Шесть лет одиночества

июль 2024 года

Лето в самом разгаре — в Пуэрто-Лобосе купальный сезон. Обычно тут и так дышать нечем, но в этом году удивили предыдущие два месяца, май с июнем, — на солнце было не просто жарко, а натуральное пекло — даже местные выходили ну улицу только утром и вечером, а днём самые храбрые выбегали к морю, чтобы пару раз нырнуть и быстро вернуться обратно в помещение. Худшее, что могло случиться, — поломка кондиционера. В июле жара отпустила. Хотя Пуэрто-Лобос стоит на берегу Калифорнийского залива, он также находится на краю одной из самых жарких и засушливых пустынь мира — Соноры. Этой весной жара дала о себе знать по полной программе, потому что я не припомню такого адского пекла за все годы моего существования в Мексике. Раньше высокую температуру я переносил плохо, так как управлял барьером не слишком хорошо — мог лишь покрыть себя защитой от пуль, но не от огня и температуры. Это продолжалось до того происшествия в подвале, когда я, будучи ещё совсем пацаном, пришёл к торговцам рабами. Мне не очень-то хотелось сгореть в пожаре, который я сам же устроил. Не знаю, как получилось, но мой барьер уменьшил жар и начал немного фильтровать дым — может, как обычно, из-за стрессовой ситуации? Из подвала я выбрался, не пострадав, но надышался дымом и, сидя неподалёку на ближайшем газоне, выблевал все вкусняхи, которыми меня щедро угощали парни, пытаясь усыпить мою бдительность. Я родился в Сиэтле на холодном северо-западе Америки. В нашем штате снимали сериал «Твин-Пикс»: про один из городков, расположенных на самой границе с Канадой — высокие хвойные деревья, утопающие в тумане, шумные водопады, широкие чистые озёра, серое унылое небо... Сериал легко найти в интернете. Так что ни о какой жаре даже речи не шло: зимой снег, летом сыро и дождливо, годовая температура редко поднималась выше 25 градусов. Но в Мексике совсем не так. Хотя теперь мне на жару пофиг, сериал я посмотрел с большим интересом. Надо же, демоны из другого мира вселяются в человека… Разве такое возможно? И тут я подумал о Шоне. Не в первый раз. Он странно себя ведёт в последнее время и с каждым днём всё страннее. Да что там — после его пробуждения в апреле я его с трудом узнаю. И Хлойка стала его избегать, хотя раньше они были не разлей вода, он даже гулять с ней ходил, держа на руках. Но разве можно сказать, что в него вселился какой-то демон? Однако он правда изменился. Или что-то могло его изменить где-то там, за пределами комы… То, что он видел в своих снах и что пережил… Неужели демоны? Ну бред же? Пхахахаха! Шон с Финном и Крисом уехали на экскурсию на несколько дней, так что сегодня я один. Крис очень хотел, чтобы я поехал с ними, но я отказался. Его внимание меня нервирует. Бывают дни, когда Финн днями напролёт работает в лавке, а Шон берёт рюкзак с едой и водой, небольшую палатку, не забывая отцовскую зажигалку, и уходит в одиночку в пустыню. Зачем ему это? Он всегда говорит, что ему надо побыть одному, а я не рискую напрашиваться или следить — не дай бог он почувствует! Он не рассказывает, а на наши с Финном вопросы лишь отшучивается. В конце концов, имеет право. Я тоже иногда люблю побыть в одиночестве, тем более что мне это привычно. Но мне всё больше кажется, что что-то с ним не так… И со мной… Может быть, со всеми нами... Только этого не хватало! После всего, что мы пережили... — Молодой человек, дайте, пожалуйста, вот это мороженое, — подходит бабулька-туристка в сплошном цветастом купальнике и миниатюрном сомбреро на голове и показывает на фруктовый рожок в морозильном ларе. Я сижу недалеко от виллы в лавке Финна, под зонтиком с надписью Coca-Cola и торгую мороженным, напитками, мексиканскими сувенирами и деревянными статуэтками Финна, коих довольно много, и большинство очень неплохие на мой неискушённый вкус. Он планировал открыть прокат снаряжения для дайвинга, сёрфинга, может быть, даже гидроциклов и другого морского оборудования, но это потребовало бы от него постоянного присутствия на работе — техника безопасности и всё такое. Или ему пришлось бы искать профессионалов, которые могли его заменить. Одно дело, когда сидишь целыми