно киваю: — Давно, ещё весной. — Поэтому он даже не позвонил ни разу... — глухо говорит он. — А мама знает? — Она знает, что больше никогда его не увидит. Майк молча встаёт и выбегает из комнаты. Никто, кроме меня, не заметил бы едва сдерживаемые слёзы в его глазах. Он падает на постель в своей комнате и рыдает в подушку. Я никогда не слышал, чтобы он как-то особо тепло отзывался об отце — были сильны обиды за переезд, за то, что генерал редко появлялся дома, даже когда жена вновь забеременела, спустя 15 лет после последних родов. Но скорбное известие пробудило в сыне глубоко спрятанные чувства. Я не должен подглядывать, но подглядываю и рыдаю вместе с ним. Не из-за смерти генерала, которого я ненавидел всей душой, а из-за горя Майка — каждая его слеза капает жгучим кипятком на моё сердце. Мне хочется пойти к нему и как-то утешить, но я остаюсь на месте. Он имел право знать о смерти отца, а я не должен был скрывать. Но о деталях я ему никогда не расскажу, иначе меня ничего не ждёт, кроме омерзения и ненависти. Шмыгнув несколько раз носом и смахнув слёзы со щёк, вытягиваюсь на матрасе вдоль стены. Обычно неприятные мысли быстро покидают меня из-за близости мирно спящего младенца, но в этот раз я долго не могу уснуть, беспокойно ворочаюсь, пока не проваливаюсь в удушливый сон.

* * *

Следующим утром наконец-то прилетаю в школу — я прогуливал больше трёх недель и столько же не видел Шона. Выглядит он несколько иначе, чем я привык: на щеках щетина, волосы чуть длиннее, чем обычно. Он стал ещё самоувереннее, с некоторой чертовщинкой в глазах. Кого-то он мне напоминает, но я не могу вспомнить, кого именно. А ещё он очень рад меня видеть — стоит столбом, забыв вручить домашнее задание на проверку, лишь улыбается уголком рта. Мой Шон никогда так не улыбался... Наконец, он приходит в себя, медленно выдыхает и протягивает мне тетради. Пока что мы не обмолвились ни единым словом. Быстро проверяю задачи, графики и формулы, грубых ошибок нет. Этот Шон явно сообразительнее или хитрее — при помощи телепатии можно выуживать правильные ответы и даже целые решения из мозгов людей, которые их знают. Не глядя на него, сообщаю, где и почему можно поправить, и отдаю обратно. Он протягивает руку, чтобы взять их, и я замечаю свежую татуху на внешней стороне ладони. Обживается, гандон, портит чужое тело своими партачками! Взяв тетради, он говорит: — Дэни, прости меня за прошлый раз. Ты меня блокируешь и трубку не берёшь… Так и есть, только наоборот. Его телепатию я научился обходить, а номер заблочил. Финна тоже заблочил после того, как Шон решил позвонить с его телефона. Ну и придурок! Разве так можно делать? Из-за него мы с Финном теперь не общаемся... Молча отворачиваюсь и иду по коридору в класс. — Дэни, подожди! — Ну что ещё? — со вздохом спрашиваю я, повернувшись. — Нам нужно серьёзно поговорить. — Ты же в курсе, что меня не заставишь? — В курсе, — соглашается он. — Поэтому просто поговори со мной. Демонстративно фыркаю, сжимая губы: — А пожалуйста где? — Пожалуйста, enano. Поговори со мной. Прошу. — Окей-окей, только не называй меня enano, — хмуро говорю я. — Ты не имеешь на это права. — То есть… — он отводит взгляд. — Давно ты всё понял? — Недостаточно давно, — демонстративно смотрю на висящие на стене часы. — Кстати, сейчас урок начнётся. — Тогда... встретимся после школы? — спрашивает он. — Мне надо тебе кое-что рассказать. — Тебе придётся рассказать многое, так называемый Шон. Это даже не намёк, я открыто ставлю его перед фактом. Целое