Шесть лет одиночества

На следующее утро после посещения Криса и телефонного разговора с Броди я оказываюсь над автомагистралью в Канзасе у границы с Миссури примерно в самом центре Соединённых Штатов. Вот уж не думал, что мне придётся так часто бывать в стране, откуда меня с братом когда-то изгнали — и не просто изгнали, а травили, как пару волков. Пейзаж подо мной не слишком впечатляет — поля, поля, бесконечные поля с уже убранным зерном и спелой кукурузой, сверху они видятся шахматной доской коричнево-жёлтого цвета, уходящей к горизонту, — настоящий рай для фермеров. Даже в пустынных окрестностях Пуэрто-Лобоса виды интереснее. Отследить движение машины журналиста по телефону, а потом при помощи своей силы мне не составляет труда — она должна быть где-то рядом. Если он едет из Юты на восток, значит, едет из дома. Я знал, что его семья довольна богатая, но он предпочитает свободную аскетичную жизнь на колёсах, когда-то рассорившись из-за чего-то с братом. Насколько я помню, после смерти матери они помирились, но привычный образ жизни Броди не оставил. Приземляюсь на широкой пыльной обочине, улучив момент, когда на шоссе нет другого транспорта. Из-под ног в разные стороны прыскают кузнечики, но я ловлю самого крупного из них, с алыми крыльями и притягиваю к себе. Пока рассматриваю его со всех сторон, он всячески пытается вырваться, упираясь в мои пальцы сильными колючими ногами. Но я слишком крепко его держу. Старая машина журналиста, в которой он когда-то подвёз нас с Шоном, подъезжает ко мне и я отпускаю кузнечика. Он прыгает и, сверкнув напоследок краснотой, уносится куда-то прочь. Сколько лет прошло, а Броди даже не думает менять машину. Почему бы и нет, если тачка надёжная, удобная и, наверное, любимая. Ну и конечно, если есть деньги держать её в форме. Поднимаю руку, голосуя. Он останавливается и грузно выходит. — Даниэль! — Броди! Мы кидаемся друг другу на шею. В последний раз мы встречались в прошлом году на пляже Коста-Рики. Он навсегда запомнился мне тем, что стал первым человеком, который отнёсся к нам хорошо в нашем тяжёлом путешествии, когда мы с братом бежали из дома после смерти отца. — Ты уже стал выше меня! — восклицает он. — А ты, кажется, поправился ещё сильнее, — замечаю я. — Да, есть такое… Хорошего человека должно быть много! — отшучивается он, но я чувствую, что мои слова коробят журналиста. Видимо, больная тема, но тогда нефиг толстеть! — Даниэль, как ты здесь оказался? — Для волшебника это раз плюнуть! — улыбаюсь я. — Дааааа, — тянет он. — Ты меня вчера удивил, амиго. — Ерунда, — говорю я, когда мы разжимаем объятия, — детские фокусы, не больше. — Мне хотелось бы взглянуть на эти фокусы воочию, — говорит он решительно. — Всё ещё сомневаешься? — с усмешкой протягиваю сжатый кулак: — Подставь ладонь. Он раскрывает пятерню. Из моей в его сыпется серый песок и мелкие камни. — Песок Пуэрто-Лобоса? — Нет, чувак, у меня дома он белый, а это — настоящая лунная пыль, сам собрал. Можешь сдать на анализ, если не веришь. — Хм… Сомневается. Кто бы не засомневался на его месте? — Стало быть, ты побывал на Луне? — Да, недавно, — киваю я. — Наконец-то смог добраться. Ты знаешь, астронавты не врут — виды потрясные! Даже выпил пивка, валяясь на скале и глядя на Землю. Вот будет хохма, если там найдут мою мексиканскую бутылку! — Эээ… Ну… Не зная, что сказать, он прячет пыль в карман. Я действительно побывал на Луне. Поначалу мне было жутко страшно, адреналин зашкаливал — мне казалось, что не хватит либо скорости, либо кислорода. Но в итоге всё оказалось проще, чем я думал: всего лишь надо было взять себя в руки и правильно рассчитать. — Да ладно, Броди, не парься. Поехали. Мы молча садимся в машину, он о чём-то думает. Мне не сложно догадаться. Он уже сомневается в том, что видел вчера, когда я заставил бутер и колу летать по воздуху, а теперь ещё добавилась лунная пыль… Но я не собираюсь развеивать его сомнения прямо сейчас, демонстрируя свои способности. Когда автомобиль набирает ход, спрашиваю: — Как у тебя дела с братом? — Всё нормально, — отвечает он. — Мы разные, но уже давно взрослые люди. Он понял, что я такой, какой есть, и что мне нравится мой образ жизни. А он совсем другой — религиозный, педантичный, правильный во всех отношениях. Недавно женился… я как раз еду со свадьбы. — Ого, тебя можно поздравить с пополнением семейства! — восклицаю я. — Спасибо, — отвечает он, усмехаясь в усы. — Жена у него красивая и такая же правильная — он долго выбирал. Иначе это было бы мучение, а не брак. — Хм, кто знает, какие тараканы полезут со временем, — хмыкнув, говорю я. — Всё возможно, но я от всего сердца желаю им счастья. Хоть один сын окажется путёвым… — Ох, чувак, — вздыхаю я. Если Броди непутёвый, тогда какие мы с Шоном? — А сам-то когда женишься? Скоро станешь архимагом... — Архимагом это как? — Девственник в тридцать становится магом, — поясняю я, — а в сорок уже архимагом, ну и дальше по нарастающей. — Ясно, ваши зумерские штучки! — улыбается он, пока наша тачка двигается по абсолютно прямой трассе на восток. — Крис поделился японской мудростью. Так что насчёт семьи, Броди? — напоминаю я. — Не знаю, — он перестаёт улыбаться и как-то печально, даже слишком, отвечает: — Скорее всего, никогда. — А в чём дело-то? Ты не хочешь иметь семью, детей? Ты же такой классный чувак, мог бы правильно их воспитать и многому научить! С твоими-то знаниями и отношением к людям?! Я действительно не понимаю. Всякие алкаши, глупцы и фанатики размножаются с космической скоростью, а добрый умный человек, который мог бы подарить свои гены миру, чтобы сделать его лучше, почему-то решает быть архимагом... — Прости, не хочу об этом говорить. Мимо проносятся поля, поля и ещё раз поля, конца и края им не видно. Хорошо, что солнце медленно поднимается над горизонтом — хоть какое-то разнообразие. — У тебя проблемы? — допытываюсь я. — Ты мне не доверяешь? После всех лет, что мы знаем друг друга? — После лунной пыли… — усмехается он. — Эх, Даниэль, ты ещё слишком молод для таких вещей… — Я уже достаточно взрослый, Броди, примерно лет с девяти, — с трудом удаётся скрыть раздражение. Ненавижу, когда меня считают ребёнком. — И секс у меня давно есть, так что выкладывай. Я всё равно не отстану. — Рано взрослеть — всегда плохо, — глубокомысленно произносит он. Спрашиваю, игнорируя последнее замечание: — Ты гей? — Нет, что ты, — усмехается он. — Хотя я ничего против не имею, сам понимаешь. — У тебя не стои́т? — С этим тоже всё в порядке, — у него краснеют уши. — Просто не задалось как-то с самого начала. А теперь мой образ жизни не способствует созданию семьи. — Окей-окей, — вздыхаю я. Возможно, существуют другие причины, можно было бы проверить его внутренним зрением, но использовать свою силу к друзьям без их разрешения считаю недостойным. — Поверю на слово… а то я как раз собираюсь поступать на медицинский. — Чтобы стать хорошим врачом, — говорит он, — нужны огромные знания и годы