днями на пляже в Коста-Рике в одиночестве, и совсем другое, когда рядом мы с Шоном... Сегодня мне даже в Вашингтон лететь не хочется. С утра какое-то депрессивное настроение. «Эмоциональные качели», — сказал бы старший брат и был бы прав. Может быть, у него так же с этой его пустыней — по сути у нас с ним одинаковый возраст. Но негативных чувств я показывать не могу — они плохо влияют на продажи. — 15 песо, мэм, — вежливо говорю я. Шон когда-то, ещё в прошлой (или позапрошлой?) жизни, подрабатывал в спортивном магазине после учёбы. Так что мне грех жаловаться — брату-интроверту приходилось гораздо тяжелее, чем мне. Зато он мог заработать несколько десятков баксов, которые обычно спускал на подарки друзьям. Насколько я помню, себе он купил только скейтборд. Тогда ему тоже приходилось быть вежливым и учтивым. Не то что сейчас... Старушка с готовностью даёт деньги, приговаривая: — У вас дешевле, чем в других местах. — Рад слышать, мэм. Я откладываю телефон, где открыто приложение с курсами моих акций и крипты. Акции меня не слишком интересуют (хотя там огромные суммы самых прибыльных и дорогих компаний мира), а вот биткоины, которых у меня аж несколько десятков лямов на разных захваченных наркосчетах, очень подорожали. Общая сумма по-настоящему внушает! Кто там у нас самый богатый человек на свете? Вот он обосрётся от зависти, если узнает… И что такое после этого 15 песо? Я бы всю коробку мороженного отдал бабке бесплатно, но лавка принадлежит Финну, а торговля есть торговля. А не избавиться ли мне от битков, пока цена такая хорошая? — мелькает внезапная мысль. — Но как это сделать, чтобы было незаметно и не обрушились рынки? Надо бы заняться этим вопросом... или подождать, пока котировки ещё подрастут? Эх, почему я не могу видеть будущее? Интересно, есть у кого-то такая способность, и как он ею пользуется? Наверняка, набивает карманы... Впрочем, я сужу в меру своей испорченности. — Пожалуйста, мэм, — отодвигаю стеклянную крышку, достаю и протягиваю ей рожок в блестящей упаковке. — Не желаете ещё что-нибудь? К палатке подходит компания молодых туристов — четверо парней лет двадцати-двадцати пяти в разноцветных футболках и шортах. Видимо, недавно приехали, ещё не успели загореть. Они говорят о жаре, выпивке и девушках, которых трахнули, трахают или собираются трахнуть в ближайшее время. Чего ещё ожидать... Но я не ханжа, сам не лучше. — Ещё апельсиновый лимонад, — просит бабулька. — Эй, пацан, холодное пиво есть? — спрашивает один из ребят и, видимо, продолжает рассказывать спутникам о своих приключениях: — А я встал и такой: на колени, сучка, и расстегни мне ширинку! Бабулька возмущённо оглядывается на них, пока я отдаю ей бутылку. — Спасибо, мэм, приятного дня, — говорю я и переключаюсь на парня: — Пиво есть, сэр. Вам какое? — О, у него нет акцента! — восклицает парень и под дружный гогот остальных насмешливо говорит: — Самое холодное, ты чё совсем тупарь, что ли? Старушка отходит, не спуская с них насупленного взгляда, но не произносит ни слова. Ох уж эти невоспитанные клиенты. Если бы они знали... Но им ни к чему, пусть получат своё и катятся. Я им даже в какой-то мере благодарен — отличная тренировка силы воли, эдакий челлендж. Если обычный продавец такое отношение просто проглатывает от безысходности, то я проглатываю с достоинством, хехе! — Окей-окей, я понял. Сколько банок? — Все давай, — отвечает парень. — Осталось 20 штук. Это будет стоить… — я подсчитываю в уме. — Да похер, выкладывай, — повторяет он и кидает на небольшой столик пригоршню смятых однодолларовых банкнот. По виду чуть больше, чем стоит пиво. — Много тут платят? — спрашивает он. — Не очень, но мне хватает. — Сдачу себе оставь, тебе явно пригодится. Богач, видимо. Ухмыляюсь про себя. — Спасибо, сэр, — достаю из холодильника две банки и три довольно тяжёлых упаковки мексиканского по шесть штук. Следующую партию придётся тащить из дома. К счастью, у Финна большой запас. — А у меня вчера одна отсосала, — подаёт голос один из парней, кареглазый с такими же крашенными в светлый цвет волосами, как у меня, только кожа гораздо светлее. — Когда успел? Мы же вместе были… — усомнился