мгновение, будто застывшее во времени, он смотрит на меня, затем кивает. Уроки проходят удивительно быстро. Ну ещё бы, когда не хочешь с кем-то общаться, а время назначено, оно пролетает одним махом. Но пока мы в школе, я помогаю Шону, чем могу, особенно с математикой, физикой и химией. Похоже, у всех Шонов во всех измерениях проблемы с точными науками. Я прошу учителей «разжёвывать» сложные вещи и сам включаюсь в объяснения, но уже на английском — мне так проще. Поговорить с Шоном не проблема, в крайнем случае разговор получится очень коротким. Но мне не даёт покоя совсем другой вопрос — нахрена я вообще прилетел?! Соскучился по чуваку, которому я признался в любви, потом несколько месяцев трахал вместе с Финном и при этом считал родным братом? От этой мысли меня чуть не вырвало прямо на уроке. В это время сеньор Дельгадо в очередной раз пояснял про артикли в английском языке. Было бы в тему — ученики сидели почти зелёные. А если серьёзно, я вернулся в школу потому, что настало, наконец, время расставить точки над «i». Мне надоело прятаться и избегать собственной территории. Мой дом, моя школа. В конце концов, моя Мексика! Долгожданная, выстраданная, завоёванная. А я вынужден всё забыть и бросить, поселившись в чужом доме в стране, которая меня изгнала... После школы мы выходим с Шоном на улицу. — Чё на инглише случилось? — спрашивает он. — Тебя затошнило? — Просто о тебе подумал. — Ха, ха, — вздыхает он так по-шоновски, что у меня щемит в груди. Предлагает пойти в кафе. — Может, где-нибудь в безлюдном месте? — спрашиваю я. — Думаешь, дойдёт до… — До драки? Кто знает, — пожимаю плечами. — Вдруг ты опять нападёшь на меня. — Нет, — уверенно говорит он. — Сегодня точно нет, клянусь. — А твоим клятвам можно верить? — Можно. — Ты уже клялся никогда мне не врать и не использовать на нас с Финном телепатию. — Я не клялся, — мотает головой он. — Я вообще никогда не клялся и никому ничего не обещал, даже младшему брату. Сейчас это был первый раз в моей жизни. — Вот как… Шон из другого мира вполне мог ничего не обещать своему брату. Мне даже немного жалко того Дэна. — Так ты тоже Шон? — спрашиваю я. — Или просто пользуешься его воспоминаниями? — Насчёт этого не парься, я тоже Шон и не хочу с тобой драться, — решительно говорит он. — Пошли в кафе, бургеров похаваем. — Окей-окей, за твой счёт... — вздыхаю я, направляясь вслед за ним. — Йеп! То, что он не хочет драться, вовсе не означает, что и я не хочу. Желание наподдать ему никуда не делось, но мне всё-таки интересно, чего он от меня ждёт. Мы заходим внутрь того самого кафе, где целый год назад я, настоящий Шон, наш классный руководитель и одноклассники отмечали начало учебного года. Народу сейчас не много, есть несколько свободных столиков. Заказываем колу и большие бургеры, занимаем место у окна. — Помнишь, как я привёл тебя сюда в первый раз? — спрашиваю я. — Нет, — мотает головой он. — Я помню многое, что помнит твой брат, что-то отрывками, а это не помню совсем. — Пользуешься его воспоминаниями, ещё и силу его захапал… — недовольно говорю я. — Прости, я на такое даже не рассчитывал. Так странно её ощущать… Всегда задавался вопросом, почему она выбрала не меня, а тебя... то есть моего младшего. Считал это несправедливым. — Хех, тебя можно поздравить, мечта сбылась! — В каком-то смысле да, но я не могу её развивать. Мне кажется, она застыла в одной точке, а в чём-то стала слабее. Надеюсь, тебя это утешит. — А как же твой пирокинез? — спрашиваю я. Когда мы летом устроили вечеринку в пустыне, он