практики. Конечно, со временем, когда у тебя... — Есть что-нибудь острое? — перебиваю его. — Что? А… Нож в бардачке. — Притормози, кое-что покажу. Ты ведь за этим меня позвал... Он останавливает машину, выезжая на обочину, пока я открываю дверцу. Среди салфеток, спичек, перчаток и других мелких вещей нахожу небольшой нож. — Смотри. Протягиваю перед Броди ладонь и сильным нажатием режу её сверху вниз, достигая костей. Кожа разрывается под лезвием, показывая мясо, но порез сразу же наполняется кровью. Тёмно-красные капли ручьём сыпятся на рычаг переключения передач и на пол автомобиля. Про боль я вообще молчу, но переношу её стоически, не дрогнув ни единым мускулом. — Ты что, Даниэль, с ума сошёл?! — испуганно восклицает он, пытаясь схватить мою руку. — Смотри! — повторяю я, останавливая его взглядом. Его руки опускаются, когда он видит, как на глазах затягивается моя рана, не оставляя ни следа. Только капли багровеют на чёрной ручке переключателя. — Это немыслимо! — шепчет он. — Мыслимо. Я так и с другими могу. Дай руку. — Но… — он бледнеет. — Не бойся, чувак, я только чуть-чуть. Он протягивает свою крупную мягкую ладонь. Я делаю небольшой надрез от холма большого пальца к мизинцу. Броди морщится от боли. Сомневаюсь, что она такая же сильная, какая была у меня. — Проверь, что это не фокус, — предлагаю я, убирая нож в багажник. Он изучает свою ладонь, пока она наполняется кровью. — Да я вижу, что есть порез. — Сожми кулак. Он сжимает, капли падают с обеих сторон. — Теперь разожми. Он разжимает и смотрит. Кровь никуда не делась, но под ней больше не было никакой раны, даже шрама не осталось. — Поэтому не сомневайся, чувак, я буду хорошим врачом. Самым лучшим! Годы мне не потребуются. — Это невозможно объяснить, амиго... — тихо произносит он. — Но я никогда не хотел бы владеть такой силой. — Почему? Помогал бы всем. Ты добрый, у тебя точно получилось бы. — Мне было бы тяжело, гораздо тяжелее, чем тебе. У меня нет твоего характера. Я мягкий по натуре. Какой снаружи, такой и внутри, — поясняет он. — Я бы так не сказал… Человек, который помог двум преступникам в розыске, всю жизнь лезет во всякие дебри и пишет о необычных людях. Он мягкий снаружи и внутри, но несгибаемый стержень у него определённо есть. — Теперь расскажешь, почему ушёл из дома? — спрашиваю я. — Прости, Даниэль, даже после всего, что я увидел, мне сложно говорить об этом... — Ты лицемер, чувак! Пишешь о людях, рубишь правду-матку, а о себе рассказать не можешь, — возмущаюсь я. — Окей-окей, тогда я начну за тебя. Ты решил начать вольную жизнь, потому что у тебя с девчонками в школе не задалось. Он решительно поворачивается ко мне. Сейчас точно выгонит. И чего я к нему пристал? Вот всегда так. — Хорошо, я расскажу, — вдруг говорит он. — К тому же ты прав и про кредо журналиста, и про девчонок. На самом деле я долго не знал, что мне делать. В старших классах, когда мои одноклассники вовсю обзаводились подружками, меня это ужасно пугало. Я был толстый и неуклюжий, в очках… как сейчас... Занимался выпуском школьной газеты, меня уважали и ученики, и учителя. Мне очень нравилась одна одноклассница, она даже проявляла ко мне интерес, но я не мог ответить ей взаимностью по разным причинам. Когда я стал старше, мне пришлось сбежать из дома… — Из-за одноклассницы? — спрашиваю я. В голове не укладывается. Парня никто не буллил, в отца не стреляли, а он ушёл, потому что стеснялся… — Ты вряд ли меня поймёшь, Даниэль, — поясняет он. — У тебя таких проблем нет… я полагаю… А у меня очень обеспеченная семья, мягко говоря. Ты прости, я не хвастаюсь, это просто факт... После школы родители вплотную занялись моей личной жизнью — искали мне подходящую пару в богатых семействах. Нас случали, как каких-то породистых коней... У меня дома собственный ипподром с конюшней, так что знаю, о чём говорю… Мне буквально приводили девушек на выбор. Многие были действительно хороши, но я боялся опозориться, я ужасно боялся и стеснялся самого себя. Кого бы ни приводили, я всегда отказывал — доходило до скандала, и чем дальше, тем больше. Многие семьи оскорблялись моим поведением и порывали с нами все связи, а это было чревато для благополучия нашей собственной семьи. Однажды отца хватил удар, а мать стала болеть. Тогда я думал, что это всё из-за меня. Брат меня возненавидел, даже мама стала относиться прохладно. Вот такие дела. — Окей-окей, — вздыхаю я. — Теперь понятно. Я-то думал, что вы с братом просто слишком разные. — Окей-окей, — повторяет он, поглаживая свою густую бороду. — Мне нравится, как ты это говоришь, амиго. Сколько тебя помню, не изменяешь себе. Вот и я так же... Мои родители считали нашу семью идеальной, а в идеальной семье всё должно быть без малейшего изъяна. Я не вписывался в эту схему. Вздыхаю. У богатых свои причуды. Впрочем, у бедных тоже. — Мы с братом бежали по другой причине. Хотя иногда я задаю себе вопрос, зачем Шон это сделал? Он мог бы остаться рядом с телом отца, дождаться копов, федералов и всех остальных. Но тогда нас разлучили бы: как минимум отправили бы по интернатам. А он этого не хотел, — смотрю на Броди в упор. — Мой брат не хотел меня потерять! — Ох, Даниэль... — выдыхает он под моим пронизывающим взглядом. — Сорян, чувак, со мной всегда так — что на уме, то и на языке, — отворачиваюсь в сторону полей. — Замнём? Ох согласно хмыкает, наша машина выворачивает на шоссе. Не думал, что у Броди такая же проблема, как у Майка — паническая боязнь противоположного пола. Хотя у сына генерала и с внешкой, и со здоровьем был полный порядок, я помог ему. По-своему, довольно грубо, не считаясь с чувствами парня. Как умел. Теперь оказалось, что у добряка Броди то же самое, причём очень давно — он никогда не имел интимной близости, покинул семью, стал прекрасным журналистом, даже писал о нудистах, хотя вряд ли рискнул бы прилюдно раздеться. Он уже взрослый, пусть сам решает проблемы своей личной жизни. — А что у тебя с Шоном? — спрашивает он, наконец-то задав свой вопрос. Не всё же мне лезть в чужую жизнь, пора отвечать за свою. — Всё плохо, — честно говорю я. — Он очень изменился за последнее время. Мы перестали видеться. — Вот это новости! — удивляется Броди. — А что с ним не так? — Он… — запинаюсь я. Как бы ответить так, чтобы это было правдой, но при этом не выглядеть сумасшедшим? — Он стал слишком сильно меня опекать. Господи, когда же кончатся эти поля за окном?! Как тут можно жить? — Такое бывает, — кивает Броди, — он же старший брат. — Старший брат, ага, — хмурюсь я. — Ты же сбежал от своего… — Вообще-то, он младше, — уточняет он. — О… — теперь удивляюсь я. — Тем более. Оставил своего младшего с умирающей матерью... — Я знаю, что поступил по-свински, но всё-таки нашёл в себе силы вернуться. Это случилось как раз после того, как я подвёз вас, — говорит он и добавляет: — Я всё рассказал Шону. — Надеюсь. Знает ли этот Шон? Может такое быть, что у них с Броди состоялся похожий разговор в другой вселенной?