другой. — Ну, — замялся парень. — Вы уснули… — Ахаха, во гонит! Ты лучше на этого пацана посмотри, тебе же такие красавчики нравятся. Парень заливается краской, но быстро отводит взгляд, говоря: — Да пошли вы! Он вообще не в моём вкусе, стрёмный какой-то… Давно меня так не оскорбляли, да ещё два раза подряд в течение пары минут. День как-то фигово начинается. — Теперь знаем, где брать пиво по-дешёвке, — говорит покупатель, не обращая на спутников внимания. — Хватайте. Каждый из них поднимает одну упаковку. Сам он берёт только две банки и развязной походкой идёт к морю. Крашеный украдкой смотрит на меня. Ага! А сердце-то у него колотится, в пах приливает кровь, но не настолько, чтобы это было заметно внешне. Однако волка не проведёшь: не знаю, с какой девушкой он якобы резвился, но я как раз в его вкусе. Тяжёлой походкой с упаковками в руках и разговаривая друг с другом, парни сквозь жаркое марево идут на пляж, расположенный перед нашей виллой, хотя там висят таблички с двух сторон с надписями на двух языках, что пляж частный и посторонним вход воспрещён. И не лень им таскаться с ящиками? Вне холодильника пиво быстро согреется, проще бегать ко мне по мере необходимости. Но я предусмотрительно молчу (кто я такой, чтобы давать советы клиентам!), лишь недовольно морщусь. Прогнать или хрен с ними? Широкая полоса в несколько десятков метров белого практически девственного песка. Недалеко от лавки вросла в песок старая деревянная лодка, как монумент моей прошлой жизни. Сколько себя помню, она всегда здесь валялась и неизвестно, сколько ещё проваляется... Окей-окей, посмотрим, как отдыхающие будут себя вести. Тем более тому парнишке я явно нравлюсь. «Не в моём вкусе... Стрёмный...» Вот сучонок. Только ради него (хотя я лично ни на что не рассчитываю) мне не хочется их прогонять. Пусть клиенты отдыхают на здоровье — тела у них очень даже ничего, правильные, подкаченные, попки под плавательными шортами упругие. Жаль, что не в обычных плавках… Что за дебильная мода на шорты? Я лично всегда купаюсь в плавках. Зачем скрывать то, что создано для того, чтобы бросаться в глаза?! Но я всё равно развернул стул в их сторону. Будет, на что полюбоваться в этот обыденный жаркий день. Утро лениво проходит, лениво накатывают волны на белый песок, даже редкие облачка лениво плывут по белёсо-голубому небу. Через некоторое время, когда ленивое солнце кое-как, будто через силу, вскарабкивается к зениту, с пляжа удивительно быстро пропадают отдыхающие, а в лавке заканчиваются покупатели, я устаю смотреть на резвящихся в воде парней и сам начинаю клевать носом, вспоминая недавние события.

* * *

Я укрылся тонким шерстяным одеялом, пока небольшой военный самолёт набирал высоту. В салоне вдруг стало очень шумно — «пассажиры» взошли на борт буквально перед взлётом. Несколько мужских и один женский голос беспрестанно о чём-то болтали, пока не переключились на меня. Я поднялся на борт почти час назад, когда только начало темнеть, и завалился спать спиной к салону на одной из боковых лавок. Вчера ночью не довелось поспать — мы гуляли с Майком по городу почти до утра, бухали и я сделал пару не очень хороших вещей — он понял, на что я способен... Мысли о том, как он это воспринял не давали мне покоя целый день, но в итоге я сдался усталости. Надо что-то с этим делать. Суперволк, который падает без сил, — звучит не очень хорошо. Надо бы заняться метаболизмом, научиться всегда держать себя в тонусе, а спать лишь тогда, когда самому захочется, а не тогда, когда мозг начинает отключаться. Пока борт осматривали механики, заправляли баки и тихо заносили разное снаряжение, я чувствовал их присутствие сквозь сон, но полностью не просыпался, мне было спокойно и уютно. Но идиллия закончилась. — Что за принцесса у нас тут изволит почивать? — раздался прокуренный мужской голос и я почувствовал толчок в спину. — Эй, ты кто? — Пожалуйста, можно потише, я хочу спать, — отмахнулся я, не до конца понимая, насколько глупо это звучит. Всё-таки я не в пассажирском самолёте, а в военном. Спросонок натянул одеяло и укрылся с головой. Раздался дружный гогот и в спину прилетел ещё один