сумел разжечь костёр силой мысли. — Ну, зажечь сигарету я всё ещё могу, это удобно. А летать я даже не пробовал. — Почему? — Да вот, — пожимает он плечами. — Сперва было страшно, а сейчас у меня вряд ли получится. Вот так новость! Он теряет силу или только часть, но это справедливо — она ему не принадлежит. — И не страшно говорить мне такое? — между делом интересуюсь я. — Вообще-то, я считаю тебя лишним в этом мире. — Что скажешь Финну, если убьёшь меня? — спрашивает он, а на его лице вновь эта кривая улыбка. — Козлина ты конченный, вот ты кто. Свалился на нашу голову... В это время нам приносят заказы, он спрашивает, распаковывая бургер: — В чём проблема, Дэни? Я не заставлял тебя умирать, не стрелял себе в голову. После того, к чему лично я не имею никакого отношения, это тело должно лежать без движения, а все твои попытки его разбудить ни к чему не могут привести. Я осознаю, что в данный момент он прав — скорее всего всё так и было бы. Однако я чувствую в его доводах что-то неправильное и двусмысленное. Даже сломанные часы два раза в сутки показывают верное время. По его логике я должен радоваться, что в теле моего брата хоть кто-то появился. — Скажи, почему ты оказался в его теле? — спрашиваю я. — Скажу, — кивает он, откусывая толстый кусок бургера, прожёвывает, запивает несколькими глотками колы и говорит: — Но сперва хочу рассказать о себе. — Зачем? — Ну… так ты лучше меня поймёшь. — Чувак, мне, если честно, вообще на тебя насрать! — раздражённо говорю я. — Просто хочу получить ответ на свой вопрос. — Эх, ладно, — вздыхает он. — А твой брат меня выслушал, поэтому позволил занять его место… Я потрясённо смотрю на него. — То есть?! Он сам разрешил? Ты гонишь, мать твою! — Нет, — уверенно говорит он. — Поэтому я хочу рассказать тебе всю историю, иначе будет непонятно. Врёт или не врёт? Хрен его знает. Мой Шон поклялся никогда мне не врать. А этот? Нет причин ему верить, тем более после всего произошедшего, но почему бы не послушать. — Окей-окей, валяй свою историю. — Окей-окей, — повторяет он. — Ты совсем как мой Даниэль... Аппетита у меня всё равно нет. Шон начинает рассказ и я погружаюсь в наши общие воспоминания.

* * *

Последний рывок — мы с десятилетним Даниэлем едем к границе. Вокруг песок, скалы и чахлые кусты. Раннее утро, солнце только взошло, предвещая очередной жаркий день в пустыне. Он оглядывается и говорит: — Уф, за нами никто не гонится. — Это пока. Внезапно включается рация Дэвида. Друг нашей матери был неплохим мужиком, сам бывший коп, перед нашим отъездом предлагал мне довериться закону и сдаться. Такое легко предлагать, не его же упрячут за решётку… А интересно, на сколько меня могут посадить, особенно после того, как Даниэль разнёс участок? Лет на двадцать, тридцать, пожизненно? — Внимание! Ориентировка на розыск для всех постов. Двое заключённых, оба подростки, применили силу и сбежали из полицейского участка в Эль-Рей. Они вооружены и опасны. Повторяю… Выключаю рацию. Ничего хорошего про нас всё равно не скажут. — Мы всё ещё едем в Мексику? — спрашивает Даниэль. — Ага, — взглянув на него, отвечаю я. — Другого пути у нас нет. Проезжаем мимо огромного щита, рекламирующего фейерверки в честь Дня независимости. Мы всегда любили этот праздник… — Шон, сегодня же 4 июля… Мы впервые его отметим без папы… Мы с ним думаем об одном и том же. — Ты прав. — Помнишь, как он каждый год сходил с ума по фейерверкам? Всегда заставлял нас выходить заранее, чтобы мы успели занять хорошее место… — Помню. Он был таким