* * *

Мы едем по шоссе на восток по длинному грязно-жёлтому коридору из стволов и листьев — с обеих сторон от нас возвышается ещё не убранная спелая кукуруза. Навстречу проносятся редкие автомобили. Кажется, мы заехали в Миссури. — В твоих путешествиях есть одно преимущество, — говорю я. — Ты не сидишь целыми днями дома за компом или в телефоне, любуешься миром, встречаешься с разными людьми. И вот, однажды тебе повезло встретить двух пацанов в бегах. И я очень рад, что мы встретили именно тебя, и что ты нам помог. Спасибо тебе за твою доброту и отзывчивость. — Даниэль, ты такой... великодушный, — смущается он, подбирая слова. — Но я же ничего особенного не сделал, просто помог двум пацанам... — Мы с Шоном встречали разных людей и поверь мне… — вздыхаю я. — Таких, как ты, на пальцах пересчитать. Мне хочется, чтобы ты женился, завёл детей, правильно воспитал их. Я уверен, тебе есть, что им дать. Ты же пишешь о том, что хороших людей становится меньше. Так сделай, чтобы их стало больше! И не забрасывай блог, я с удовольствием буду его читать. Он вновь притормаживает у обочины, я замечаю слёзы на лице взрослого мужчины. Он поворачивается ко мне и обнимает. — Даниэль, прости, ты такая заноза в заднице! И такой искренний… — Хоть кому-то это нравится. Как ты терпишь? Если честно, я думал, ты меня давно прогонишь! Когда мы разжимаем объятия, он тыльной стороной руки вытирает слёзы. — Что на уме, то и на языке, — повторяет он. — Ты открыл мне глаза. — Окей-окей. Чувак, на колёсах нам придётся долго ехать, поэтому я сделаю по-своему, ты только не пугайся. Он удивлённо озирается, когда машина мягко отрывается от асфальта, поднимаясь в воздух. — Так будет быстрее, — поясняю я. — Слишком высоко лететь не будем, а то радары засекут. Стёкла поднимаются сами собой, пока машина набирает скорость на уровне пятидесяти метров, мчась над полями. Броди испуганно оглядывается по сторонам, вцепившись в руль. Протягиваю руку к ключу зажигания, поворачиваю его, вырубая двигатель. — И на бензине сэкономишь, хехе. — Но как?! — ошеломлённо выдыхает он. — Я никогда такого не видел. — Вчера видел и раны наши видел… Слушай, а вдруг я незаметно прицепил машину к вертолёту? Смотрю на него большими насмешливыми глазами. Броди отстёгивает ремень безопасности. Предугадывая его действия, сбрасываю скорость. Он опускает стекло и, чуть привстав, выглядывает в открытое окно, повернув и задрав голову. Затем он что-то ищет на земле. Наверное, маленькую одинокую тень автомобиля, бегущую за нами по полям. Ветер нещадно треплет волосы журналиста. Очки в роговой оправе слетают с его лица и уносятся прочь. — Нет тут никакого вертолёта, — сообщает он, возвращаясь на сиденье и поднимая стекло. — Надо же, — удивлённо восклицаю я, — просто чудеса какое-то! Мы начинаем ржать. Смех у Броди на грани истерики, его живот подпрыгивает на коленях, а мне просто весело следить за его реакцией. — Очки улетели, вот досада, — вздыхает он. Опускаю стекло со своей стороны, мне в руку прыгают его очки. Отдаю их ему. — Держи и не теряй. — Ого, спасибо! — благодарит он уже практически без удивления. — А если нас радары засекут, собьют? — Неа, сперва вышлют истребители, — лениво отвечаю я, глядя в окно. — Но нам это ни к чему. — А мы не разобьёмся? — Вряд ли, мне без разницы, что поднимать, бургер или небоскрёб. — Ты пробовал поднимать небоскрёб? — Пока не было необходимости. Но думаю, легко смогу, если понадобится. Размер не имеет значения. — Так сказал магистр Йода Люку Скайуокеру в «Звёздных войнах», когда поднимал крестокрыл из болота. — Такой маленький зелёный уродец? — Именно, — кивает он. — Мы с папой и Шоном когда-то смотрели эти фильмы, но с тех пор я мало что помню, но я недавно смотрел сериал про мандалорца. Там есть такой же, довольно милый. — Стало быть, ты джедай? — спрашивает Броди. — Пффф, нееее, — мотаю головой я. — Для джедая я слишком аморальный. — Тогда ситх? — Ну, до таких крайностей мне тоже далеко, хотя... Скажем так, я злой джедай, который не гнушается карать злодеев вместо того, чтобы нянчиться с ними. — Ясно, — кивает Броди. — Чем дольше я живу, тем чаще прихожу к выводу, что именно такие джедаи нам нужны. — Шаришь, чувак, — ухмыляюсь я, вновь ускоряя автомобиль, чтобы сделать его практически незаметным с земли. — Только больше не высовывайся наружу, а то голову оторвёт. Я смогу её приделать обратно, но ощущения у тебя будут совсем не очень.