толчок, гораздо мощнее предыдущего. Ну это уже слишком! Я повернулся и сел на лавке, глядя заспанным взглядом на окружающих меня людей. Я уже знал, кто на борту, кроме пилотов, — четыре мужика, одна баба. Все тренированные, в камуфляже без опознавательных знаков, кто-то положил оружие у стены, кто-то пока держал при себе. Автоматы с глушителем, у бабы снайперская винтовка. Кто-то курил, кто-то пил пиво. Опытные безжалостные убийцы. Подходящая компания. Чёртов директор. Это его просьба: мне нужно присоединиться к одному из спецотрядов ФБР по борьбе с наркотиками. Тайная миссия на территории другого государства. Эти так называемые персонажи на борту были ничем не лучше тех, против кого они боролись. «Клин клином вышибают», — так он, кажется, сказал. Может быть, он и прав. Я был ничем не лучше их, но всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. К тому же у меня было своё собственное задание. — Какого хера ты толкаешься, ушлёпок? — злобно прорычал я. — Ого, а принцесса с гонором, ахаха! — заржал усатый мужик, который меня тронул. Причём два раза! Сигарета свисала с его рта, готовая в любой момент выпасть, но каким-то чудом продолжала держаться, прилипнув к влажной нижней губе. Внезапно в моей руке оказался пистолет, я резко приставил его к голове мужика. — Ещё раз распустишь руки — и ты труп! Он удивлённо отпрянул, садясь на противоположную лавку. Со всех сторон раздался хохот и жидкие аплодисменты. — Браво-браво, красавчик, так его! — крикнула единственная женщина латинской внешности, засунула два пальца в рот и громко свистнула. — Давно пора поставить на место этого грязного гринго. Но берегись теперь. К чему было её предупреждение? Она под стать мужчинам, совершенно некрасива: хищное морщинистое лицо, напоминающее птичье, и заткнутые под берет чёрные волосы. Ей лет тридцать, но выглядит на все пятьдесят. По крайней мере она такая же латиноамериканка, как я, поэтому я коротко улыбнулся ей и убрал пистолет. Внезапно парень, которому я только что угрожал, направил на меня автомат и нажал на спусковой крючок. Ну и дела! Идиот, мы же в самолёте! Никто не казался удивлённым, будто так и должно быть. Но оружие, конечно же, не выстрелило, потому что я успел его заблокировать. Мужик обескуражено посмотрел на автомат, затем на меня. — Я же его проверял! — с досадой проворчал он. — У вас так принято встречать новеньких? — спросил я, пока он пытался передёрнуть затвор и вновь пустить его в дело. — В нашей команде, — подал голос один из спецназовцев, — не принято направлять на кого-либо пушку, иначе смерть. — Так бы сразу и сказали, — кивнул я. — Прощу прощения. Больше никаких пушек. На этом ссору можно было бы и закончить, но мужик в третий раз попытался меня пристрелить. Какой упорный! Вскочив на ноги, я мгновенно оказался рядом с ним и нанёс такой удар в корпус, что он отлетел на несколько метров по салону, где скорчился от боли на полу. Все ошарашенно уставились на меня, затем к нему бросился один из напарников, чтобы помочь подняться. — Я же просил оставить меня в покое, — прорычал я и с этими словами вытащил из кармана бумагу, подписанную директором. — Меня зовут Даниэль Диас, рекомендую ознакомиться. Здесь наше задание и всё остальное. Женщина взяла листок и стала читать вслух. Остальные затихли, даже мужик, которого подняли с пола и усадили на лавку. По мере чтения её чёрные брови ползли вверх. — Здесь написано, что ты командуешь операцией… — сказала она, недоверчиво глядя на меня. — Такой сосунок??? Сквозь шум раздался удивлённый гомон. — Именно я. Если не хочешь сама мне отсосать, то заткнись, — злобно сказал я чуть громе, чем выли самолётные движки. — Слушаться беспрекословно, отморозки. А теперь я посплю пару часов, пока не прилетим в точку выброса. Кто меня разбудит, того я нахер скину с самолёта без парашюта! Под красноречивое молчание я лёг на свою лавку и повернулся к ним спиной. И это карательная команда ФБР?! Понимаю директора. Как щенков передавлю ублюдков… — Кто он такой? — спросил кто-то. Говорили так тихо, как только возможно. Будь я обычным человеком, ни за что не услышал бы. — А хрен знает... какой-то Диас. — Я не про это. Кто он вообще такой? Вопрос остался без ответа. — Это же совсем пацан, младше моего сына. Они там ё...