смешным, — киваю я. — Гордился тем, что живёт в этой стране. Мы подъезжаем к блок-посту с развивающимся над ним звёздно-полосатым флагом. — Чёрт, — вырывается у меня. До границы рукой подать, а перед нами, полностью перекрывая дорогу, стоят несколько машин с мигалками, куча копов и орущая в громкоговоритель Флорес. Свернуть в сторону тоже не получится — наша развалюха не потянет. — Шон, нельзя, чтобы они нас поймали. Легко сказать, но что нам теперь делать? В отчаянии кладу голову на руль, опустив руки вдоль тела. Но быстро выпрямившись, говорю с братом. Возможно, это наш с ним последний разговор... Рассказываю про тот день в Сиэтле, когда всё произошло, о своих сожалениях, о том, что старался, как мог, чтобы доставить нас в Мексику. Позади нас подъезжает ещё две машины, из которых вылезают копы с пушками, преграждая путь к отступлению. Я говорю Даниэлю, что суперсила у него, а если мы сдадимся, они разлучат нас. Беру с него обещание быть сильным и смелым воином, таким, как сейчас. Скрипучий голос Флорес продолжает уговаривать нас сдаться, терзает уши, давит на психику. Что бы я ни сказал брату, в данный момент наше будущее зависит от меня. И я решаю перейти границу.

* * *

— Вы всё-таки штурмовали блок-пост? — спрашиваю я, прерывая его рассказ. — Даниэль штурмовал. Я в курсе, что твой Шон сдался, и чем это закончилось… — Не напоминай, — отмахиваюсь я. — Лучше расскажи, как у вас прошло? Похвально, что он всё-таки решился на штурм. — Я сказал ему быть осторожным, он кивнул и вышел из тачки. Навстречу осторожно шли копы, наставив на него пушки, позади тоже приближались, мы были окружены, как самые опасные преступники в мире. Мне было охренеть, как страшно, но я сидел в машине, а он выглядел так уверенно, мой безоружный пацан в рваной красной футболке, что я сам преисполнился его уверенностью. Он встал перед тачкой, оглянулся на меня, я кивнул в знак поддержки. Вокруг него закружился вихрь, камни и песок поднялись в воздух. Когда началась стрельба, перед ним моментально возник барьер, отражающий пули. — Молодец чувак! — восклицаю я. — Да, он был крут, — соглашается Шон и продолжает: — На него обрушился целый град пуль, стоял такой грохот от выстрелов, что заложило уши. Барьер разросся до огромных размеров, сверкающие пули отскакивали от него, как самый настоящий фейерверк. — Вы же хотели отпраздновать День независимости, вот вам и фейерверк. Он кивает с усмешкой. — Даниэль одним движением откинул стоящих перед ним копов, ударил по тачкам, заодно размазав Флорес... — Ей повезло умереть быстрой смертью, — вставляю я. — У тебя она выжила? — Тогда да, но я закончил дело в прошлом году. Поверь, ты не захочешь знать подробности... Давай дальше. — Даниэль повернулся и ударил по копам позади меня. Ну, как ударил… Это выглядело, как взрыв мины — куски асфальта, тела и кузова машин, всё оказалось в воздухе. Я сперва подумал, что мне тоже достанется — я же находился прямо у него на пути! Но он очень умело пользовался силой, не зря я его учил. Шон тихо смеётся, опустив взгляд. — Он снова повернулся к посту, поднял руки и стал расчищать нам дорогу. Его сила была невероятна — всё что было на триста футов перед ним, поползло прочь. Но этого ему показалось мало, он ударил — и по дороге пошла волна, вздыбив асфальт. Десяток машин разлетелось в разные стороны вместе с железными воротами. — Круто… — вздыхаю я. — Я думаю, ты тоже так смог бы. Разницы между вами в то время не было. — Наверное. Возможности это проверить у меня тоже не было. — Если бы