* * *

Летим некоторое время в молчании, слушая музыку по радио. Скорость у нас, как у самолёта. Броди то смотрит в окно на пролетающий внизу смазанный пейзаж, то на серую пыль в своей ладони. Кажется, теперь он окончательно поверил, что она лунная. По радио звучит знакомая мелодия. Он тянет руку, чтобы переключить. — Стой! — восклицаю я. Он замирает. Приходится пояснить: — Это любимая песня Криса. «Moon and Moon» Bat For Lashes. Пусть играет, если ты, конечно, не против. — Конечно, нет. Но она слишком печальная. — Его покойная мать обожала её. — Ох, бедный мальчик, в его возрасте… — вздыхает Броди. — Он потерял мать, когда ему было всего семь. А я вообще рос без матери, хотя она до сих пор жива. Ей просто стало скучно вести семейную жизнь. Кстати, чувак, напиши-ка разгромную статью про таких, как она. Сперва рожают, а потом бросают детей и уходят… Последние фразы произношу с обидой в голосе. Может быть, влияет грустная песня. Но я всё чаще задаюсь тем же вопросом, что и Шон. Почему она нас бросила? Ради независимости, ради грёбанной пустыни? А как я был рад, когда впервые познакомился с ней в Неваде. И она была — я это чувствовал. Она на нас не плюнула окончательно, даже написала письмо бабушке с дедушкой, чтобы они позаботились о нас. Но при всём при этом она не бросилась с кулаками на мужика, который избивал Шона на её глазах, как поступила бы любая нормальная мать. Она лишь подбадривала сына, говорила, какой он сильный, как ему важен младший брат. А Шон вставал, шёл к мужику, раз за разом получая тяжёлой рукояткой пистолета по лицу. Слишком пассивная поддержка от матери. И с тех пор ничего не поменялось. Мы с ней как дальние родственники, иногда общаемся в чате, спрашиваем друг у друга, как дела, шлём поздравления с сердечками. Может быть, если бы она пришла в наш дом, всё было бы не так плохо... Но она никогда не придёт. Самое печальное, что я не могу её в этом винить. Теперь-то я знаю, кто из неё выбил всё материнское. Любимая бабка, чёрт бы её побрал! Теперь я не хочу иметь ничего общего с ними обоими. Даже с дедом, хотя у него есть оправдание. Всегда найдётся какое-то оправдание для бездействия. — Вот она! — внезапно восклицает Броди, прерывая мои размышления. Над горизонтом поднимается ровная полоса облаков. — Елена. — Елена это…? — непонимающе спрашиваю я. — Ураган, — объясняет он. — Раньше их называли женскими именами, теперь дают и мужские. — Ой, Броди, я-то думал, ты нашёл свою женщину, хехе, — усмехаюсь я. — А как ты знакомишься с девушками? — внезапно спрашивает он. — Да просто пишу или завязываю разговор, если кто-то понравился, — пожимаю плечами. — В этом нет ничего страшного, чувак. На самом деле обоим страшно примерно одинаково. Тут главное начать. В крайнем случае, она тебя просто пошлёт. Господи, меня столько раз посылали, что если бы я... — Посылали тебя?! — удивляется он. — Ещё как. Не всем такой красавчик по вкусу, пхахаха! — смеюсь я. — Кому-то нравятся скромные, кому-то полные, кому-то даже журналисты вроде тебя… — В таком случае я столько возможностей упустил, — вздыхает он. — Точнее не скажешь. А впереди их ещё очень много! Какие твои годы, до архимага ещё далеко... — А твой взгляд... Ты ведь знаешь, о чём я говорю? — А что с ним? — невинно спрашиваю я. — Если начистоту, мне от него не по себе... — Ну что поделать, я хищник, хехе, — усмехаюсь я. — Обычно сдерживаюсь, но на самом деле тебе повезло — я только чуток задел. — Тогда, Даниэль, посмотри на меня в полную силу, — решительно просит Броди. — Зачем тебе это?! — удивляюсь я. — Я, конечно, не василиск и не превращаю людей в камень, но всё-таки это очень опасно. Без шуток. — А я журналист, — отвечает он, будто это всё объясняет. — Хочу почувствовать его эффект на себе. — Бандиты и убийцы писаются, — честно сообщаю я. — Потом придётся чистить машину. — Я не преступник, мне нечего бояться, — уверенно заявляет он. — Как-нибудь справлюсь. Мы влетаем под низкую облачность умирающей Елены над штатом Теннесси, по стеклу скатываются капли дождя, когда я поднимаю на Броди свой коронный взгляд. В последний момент ещё раз уточняю: — Ты точно в себе уверен? — Ты меня уже запугал своими предупреждениями, Даниэль, — нервно улыбается он. — Если он такой опасный, как ты описываешь… Смотрю на него в упор, на моём лице появляется жуткий оскал. У Броди перехватывает дыхание, горло отказывает, он больше не в состоянии закончить фразу. Бледнеет, покрываясь холодным потом. Начинает дрожать, силясь отвести взгляд, но не может, издавая лишь какие-то булькающие звуки, пока мои тёмные глаза с ярко-оранжевым блеском заполняют всю его сущность, как нервно-паралитический газ наполняет лёгкие. — П… п… переста… — кое-как выдавливает Броди, вцепившись в руль мёртвой хваткой, пока всё его тело трясёт от ужаса. — Хватит… Отвожу от него взгляд. — Я предупреждал. Не успел обделаться? — Кажется, нет, — с трудом произносит он, положив голову на руль. — Это было неописуемо… — Это я ещё молчал. Если бы приказал выпрыгнуть, ты не смог бы сопротивляться. — Какой кошмар! — Да ладно, чувак, тебе я ничего такого не скажу. А вообще, поздравляю, ты прошёл тест! — ухмыляюсь я. — Кстати, ты же ходячая энциклопедия и всё знаешь? — Не всё, но многое, — шепчет он. — Ты слышал когда-нибудь имя Анаэль? — Падший ангел, обречённый вечно жить на земле, — почти мгновенно отвечает он, найдя нужный раздел в своей обширной памяти. — Покровитель медицины и колдовства. — Это я и сам загуглил. Может быть, ты слышал про него что-то еще? — Сперва ответь, Даниэль, откуда ты о нём узнал? Его имя обычно не на слуху. — Один священник назвал его, — мрачно говорю я. — Последнее, что он сказал в своей жизни… Броди бросает на меня быстрый взгляд. — Насколько я помню, в Библии нет такого имени, но в других текстах оно упоминается… Анаэль… Хмм… — хмыкает он, устало откидываясь на спинку сиденья. — Ангел-хранитель. Очень сильный, в некоторых источниках его называют архангелом наравне с Михаилом, Гавриилом и прочими. О нём очень мало информации, но говорят, что он ангел любви, и, что именно он, а не Люцифер, в образе змея совратил Адама и Еву, за что и был наказан. — Если он был ангелом любви, то совратил бы Адама с Евой совсем не яблоком, хехе, — мне становится смешно. — Лично я сделал бы это совершенно по-другому! — В тебе нисколько не сомневаюсь, — улыбается Броди. — Хотя яблоко может быть аллегорией на что угодно. Теперь я уже не уверен. — Да, я научил бы людей трахаться! — заявляю я, пожимая плечами. — Не вижу в этом ничего плохого. И за это его наказали, чтобы он вечно жил на земле? За то, что он подарил людям секс и возможность рожать детей?! — Сложно сказать, — говорит Броди, внимательно глядя на меня. — Бог наказал падших ангелов, низвергнув их всех в Преисподнюю. Но, прошу заметить, Анаэля эта участь не постигла. — Интересно, почему? — Возможно, это вовсе не наказание, а… — А что? — Искупление? Предназначение? Судьба? — задумчиво перечисляет Броди. — Что плохого в том, чтобы жить среди людей? Для любвеобильного ангела это может быть даже своего рода наградой! — На награду как-то не тянет, — вздыхаю я. — Знать бы, что за предназначение такое… — Насколько я могу судить, он очень хороший ангел и у него должна быть очень важная миссия, — говорит Броди, не сводя с меня взгляда. — Ведь у Анаэля есть и другое имя — твоё, Даниэль... — Да ладно, брось, меня так родители назвали, — отмахиваюсь я. — Вообще, я просто спросил... Готовься рулить, скоро нам придётся ехать, как обычно.