лись что ли все?! — Какая разница? — холодно сказал женский голос. — Ни первый и не последний. — Видела силу его удара? — От пуль его ничто не спасёт. У меня зашевелились волосы на голове. Раздались понимающие смешки, которые мне очень не понравились. Операция в деревне, затерянной в джунглях Гватемалы, прошла блестяще. Под моим руководством отряд парашютистов глубокой ночью незаметно приземлился в окрестностях, вырезал целую банду наркоторговцев, а заодно по обыкновению попытался присвоить добычу и избавиться от свидетелей: мирных жителей и меня самого. Директор предупреждал, что с командой что-то не так: было много погибших гражданских и несколько подозрительных смертей новых членов группы, и оказался прав. С такими отморозками на службе у государства очень сложно сделать что-либо на официальном уровне, поэтому он решил привлечь меня. Грабежа и убийства я не мог им позволить, свернув шеи всем спецназовцам до единого и зарыв тела в землю на такую глубину, где их никто не обнаружит. Своё задание я выполнил безупречно, о чём и доложил ему утром. У него не было никаких оснований не доверять человеку со стороны.

* * *

Просыпаюсь от слишком громкого мужского смеха. Солнце ещё высоко, на пляже практически никого не осталось, кроме моих недавних клиентов. Жара им нипочём (но это до вечера, когда придёт осознание ультрафиолета всей поверхностью кожи). Парни ржут, пока самый борзый из них, приспустив шорты, мочится прямо на белоснежный песок, повернувшись в мою сторону. Картина, достойная кисти средневекового художника. Мой белоснежный песочек. Выстраданный, к которому я отношусь так же нежно, как к собственному дому. Ну что за свиньи эти туристы?! Хоть бы в воду зашёл. Мало того, что они купаются на частном пляже, так ещё и гадят. Беру совок с метлой, которые мы с Финном используем для уборки вокруг лавки, и иду к парням. Песок под ногами такой мягкий, будто пыль, но не вздымается неприятно в воздух, а сразу же оседает вокруг, тем более что нет ни малейшего дуновения ветра. Очень горячий, раскалённый, я чувствую его жар даже через подошву кроссовок. Но будь я босой, никакой жар мне не страшен, ибо невидимый и ничем непробиваемый барьер вплотную облегает моё тело. На песке образовалось грязно-серое пятно с большой воронкой посередине. Бросаю совок с метлой перед парнем, пока он неторопливо стряхивает последние капли. Вокруг валяется несколько пустых банок из-под пива, но это меньшее из зол. — Тебе чё надо? — спрашивает он заплетающимся языком, слегка покачиваясь. — Решил при…(рыгнул)…браться? Давай вперёд, хе-хе. — Сам за собой уберёшь, — строго говорю я. — Иначе я заставлю тебя сожрать это пятно. — Да ты совсем охренел?! — звереет он, пряча причиндалы под шорты. — Эй, что там? — спрашивает один из парней. — Чё ему надо? — Прикиньте, этот педик указывает, чё мне делать… Он делает шаг в мою сторону, протянув руку, пытаясь либо схватить, либо ударить. Его намерения так и остались тайной, потому что я сам резко хватаю его всей пятернёй за голову, наклоняю и прижимаю лицом в мокрое пятно. — Я же сказал, уберёшь или сожрёшь! Он корчится под моей железной рукой, не в силах выбраться и даже вдохнуть воздуха. — Эй, ты чего? — вскакивает один из парней и идёт к нам. — Отвали! Другой рукой я вытаскиваю пистолет из-за пояса и направляю на него. Это заставляет парня замереть на месте. Теперь все в ужасе смотрят на пушку. Полезная штука и не надо демонстрировать никакого телекинеза. Не ожидали от отдыха в Мексике такого вайба? — Может, кто-то из вас уберёт за ним? — спрашиваю я, кивая на совок и метлу, валяющиеся рядом. Парень подо мной корчится. Его ноги дрыгаются, а руки скребут песок, вздымая белоснежную пыль. — Отпусти его, чувак! — испуганно просит посеревший парень. — Ты чего, совсем что ли? — Ну?! Решайте, или я его придушу. И мне ничего не будет, потому что это мой пляж, а вы на частной территории. Парнишка, которому я понравился, поднимается на ноги. — Я уберу, только отпусти его, пожалуйста. Во, люблю вежливых клиентов! Я же с ними