Шон не сдался… — Заткнись! — прерываю я. — Перестань гнать на моего брата! То, что ты не сдался, не делает тебя лучше. Вообще никак и ни в чём! — Прости, — он опускает взгляд. На нас оглядываются. А он тот ещё манипулятор! Всё время хвалит меня, заодно пытается выставить моего Шона виноватым. Даже если он мог лестью, похвалой и чем-то ещё контролировать Дэна в своей реальности, со мной этот номер не пройдёт. Теперь я вижу его насквозь безо всякой телепатии. Но неужели мой брат стал бы таким же, если бы решился на штурм? Или для этого ему надо принимать совсем другие решения? — Как вы оказались в Мексике? — спрашиваю я. — Я открыл Дэну дверь и он сел в машину. Вокруг стало тихо, если не считать стонов раненых копов. Я думал, что после такого мощного использования силы он упадёт от усталости или по крайней мере у него пойдёт носом кровь, но ничего подобного. Мы спокойно поехали дальше, машина тряслась на битом асфальте. Под надпись «Добро пожаловать в Мексику» мы въезжали, взявшись за руки. На той стороне нас никто не встречал. По-моему, там даже не было никого. Я глубоко вздыхаю, он это замечает. — Да, мы с братом оказались по ту сторону границы, в целости и сохранности. — Очень рад за вас... — Мы довольно быстро доехали до Пуэрто-Лобоса, нашли дом отца. Зрелище было ужасное, ты и сам в курсе, но, несмотря на шок, мы сразу взялись за восстановление. Вдвоём было гораздо проще. Представляю, что ты пережил, когда оказался там один, — сочувственно говорит он. — Хреново увидеть его в таком состоянии и не иметь возможности ни с кем хотя бы поговорить. — Хреново было хоронить Шона, — тихо произношу я. — Всё остальное вполне терпимо. — Ох, точно, — он хлопает себя рукой по лбу. — Какой я идиот… — Я в курсе. — В общем, Дэн убирал мусор, я занимался покраской. Почти все наши деньги уходили на ремонт, но мы наконец-то были свободны, обрели свой дом и больше никто за нами не гонялся. Слушаю его, кивая. Именно об этом мы с братом мечтали, когда ехали в Мексику. Эх, Шон, зачем же ты сдался?.. — Вечерами мы вместе тусовались в кафе, днём я рисовал отдыхающих, а Дэн тырил у них деньги. — Знакомо… Он улыбается. — Постепенно я стал откладывать, чтобы открыть собственную автомастерскую. Прикинь, к нам даже приезжала Кэссиди вместе с собакой! — С той самой? — Ага, старый пёс, который был с ней и Финном ещё на рождественской ярмарке, а потом на плантации. — Я помню. Наверное, подох уже бедняга, — вздыхаю я. — Кто знает, кто знает... Хотя столько лет прошло, вряд ли он дотянул, уже тогда еле ходил. — А Финн к вам когда приехал? — Эээ… Финн? Он начинает неосознанно барабанить пальцами по столу, но быстро замечает это и убирает руку под стол. — А ты чего не ешь? — внезапно спрашивает он. — Бургер совсем целый, enano. Выпей хотя бы колы. — Спасибо, аппетита нет, — говорю я, не обращая внимания на его enano. — Так что с Финном? Он не приехал? — Нет, не приехал, — вздыхает он и едва слышно добавляет: — И не мог приехать. — Почему же? — удивлённо спрашиваю я. — Его убил Меррилл, когда поймал нас. Я тогда жёстко тупанул и не дал тебе… то есть Дэну... вмешаться. Моя рука автоматически тянется к стакану, я пью, пытаясь избавиться от внезапного кома в горле. — Я виноват в смерти нашего Финна, — глухо говорит он. — Теперь ты видишь, я не пытаюсь быть лучше, чем есть на самом деле. — Точно, зато теперь у тебя с нашим Финном всё в полном порядке, поздравляю ещё раз! — с изрядной долей сарказма говорю я, ставя полупустой стакан на стол и громко рыгнув. На нас опять оглядываются. Вот такое я некультурное животное. — Издеваешься, Дэн? — Нет, я просто в полном а...