* * *

Перелетев через широкую ленту Миссисипи, мы по касательной пересекаем штаты Теннесси и Алабама, оказавшись в Джорджии, где Елена неплохо разгулялась. В нескольких километрах к югу начинаются разрушенные строения и уничтоженные ураганом поля. Если Броди этого не видит, зато вижу я. Серые тучи всё ещё клубятся над нами, поливая землю проливным дождём, слабеющий ветер продолжает носится по земле. Он больше не сбивает с ног, не поднимает в воздух тяжёлые предметы, но ещё способен заставить человека замереть на месте. В крупных поселениях федеральные спасательные службы уже приступили к расчистке завалов, но до отдалённых ферм пока не добрались — местные вынуждены справляться своими силами. — На шоссе копы, — говорю я, разглядывая панораму внизу. — Разве нас пропустят? — сомневается Броди. — В таких случаях они создают оцепление и разворачивают всех. — А как ты сам собирался проезжать мимо них, мистер журналист? — Я планировал добраться сюда только к вечеру, когда всё уже закончится. — Стало быть, тебе повезло, — говорю я в его манере. — Хотя это как посмотреть. Зрелище может быть неприятным. Снимай, что хочешь, чувак, только постарайся, чтобы я не попал в кадр — мне ни к чему светиться, сам понимаешь. Приземлившись у первого же разрушенного дома, он надевает куртку и дождевик. Мы выходим из машины. Журналист снимает разрушения вокруг. А мне не до этого. Вся семья спряталась в подвале, но его завалило обломками дома. Им вполне хватило бы запасов дождаться спасателей, которые их освободят, но не могу же я их бросить! Обломки взметаются в воздух, освобождая дверь в подвал. Броди ахает. Но всё хуже, чем я думал. Дверь некачественная, из мягкого металла, помята и изнутри её теперь не открыть. Выдираю её, откидывая в сторону. — Пошли отсюда! — кричу я журналисту, который старается снимать всё, кроме меня. — А как же они? — С ними всё в порядке, сами выберутся, — говорю я, садясь в машину. Он бросается за мной. — Может, я тебе мешаю, чувак? — спрашиваю я. — Тогда мне лучше улететь, а ты снимай всю эту разруху. Журналисты же любят всякое такое... — Даниэль, за кого ты меня принимаешь?! — возмущается он. — Я же не какой-то папарацци! — Окей-окей, Питер Паркер, — примирительно улыбаюсь я. — Будут у тебя очумелые кадры. Выезжаем на шоссе, перед нами полицейская машина и коп посреди дороги. — Не проедем, — вздыхает Броди. — Проедем, — уверенно говорю я, вылезая из машины. — Привет, офицер, в чём проблема? — Дальше нельзя, — сообщает он. — Большие разрушения. Проезд только для спецтранспорта. Вытащив из кармана, показываю ему ксиву. — Специальный агент Даниэль Диас на спецтранспорте. Коп вглядывается в удостоверение, осматривая меня с головы до ног. Я стою перед ним в своей обычной повседневной одежде: в штанах со свисающими на паху завязками, худи и белых кроссах — и возрастом тоже на агента никак не тяну. — Покажите значок, — просит он. Достаю из кармана значок. — Назовите ваш номер. Какой дотошный попался. Я называю свой номер. Он уточняет по рации, кивает и спрашивает: — За рулём у вас кто? — Мой водитель. — Хорошо, агент, можете проезжать, — с неохотой говорит он и спрашивает, когда я возвращаюсь к машине: — От меня требуется какая-то помощь? — Нет, чувак, — махаю рукой я. — Сам справлюсь. Он отходит в сторону, освобождая нам путь. — Как это у тебя получилось? — интересуется Броди. — Вот так. Протягиваю ему своё официальное удостоверение. На верхней стороне большая синяя надпись “FBI” с эмблемой бюро и моей фотографией, на нижней — позолоченный герб и мелкий текст с полномочиями. Если внимательно вчитаться, то можно офигеть — таких нет даже у штатных сотрудников. Я мог бы сейчас заставить этого копа устроить стриптиз посреди дороги и это было бы законное требование. Потом он мог бы подать жалобу, но лишь потом. — Так ты работаешь в ФБР?! — удивляется Броди. — Это подарок, — улыбаюсь я. — С ними я иногда контачу. Директор у них — классный чувак. Вам нашлось бы, о чём поговорить. — Организуешь встречу? — тут же спрашивает он. Журналистская хватка. Чуть что — сразу в пекло! — Я подумаю, но вряд ли он скажет тебе что-то секретное. Мужик-гранит, даже мой взгляд выдерживает. — Ого! — удивляется Броди. — Ты же имеешь ввиду Кристофера Рэя? Было бы странно, если бы Броди не знал имя директора ФБР. — Поехали, — кивнув, говорю я. — Дальше будет не так радужно. Наша старая машина едет по усыпанному злаками и кукурузными листьями шоссе. Кругом разрушенные фермерские дома и другие постройки. Сканирую их, выявляя те, в которых кто-то застрял. Всё в порядке — большинство фермеров делают убежища вне дома, в специальных бункерах с отдельным или даже двойным выходом, так что выбраться из них не составляет труда. Многие семьи уже вылезли наружу и с сожалением разглядывают то, что осталось от их ферм. — Остановись, — говорю я. Броди тормозит. Выхожу из машины перед очередным разрушенным домом. Семья афроамериканцев стоит недалеко от смятой кучи досок и арматуры — всё, что осталось от их дома. Мать и две дочки сгрудились вокруг отца, который держит на руках мёртвого подростка. Женщины плачут, отец укачивает сына на руках, натужно воя. — За что, Господи? За что ты так с нами? — кричит он, глядя в небо. Сквозь горестные слёзы прорывается гнев. — Почему ты допустил такое?! Женщина падает на колени. Дочери пытаются её успокоить, но их самих надо успокаивать. — Убери камеру, — говорю я Броди, который пытается заснять печальную сцену. — Но… — Делай, что говорят, — злобно рычу я, оглянувшись. Он незамедлительно опускает камеру. — Я агент ФБР и ты обязан меня слушаться! — Как это случилось? — спрашиваю я, подходя к семье. — Майк играл в поле