вежлив. Почему со мной нельзя так же? — Вот это другой разговор, — улыбаюсь я, разжимаю руку, но пистолет не убираю. Зассанец поднимает лицо, облепленное мокрым песком и делает несколько глубоких судорожных вдохов. Встаёт на колени, отплёвываясь, затем отползает от меня на карачках подальше в сторону моря. Белобрысый с опаской приближается и берёт в руки совок с метлой. — За дело, — говорю я. — Песок выбрось в море, банки можно туда. Показываю пистолетом на урну, стоящую рядом с лавкой. Пока он занят уборкой, остальные подбирают свои рюкзаки с одеждой и быстро уходят. На песке остаются его вещи и целая упаковка тёплого пива. Какая жалость, не допили! Парень боязливо подходит ко мне, протягивая инструменты. Он в одних плавательных шортах, тело пока ещё белое, но уже есть признаки будущего ожога. — Всё, — говорит он, уставившись куда-то себе под ноги. — Я пойду? Прячу пистолет. — Брось их. Его руки разжимается, он нетрезво переминается с ноги на ногу, ожидая моего разрешения. На его лице выступил пот, губы подрагивают, он слизывает капли розовым языком. Довольно длинным и с заострённом кончиком. — В рот возьмёшь? — Что?! — он поднимает на меня ошарашенный взгляд. — Его, — говорю я, приспуская шорты, и на свет появляется мой полувставший болт. Оттягиваю крайнюю плоть, оголяя сверкающую на солнце влажную сизую головку. — Ну, хочешь такой попробовать? Глаза парня расширяются. Он украдкой оглядывается по сторонам. — Прямо здесь? Хорошее начало — он не сказал «нет»! — Отойдём, — киваю я и иду в сторону виллы, но не внутрь, а в бок, где растут пальмы и кусты. Найдя тень, поворачиваюсь, мой член уже в полной боевой готовности. — Ого! — восклицает парень и оглядывается. — А нас никто не увидит? — Тебе не пофиг? Ты в другой стране. Пожелтевшие от зноя заросли вокруг растут очень густо, так что он присаживается передо мной на корточки и с готовностью тянется к моему члену. Глаза горят вожделением. Сейчас он попробует на вкус... — Стоп! — отступаю я, обламывая его. — Доступ надо заслужить. — А что мне надо делать? — удивлённо спрашивает он. Выставляю ногу в белом кроссовке чуть вперёд. — Встань на колени и облизывай. Ну и шокированный взгляд у парня! Крис в прошлом году буквально заставил меня проделывать с ним то же самое — он ждал таких действий. А этот чувак не готов ни к чему подобному, но его никто силком не держит... — Чё уставился? — злобно говорю я. — Делай, что тебе говорят или пшёл нахер! Мой смуглый член, трепещущий и покрытый венами, аппетитно торчит вверх, и сам я в его вкусе. Просто мечта! Неужели откажется? Переломив себя, парень встаёт на колени и касается кончиком языка моего кроссовка. — Вылизывай тщательно, — повторяю я. Он осторожно лижет, сморщив лицо. Явно ожидал не этого. Если дальше пойдёт хорошо, я его ещё не раз удивлю. Нос кроссовка начинает сверкать от слюны. — Значит, я стрёмный и не в твоём вкусе? — Прости, я совсем не это имел ввиду, — он поднимает лицо. — Ты очень красивый. Я просто не хотел, чтобы мои друзья... — Теперь другой почисти. Он облизывает другой. На его счастье моя обувь не грязная, лишь слегка запылилась. — Нравится, сучонок? — спрашиваю я. — Да, — тихо говорит он. — Не слышу, чё ты там вякнул? — Да! — с усилием произносит он. — Как тебе мои кроссовки? По вкусу тебе? — Да. Сомневаюсь, что ему нравится, но он понимает, чем провинился, а ещё ради того, чтобы отсосать мне, он готов многое перетерпеть. После того, как он вылизал второй кроссовок, я командую: — Теперь морду сюда. Он вновь тянется губами к моему паху, но я отвешиваю ему лёгкую пощёчину. — Не спеши. Плюю ему на лицо. От неожиданности он подаётся назад, подняв руку, чтобы смахнуть влагу, попавшую в глаз. — Не трогай! — рычу я. — Морду сюда, сказал! И пасть открой. Буду проверять твой вкус, и только попробуй сказать, что тебе не нравится. Плюю несколько раз, целясь в рот. Что-то попадает, что-то нет. Сделав шаг вперёд, размазываю членом слюну по его лицу, трусь о щёки. Он зажмуривает глаза от удовольствия и унижения. Мой член горячее, чем солнце Мексики, а нежная кожа на стволе мягче, чем белый песок под ногами! — Хороший пёсик, хаха! — смеюсь я. — Теперь