е! С моих уст очень редко слетает мат. Шон когда-то отучил меня от ругательств, но случаются моменты, когда невозможно сдерживаться. — Почему же? — кажется, он искренне не понимает. — Разве это требует объяснений?! Ну, окей-окей, объясню. Ты живёшь в теле другого человека, с его любимым парнем, которого каждый день дурачишь. Даже если Шон тебе сам разрешил занять его тело — в чём лично я сомневаюсь — он вряд ли одобрил бы такое поведение. Вот это ты его отблагодарил! — Да, ты прав, он не одобрил бы, — соглашается он. — Но что я мог сделать? Сказать Финну правду или отшить его, типа, прости, чувак, но с этого дня мы больше не вместе, вали в свою Америку собирать шишки на плантациях? Как это всё выглядело бы? Сейчас он любит меня и ему хорошо со мной. — Мог бы внушить ему, что он тебя не любит, — шепчу я. — С Крисом ты же не был столь щепетилен… — Да, Дэни, мог бы. И я тебя послушал, я ценю твоё мнение. И я не стал ничего делать с Крисом. Что ты так на меня смотришь? Чем я отличаюсь от твоего Шона? Тем, что совершал ошибки и жил немного не той жизнью? Неужели я не заслуживаю немного счастья? — Счастья? — переспрашиваю я. — Каждый заслуживает своего счастья. А знаешь, в чём фишка, Шон? — В чём же? — Каждый пожинает плоды своего труда, своих решений и своих ошибок. А такие паразиты, как ты, пользуются чужими. Наконец-то, я вспомнил, кого он мне напоминает. Всплыли картинки в голове, которые мне демонстрировал младенец-Шон в окружении синих бабочек. Сейчас передо мной сидит тот самый чужак из параллельной вселенной или другого мира (хрен знает, откуда он на самом деле) — там он был взрослее, в татуировках, с бородкой и с чёрным искусственным глазом. Самоуверенный ухмыляющийся ублюдок. Но что-то с ним, видимо, случилось, раз он оказался здесь. Я зову официанта и прошу принести мне комплект столовых приборов — вилку, ложку, нож. — Собираешься есть бургер вилкой и ножом? Ха, ха, — усмехается Шон. — Разве тебя не ждёт твой Даниэль? — спрашиваю я, доставая бургер из бумажного пакета. К этому времени он совсем остыл. — Мой Даниэль больше меня не ждёт, — произносит Шон и тихо добавляет: — Он тоже погиб. Я вздыхаю, но особо не удивляюсь. — И как ты до этого дошёл, волчара? Как допустил? — Я отправил его… — внезапно он прерывается, — то есть… эээ… нам нужны были деньги. Ну знаешь, моя мастерская не может всё покрыть… мы с ним решили достать ещё. Там оказалось больше ублюдков, чем мы думали, и они хорошо подготовились. Дэн не успел среагировать. Шон грустно улыбается, что-то вспоминая. Его взгляд уносится куда-то очень далеко. — Он никогда не красил волосы, — внезапно говорит он, глядя на мою белую шевелюру. — И у него были такие печальные глаза и никакого шрама на лице. Он тосковал по Сиэтлу, по Лайле, по бабушке с дедушкой, даже по матери, а однажды сказал мне, что я зря взял его с собой в Мексику, что ему здесь не место. А в прошлом году спас меня, когда местная шпана ворвалась в наш дом. Никого не убил, такой был добрый парень с его-то силой. Он вообще много раз меня спасал... Шон вздыхает, опустив взгляд. Ему бы сейчас покаяться, признать свои ошибки, свою ужасную вину перед его Даниэлем. И я — клянусь! — я его прощу. Мы не станем братьями и вряд ли останемся приятелями, но я отдам им с Финном свою виллу в Пуэрто-Лобосе, буду помогать в школе, как и обещал. Мне не впервой жить одному, так что не пропаду. Приносят приборы, я раскладываю их между