и не успел спрятаться, — рыдает одна из девочек. — Мы нашли его прямо у двери. Она показывает на убежище, выкопанное недалеко от дома, рядом с сараем. Железная дверь с окном в бетонном основании. У большинства местных именно такие. В подвалах их делать опасно, особенно если разрушенный дом завалит вход. Наверное, мальчика ударило ветром о стену сарая, потому что у него очень сильный ушиб на теле, от которого буквально вышибло дух. Майк? Слишком знакомое имя. Не хотелось бы мне иметь с ним плохие ассоциации. Этот мальчик совершенно не похож на моего рыжего друга, он тёмный, с чёрными кудрявыми волосами, совсем ребёнок, лет двенадцати. — Дай его мне, — прошу я отца, вставая перед ними на колени. — А ты кто такой? — рыдая, спрашивает он. Слёзы смешиваются с каплями дождя, их теперь не отличить друг от друга. — Может быть, тот, кого ты звал… Зажмурившись, он передаёт мне сына. Я обнимаю маленькое холодное тело с запёкшейся кровью в уголках рта, руки и ноги безжизненно свисают, уже начав коченеть. Укачиваю его, тихо напевая старую колыбельную из своего детства. Кажется, её пел для меня Эндрю, который ухаживал за мной, когда я был совсем маленьким, пока папы с Шоном не было дома. Надо бы как-нибудь найти старика, чтобы отблагодарить. Сперва он меня пугал своим странным внешним видом, а потом я к нему привык. Я почти не помню его лица, только голос: глубокий, со странным акцентом… — Nuku, nuku, nurmilintu. Väsy, väsy veli susi. Nuku, kun mie nukutan, Väsy, kun mie väsytän. Я не понимал ни единого слова, но текст песни намертво врезался в память, хотя никогда раньше я её не вспоминал. Может быть, потому, что я ещё никогда не держал на руках мёртвого ребёнка... Ушибы проходят, сердце мальчика начинает биться, тело больше не холодное. Он делает глубокий вдох и открывает глаза. Поднимает руки, обнимая меня. Вокруг раздаются ошеломлённые возгласы родных. Даже Броди удивлённо замирает. Передаю мальчика отцу, который заливается слезами радости, позабыв обо всём. Мать и дочери тоже не сдерживают эмоции. Встаю и быстро иду прочь. — Пошли, чувак, не стой столбом, — оглядываюсь я. Броди кидается вслед за мной, пока мы идём к машине. — Даниэль, ты же его воскресил! Как настоящий ангел! — Хватит про ангелов! — злюсь я. — Ещё немного и я пожалею, что мы сегодня встретились. — Как скажешь, — виновато говорит он. — Прости.

* * *

Остаток утра и почти весь день я спасал людей из разрушенных домов, расчищал завалы, убирал упавшие на дорогу облепленные рекламными листовками столбы и провода ЛЭП, пока мы двигались по следам Елены на юг, в сторону Флориды. Иногда я позволял Броди делать фото и видео, иногда нет. К счастью, он давно перестал спорить. — Жаль, что современные нейросети научились генерировать фейки отличного качества… — вздыхает он, когда вечером мы едем в обратном направлении. — Я стал свидетелем таких чудес, но мне никто не поверит, даже если я выложу всё в интернет. — И хорошо, что не поверит, — смотрю на разорённые поля, темнеющие в свете заходящего солнца. — Не жалеешь о нашей встрече? — Ну что ты, Даниэль, всё отлично, — улыбается он. — Я очень рад, что ты сегодня со мной, хотя повод не самый весёлый, как ни крути. — Прости, если я был слишком груб, — устало говорю я. — Надо как-нибудь потусоваться вместе в кафе, поесть пиццы, выпить пивка. Обещаю, буду вести себя совершенно по-другому, как обычный семнадцатилетний балбес. — Он тебя любит, — вдруг говорит Броди. — Кто? — Бог. — Пффф, с чего ты это взял? — спрашиваю я. — Ты даже в него не веришь… Не забывай, я читаю твой блог. — Теперь верю, — убеждённо говорит он. — Окей-окей, — киваю я. — Интересно, за что он может меня любить, мистер всезнайка? — А за что тебя можно не любить? — вопросом на вопрос отвечает он. Ну вот, а я думал, сейчас услышу какое-то откровение. — Он очень странно проявляет свою любовь, — грустно усмехаюсь я. — Расслабься, чувак, просто я необычный ребёнок, поэтому не стоит привязывать всё к религии. Да и не верю я в бога. — Как скажешь, Даниэль, как скажешь, — произносит он, но я чувствую, что его убеждение никуда не делось. Мой старый рациональный друг-атеист сегодня уверовал. И зачем я начал тот разговор про ангелов? Падший священник летом назвал меня странным именем. Почему? Что на него нашло? Предсмертное озарение? Глупость какая-то… А хуже всего — происходит то, чего я боялся: я сам начинаю верить в эту религиозную дурь. Как теперь выбить её из собственной головы? Может, попросить Шона-телепата, чтобы он избавил меня от этих мыслей? Для него раз плюнуть. Даже жаль, что ему я доверяю ещё меньше, чем рекламе на поваленном столбе. «…сообщения о более чем двухстах жертвах урагана «Елена» и пока неизвестно, сколько пропавших. Это сильнейший ураган за последние годы», — тараторит голос по радио. — Ты спас многих, Даниэль, — говорит Броди. — Но не всех. — А мог бы спасти всех? — Да, — киваю я. — Если бы предотвратил бурю, то никого спасать не пришлось бы. Погоди, — внезапно говорю я. — Что-то тут не так. Поверни к тому дому. Броди притормаживает и сворачивает на просёлочную дорогу, которая примерно через четыреста метров заканчивается у очередной фермы, затерявшейся в глубине полей на краю леса. — Останови, дальше пешком. Выходим из машины, стараясь не наступать в грязь. Дождь кончился, но тучи Елены ещё плотно обтягивают небо. Идём к дому. Он двухэтажный, каменный, прочный, поэтому почти без проблем пережил ураган, только крыша с одного края потрёпана и странно приподнята. Окна на первом этаже плотно закрыты ставнями. Заходим во двор, где оборудована небольшая детская площадка с качелями, рядом стоит минивэн, очень похожий на тот, на котором мы с