можешь сосать! Дождался. Он нетерпеливо берёт в рот, но весь взять не может. Наклоняюсь и запускаю ладонь сзади под его влажные шорты. Какая упругая попка и волосатая дырочка! Парень не протестует, но я чувствую, как пугливо сжался его сфинктер под моими пальцами. — Вечером я тебя трахну, — уверенно говорю я, выпрямляясь. Он выпускает член изо рта. — Но… — запинается, — у меня ещё не было... ничего такого. — Приходи сюда в 10 часов. Если не придёшь, много потеряешь, хехе, — усмехаюсь я. — Не ссы, распечатаю, как положено: я знаю, как это правильно делать. Потом ещё долго будешь скучать. Он лишь согласно мычит, пытаясь налезть на меня горлом, одну руку запустил себе под шорты. Иногда я слегка бью его по лицу, когда он задевает меня зубами. — Зубы, сука! — рычу я. — Хорош кусаться! Вскоре мне надоедают его попытки, поэтому грубо беру его за волосы, он стонет от боли, и насаживаю практически до конца. Он вырывается и громко выблёвывает недавно выпитое пиво, забрызгав мне кроссовки. — Ну ты и свинья! — ору я, пнув его в плечо. — Загадил мне обувь! Давай чисти. Он наклоняется, выпятив задницу, и вновь припадает к моей обуви языком. — Больше ничего не ешь и не пей сегодня, — приказываю я. — И выспись. Буду развлекаться с тобой до утра. Он согласно мычит, продолжая усердно вылизывать кроссовки, пока я подрачиваю, стоя над ним. У меня давно звенят яйца — как же долго я не кончал со всеми этими переживаниями насчёт Криса и Шона! Бедный парень ещё не знает, что кроссовки это только цветочки... Но сейчас долго мучить его не собираюсь, поэтому хватаю за волосы и обильно заливаю покрасневшую мордашку, не стесняясь собственных стонов. Выглядит так, будто он упал в тарелку с йогуртом. Собираю пальцами сперму и, поборов некоторое сопротивление, разжимаю ему рот. — Слизывай всё, сучка. Очищаю ему лицо, он уже сам услужливо высовывает язык. Люблю послушных. — Вкусно тебе, псина? — Да. — А говорил, что я не в твоём вкусе... Может, тебя прямо сейчас отодрать? — задумчиво спрашиваю я. Замерев, он с некоторым трудом разлепляет веки. Довольно ощутимо хлопаю ладонью по его лицу, собирая остатки влаги, затем снова наклоняюсь к заднице. Он не успевает сжаться — мой палец быстро проникает внутрь и задерживается там. — Ах! — вырывается у него. — Нравится? — спрашиваю я, нависая над ним и почти рыча. — Да... — произносит он, неосознанно дёрнувшись в сторону моего пальца. — Хочешь больше и глубже? — Хочу! — выдыхает он. Вытащив палец, разглядываю. Парень тоже смотрит с испугом, предполагая самое худшее, тем более я давал ему множество возможностей отказаться... Зажмуривается, с готовностью приоткрывая рот. — Фу, ну и поросёнок же ты! — с отвращением говорю я, тщательно вытирая ладонь о его белые волосы. — В следующий раз я не буду настолько добр... Ну-ка хрюкни. Он непонимающе смотрит на меня. Несильно пинаю его ногой в бок. — Похрюкай, сказал! — Хрю-хрю... — выдавливает он. — Молодец, поросёнок! Но с тобой ещё работать и работать. Подготовишь жопу и придёшь вечером на это место. Понял? Он кивает. Довольно ощутимо пинаю его. Мой удар заставляет парня вскрикнуть от боли. — На мои вопросы отвечать вслух! — рычу я. — Понял, — сглотнув, произносит он. — И учти, я знаю, где ты остановился, — угрожающе говорю я, назвав номер в отеле. — Теперь можешь искупаться на пляже, я разрешаю. Он пытается подняться на ноги, но я, уперев ногу в его плечо, заставляю парня вновь опуститься на колени. — Доползёшь так, тут всего сто футов. Напоследок получив увесистого пендаля по заднице, ему ничего не остаётся, как ползти до воды по раскалённому песку. Но я не настолько жесток, поэтому жара он почти не чувствует — я укрыл его временным барьером, иначе это была бы настоящая пытка, которую он не заслуживает. А ещё он не в курсе того, что я успел избавить его белое стройное тело от мучительного солнечного ожога. Ему очень повезло, в отличие от друзей — сегодня вечером и весь завтрашний день они хорошенько помучаются. Но до вечера ещё далеко. Пока не спала жара, надо успеть проведать Хлойку, а дальше предстоит скучная работа. И забытое на пляже пиво надо поставить обратно в холодильник.