нами один за другим — ложка, вилка, нож... Сейчас решалась его судьба, как тогда, перед блок-постом. Сможет ли он сделать правильный выбор на этот раз? — Да кому он был нужен в этой Америке? — внезапно криво усмехается Шон, а сердце у меня в груди будто умирает на мгновение. — Только со мной у него были все шансы чего-то добиться в жизни, стать успешным человеком! — И чего он с тобой добился? — спрашиваю я. — Ты в каком гробу похоронил своего брата, Шон? В дорогом или дешёвом? — Да дело не в этом, — отмахивается он. — Дэн не смог разобраться с несколькими бандитами, там делов-то было на пару минут. Мне его очень жаль, поверь. Ты не представляешь, как я себя чувствовал, как переживал после всего. Но он был слабым, а вот ты... ты это просто что-то потрясное со всеми твоими способностями. — А как же твой Даниэль? — ещё раз спрашиваю я, беря в руку вилку. — Ты любил его? Хотя бы совсем чуть-чуть?.. Шон смотрит на меня раздражённо. Чего я заладил про его младшего? Будто и поговорить больше не о чем... — Ну, конечно, я его любил! Столько раз жопу вытирал этому непослушному засранцу в детстве... А ты очень крутой, enano, настоящий Суперволк! Мы с тобой братья Диасы, братья-волки! Вдвоём мы сможем... Он что-то говорит, а моя рука с зажатой вилкой поднимается, отходит чуть в сторону и с немыслимой скоростью устремляется в его левую глазницу. Вонзается и останавливается. Шон замирает, прекращая нести свой бред. Всё вокруг замирает, а вилка торчит из его глаза. По правде сказать, из моего глаза, потому что я его вырастил! В полной тишине я вытаскиваю вилку из глазницы. На металлических зубцах, истекая кровью, трепещет стекловидное тело, от которого тянется канат нервов в череп Шона. Внезапно раздаётся чей-то визг, к нему присоединяется ещё несколько. Люди вскакивают и, натыкаясь друга на друга, бегут прочь из кафе. Он улыбается жуткой улыбкой, глядя на меня обоими глазами, один из которых висит на вилке. Шон не двигается и никак мне не препятствует. — Ты всё-таки напал на меня, Дэни, ха, ха? — с трудом произносит он искривлённым ртом. — Я надеялся, мы просто поболтаем и я расскажу, как познакомился с твоим братом. Я делаю резкое движение рукой, окончательно выдёргивая глаз. Нервы и вены рвутся с натугой, чужак кричит от боли, закрывая ладонью кровоточащую глазницу. Отбрасываю вилку в сторону. — Я не твой послушный мальчик Даниэль — со мной шутки плохи! — повышаю голос, вставая из-за стола. — Ты не достоин этого глаза, но убивать тебя я не стану, несчастный ты ублюдок, просравший в своей жизни всё, что можно. Просто проваливай из моего дома. И Финна забирай, если он настолько тупой, что до сих пор не понял, с кем на самом деле живёт. Но если я узнаю, что ты своей телепатией или обманом заставил его уйти, тогда не обижайся — я вырву тебе и второй глаз. Как минимум. — Я тебя услышал, enano, — он смотрит на меня одним глазом. — Зря ты так, я не сделал вам обоим ничего плохого. Чувствую его страх, а ещё разочарование. Надо же, он реально разочарован во мне! А чего он ждал? Что я, развесив уши, брошусь ему на шею? — Сейчас я тебе не нужен, — говорит он, пристально глядя на меня. Капли крови просачиваются из-под его ладони, стекают по подбородку, капая на стол. — Но что бы ты делал, если бы у тебя не осталось никого, кроме меня? Такие вопросы обычно любят задавать дети. Проигнорировав, встаю и иду к выходу. Бармен с официанткой испуганно наблюдают за мной из-за стойки. Бросаю им пригоршню смятых купюр за беспокойство и покидаю опустевшее кафе.