Шоном штурмовали границу, только грязно-коричневого цвета. Обойдя его, сразу же натыкаемся на окровавленный труп большой рыжей собаки с ошейником, украшенным розовыми сердечками. — Что здесь случилось? — тихо спрашивает Броди. — Мда, — вздыхаю я, глядя на мёртвое тело. — Дальше будет совсем плохо... — А снимать можно? — Снимай, только ты вряд ли выложишь это куда-нибудь… Поднимаюсь по скрипучим ступенькам на веранду, при помощи телекинеза открываю запертую изнутри дверь. Броди идёт за мной, вооружившись камерой. В большой гостиной горит свет, но из-за ставней снаружи он не виден. Тяжёлая смесь запахов алкоголя и крови наполняет душный воздух. Везде, на полу и на столах стоят пустые и недопитые бутылки виски. Единственная бутылка вина и два бокала с остатками красного. Четверо мужчин в повседневной фермерской одежде похрапывают в беспробудном пьяном сне, развалившись кто где: на полу, в креслах, на краю дивана. У некоторых даже ширинки не застёгнуты. — Согласись, чувак, они неплохо провели время, — вздыхаю я, — в отличие от нас. — Боже ты мой! — восклицает побледневший журналист. Посреди комнаты стоит стул, к которому привязан мёртвый смуглый мужчина с кляпом во рту и зияющей раной в голове. Окровавленный топор с пучками волос и белыми кусочками мозгов и костей на лезвии валяется рядом. Мужчину посадили так, чтобы он видел диван. На нём лежат в разных позах ещё два женских тела — взрослое и детское. Они связаны, но совершенно голые. Вокруг их раскуроченных голов тоже всё в крови. — Они заставили его смотреть, — слишком спокойно говорю я. — Перед тем, как размозжили голову. Сорвавшись с места, Броди выбегает на улицу. Я слышу, как его рвёт. Выхожу вслед за ним. Он стоит на веранде, опёршись о стену дома рукой, и плачет. — Как такое возможно, Даниэль? — всхлипывает он. — Она же совсем маленькая… — Добропорядочные американцы, чувак... Если ты понимаешь, о чём я. Наливаю из початой бутылки почти полную кружку виски и протягиваю ему. — Но это же улики! — вослкицает он. — Нельзя трогать вещи в доме! — Пей, тебе станет легче. А улик там и так достаточно... Ох хватает кружку и пьёт, пока я рассказваю: — Семья поднялась из убежища. Дом почти не пострадал, был повод для радости. Отец принёс бутылку вина из подвала, чтобы отметить. Он поцеловал жену, обещая, что всё будет хорошо. Дочка играла с собакой во дворе, слышался звонкий лай и счастливый смех взрослых — они удачно пережили сильнейший ураган... А потом приехали эти черти на минивэне… Видел номер тачки? Они местные. Возможно, даже соседи. — Ты так говоришь, будто всё видел своими глазами, — сморщив лицо, говорит Броди, держа пустую кружку в руке. — Хм, а ты обратил внимание, что семья фермеров — латиносы? Скорее всего, недавно купили это поместье, чтобы начать новую жизнь. Как мой отец когда-то. Их всех убил не ураган, Броди, совсем не ураган... — Но ты же можешь их воскресить? — спрашивает он с надеждой. — Прости, чувак, я пока не научился воскрешать людей, убитых в голову, да ещё таким способом... Возможно, когда-нибудь... Развожу руками, он в отчаянии несколько раз бьёт кулаком по стене. — Но что-то же можно сделать, Даниэль?! Я не знаю, что, но… — Можно. Эти ублюдки ещё в доме. Он поворачивает ко мне ошеломлённое лицо: — Ты не будешь сдавать их в полицию?! — После того, что они сделали?! — удивляюсь я. — Их посадят в тюрьму, возможно, даже кого-то казнят. Без понятия, как в этом штате со смертной казнью… Но это в худшем случае, а если судья разделяет их взгляды, они через несколько лет выйдут на свободу. Подумаешь, убили несколько цветных… — Ты во многом прав, амиго, но самосуд — это как-то… — теряется он. — Незаконно? Негуманно? Хехе. Иди и скажи это трупам, особенно девочке, которой они разорвали промежность, — непривычно спокойно говорю я. — А вообще, я не спрашиваю твоего разрешения, мистер журналист. Ты считаешь меня ангелом? Так вот, ты увидишь, какими мы бываем. Найдя в сарае несколько пустых клеток для кроликов, я помещаю в них спящих убийц в позах эмбриона (во весь рост там не вытянуться), кидаю в каждую по нескольку пластиковых бутылок с водой, которые нашёл в доме. Затем по воздуху перемещаю клетки подальше в лес. Выкапываю четыре глубокие ямы, опускаю в них клетки, засовываю в каждую обрезок шланга для полива, чтобы поступал воздух с поверхности, и засыпаю землёй так, чтобы не осталось никаких следов. Концы шлангов незаметно торчат на поверхности в таких местах, где их сложно обнаружить. После пробуждения ублюдков будет ждать большой сюрприз! Может, воду не надо было оставлять? Но я же гуманный... — Вот и всё, — говорю я Броди, который с непонятными мыслями наблюдает за моими действиями, даже не включая камеру. — Они будут умирать долго, в темноте и одиночестве. Воды им хватит на неделю или две, а дальше… — Ты просто оставишь их здесь? — Да. Но ты можешь в любой момент позвонить копам и сказать, где их искать. Только сперва вспомни о том, что я тебе говорил. — Ты делаешь меня соучастником, — произносит он с горечью. — Соучастником возмездия! Именно так я поступаю с отморозками. Что ты там говорил о злых джедаях, которые нужны миру? Уже передумал, когда столкнулся с реальностью? — Я не знаю, что и думать... — Ну вот и прекрасно. Телефон у тебя есть. Если ты расскажешь копам, моё отношение к тебе не изменится, но я советую этого не делать. — Как всё это сложно, — вздыхает он. — Да, чувак, такова жизнь и ты лучше меня об этом знаешь. Я просто вношу в неё капельку справедливости. Вытащив телефон, набираю номер. — Привет, мистер Рэй. Не отвлекаю? Тут такое дело... несколько трупов на ферме... нужны ваши люди, да. Об убийцах я позаботился... Вы меня знаете.

* * *

Небо наконец-то очистилось. Мы резко снижаемся, сбрасывая скорость, и летим в обратном направлении над небольшой рекой в окружении густых джунглей. Колёса почти касаются воды, на которой за нами образуется длинный след. Журналист давно ничему не удивляется, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного и безучастно глядя в окно. — Знаешь, что это за река, старина? — Если я правильно понимаю, это должна быть Чаттахучи. Других крупных рек здесь нет. — Индейское название? Хм, такое фиг запомнишь, — хмыкаю я. — Но одну такую реку я запомнил на всю жизнь. Это Нискволли, на берегу которой мы с Шоном ночевали перед тем, как оказаться на той самой заправке. — Да, именно там мы познакомились. И те горные пейзажи с хвойными лесами гораздо красивее, чем здешние бесконечные поля. — Шаришь! А ещё с нами была Грибочек, — вспоминаю я. — Мне очень жаль, что с ней так получилось, — грустно говорит Броди. — В тот раз ты в обнимку с ней спал позади, пока мы с Шоном ехали в сторону океана. — Хорошее было время, — вздыхаю я, оглядываясь назад, где журналист оборудовал спальное место и держал свои вещи. Почти ничего не поменялось за эти годы, только ноутбук стал поновее. — Он бы так не сказал. Для шестнадцатилетнего парня всё это было огромным испытанием. Когда мы остановились недалеко от Аркадии Бэй, он… — Вы были в Аркадии?! — восклицаю я, глядя на него во все глаза. — И меня не разбудили?! Вот так новость! Оказывается, когда-то я уже побывал в городке, где теперь живёт Крис, но я всё проспал! — Это была мимолётная мужская остановка, если ты понимаешь, о чём я, — усмехается Броди в усы. — В сам город мы не заезжали, только смотрели на него сверху, с шоссе. Вдали, на самом краю света, вращался прожектор маяка. Шон рассказал мне о том, что произошло в Сиэтле, об убийстве вашего отца… так расплакался... Даже отстранился, когда я захотел его утешить. В его словах слышатся обидные нотки. Столько лет прошло, а до сих пор помнит... — Прости его, чувак, мой брат — не очень тактильный интроверт, — поясняю я, хлопнув его по плечу. — В отличие от меня. Со всеми перезнакомлюсь и пообнимаюсь в пределах видимости, хехе. Обожаю поболтать с кем-нибудь. — Вы так похожи внешне, и в то же время такие разные, — кивает он. — А ведь это ты, Даниэль, первый подошёл ко мне на заправке и завязал разговор. Помню, такой чудесный общительный мальчик... — Да я со всеми так, — улыбаюсь я. — Иногда мне кажется, что моя способность контачить с людьми принесла нам гораздо больше пользы, чем телекинез, от которого, в основном, были одни проблемы. — Но общение — обычная способность, в ней нет ничего сверхъестественного. Её даже можно развить при желании. — Можно, — киваю я. — Когда я впервые попал в Мексику, я её утратил на некоторое время, потом пришлось вспоминать вновь... Броди, о чём вы тогда говорили, когда остановились у Аркадии? — спрашиваю я, глядя на полотно реки, расстилающейся перед машиной. — Он сказал, что всё потерял, а я ответил, что у него остался ты. И что именно ты — самое ценное в его жизни! Я попросил его рассказать тебе о смерти отца, не откладывая, он пообещал, что сделает это при первой возможности. — Он не очень-то торопился, не так ли? — усмехаюсь я. — Он боялся, очень боялся. Рассказывать взрослому о таких вещах всегда сложно, а ребёнку — тем более. — Окей-окей, — вздыхаю я, вспоминая тот злосчастный вечер в мотеле, когда я чуть не разнёс всё вокруг. — Ты был прав, он затянул с этим. Но теперь я его лучше понимаю. Броди кивает, а на меня вдруг находит приступ откровенности: — Ты знаешь, чувак, Шона тогда убили, когда мы доехали до границы. — Эээ… То есть как это? — удивляется он. — Я слышал, твой брат долгое время был в коме. — Не было никакой комы, это сказка для близких, — поясняю я. — Я привёз его тело в Пуэрто-Лобос и похоронил. Шесть лет я был один в чужой стране, не знал языка и вообще... И вот, в прошлом году я вытащил его из песка. Точнее, высохшую мумию, что от него осталась. Это было ужасное зрелище. Но через полгода мне удалось вернуть его к жизни. — Даниэль… По моему лицу текут слёзы, Броди смотрит на меня в полном ошеломлении. — У меня получилось, — всхлипываю я, — а теперь мы с ним даже не общаемся! — А он знает об этом? О том, что ты для него сделал? — Он всё знает, — киваю я. — Странно, это на него совсем не похоже, насколько я знаю Шона… — недоумевает Броди. — Ты меня выбил из колеи, приятель. — Вот и я так себя чувствую в последнее время. Постоянно. Он порывисто обнимает меня. Я не отстраняюсь, в отличие от Шона, просто рыдаю, прижавшись к мягкому плечу взрослого мужчины. — Всё будет хорошо, мой мальчик, вы оба и не с такими проблемами справлялись. — Он просто не… — начинаю я. Так хочется рассказать Броди о том, что Шон уже не Шон, а какой-то пришелец, и что у меня есть ещё один маленький Шон. Но это так запутанно и неправдоподобно, что легче поверить в ангелов. — Он просто козёл. — Ну-ну, всякое бывает между братьями, поверь мне. Со временем всё наладится. Хотелось бы мне думать так же. Наша машина пролетает под автомобильным мостом с широкими бетонными опорами, но мы не обращаем на это внимания, прижавшись друг к другу. «Метеорологи сообщают о ещё одном урагане, который движется в сторону Флориды, — сообщает диктор по радио. — Он гораздо мощнее предыдущего. Наши источники в правительстве уверены, что, возможно, потребуется введение чрезвычайного положения. Речь может идти о полной эвакуации населения. Буйство Елены и так привело к многочисленным жертвам, принеся много разрушений...» Отрываюсь от Броди, глядя на него большими глазами. — Ещё один?! — Это будет нечто, — говорит он, побледнев. — Старые завалы не успели разобрать... — Ну нет, — мотаю головой я, — не будет! — О чём ты, Даниэль? Разворачиваю машину в сторону моста, мы поднимаемся над ним и приземляемся на шоссе. — Езжай домой. Не будет больше ураганов. По крайней мере в ближайшее время. — Ты справишься? — обеспокоенно спрашивает он. — Опять сомневаешься? Слушай новости. Мы выходим из машины. — Спасибо, чувак, было приятно провести с тобой время, — говорю я, обнимая его на прощание. — Мне тоже, Даниэль, — говорит он. — Но как ты собираешься это сделать?.. Мне не особо понравились его разговоры про ангелов, но почему бы напоследок не порадовать мужика? Может, он в чём-то и прав... Или мне так хочется думать... Какое-то бахвальство с моей стороны. В детстве я побывал ангелом в церкви Лисбет. А ещё летом, когда спасал детей. В глубине души меня это вполне устраивало... Скорее всего, мы оба ошибаемся, но пусть он получит то, что хочет. Отхожу от него на пару шагов и взлетаю. За моей спиной раскрываются огромные огненные крылья, каждое метров пять, бросающие отблески на всё вокруг, в том числе на его ошеломлённое лицо. Не дожидаясь реакции Броди, устремляюсь в ясное небо, пока оно полностью не темнеет, покрываясь яркими огоньками звёзд. Подо мной голубой земной шар, внизу на юго-западе посреди Атлантического океана клубится огромная воронка облаков, которая грозит смертью всему живому. Но я уже встречался с подобной тучей в Гималаях и с этой тоже справлюсь без проблем. Где-то внизу на своей старой машине Броди едет домой, наверняка думая о том, чему стал сегодня очевидцем. О чудесах, ангелах, разрушениях и убийстве целой семьи. Интересно, он позвонит копам, чтобы сообщить о четырёх безымянных могилах в лесу? Главное, чтобы не слишком рано — неделька под землёй им точно не повредит.