* * *

После сиесты сижу в лавке под большим зонтом, солнце клонится к горизонту. Пляжи полны туристами, слышится шум волн, накатывающих на берег, людской гомон и громкие детские визги, только на белоснежном песке перед нашей виллой никого нет. По морю гоняют гидроциклы, моторные лодки катают отдыхающих на бананах, вдали покачиваются яхты. Торговля тоже идёт неплохо: купили несколько статуэток Финна, разобрали почти всё оставшееся пиво, не говоря уже про мороженное и лимонад. Звонили ребята, интересовались, как дела. Пытались поделиться своими впечатлениями, но на болтовню нет времени, подробности расскажут потом. Я усердно работаю, заодно предвкушаю сегодняшний вечер. «Да, мэм! Пожалуйста, сэр!» — неустанно повторяю я, общаясь с покупателями. Как же хочется трахаться! Сперва я был уверен, что парень придёт, но с каждым часом нарастали сомнения… А вдруг нет? Хотя с чего бы ему не приходить? После моих угроз и того, что я с ним проделал... А если у него ещё не было анального секса, то кто, если не я, лучше всех поможет ему с этой проблемой! Надо быть полным идиотом, чтобы отказаться. Меня вдруг наполняет чувство гордости, будто я уже подарил ему самую лучшую в жизни ночь. «Как это низко, сэр!» — внезапно вспоминаю любимую фразу Майка. Эй-эй, жми на тормоз, чувак! — говорю я сам себе. — Всё ещё впереди! Уже почти шесть часов вечера, небо на западе окрасилось оранжевым, море стало золотым, когда я замечаю, как по пляжу идёт старушка. Одета скромно, не по-пляжному, на голове традиционный платок, завязанный сзади на узел. Явно местная, но я её не знаю — может, из другого посёлка? Она периодически останавливается и что-то спрашивает у отдыхающих, показывая на какой-то предмет в своей руке, но те лишь отрицательно мотают головой или пожимают плечами. Наконец, она доходит до лавки, внимательно всматриваясь в меня прищуренными глазами. — Молодой человек, — говорит она по-испански. Неудивительно, что от туристов нет толку, — вы меня понимаете? — Понимаю, сеньора, — отвечаю я так же по-испански. — Чем могу помочь? — Вы видели эту девочку? — спрашивает она, протягивая мне фотографию. Беру фотку, вглядываюсь. Улыбчивая девчушка лет 11-12 в школьной форме. С ней рядом кто-то ещё, но фотография старательно вырезана ножницами, чтобы осталась только худенькая фигурка. — Нет, сеньора, не видел, — грустно отвечаю я, возвращая ей фото. — Если бы она покупала у меня что-то, я бы запомнил. — Как жаль, — вздыхает она, щурясь от солнца. — А там дальше есть люди? Показывают в сторону нашего пустого пляжа. — Нет, это последняя лавка. Дальше только крутой берег и путь к маяку. Может, кто-то и купается среди камней... — Всё бесполезно… — произносит она дрожащими губами и закрывает руками лицо, держа в пальцах фотографию. — Мы никогда её не найдём… Господи, чем мы такое заслужили? — Ну что вы, сеньора! — вскакиваю с места я. — Присаживайтесь, расскажите мне, что случилось. Беру её под руку и усаживаю на пластиковый стул, сам сажусь на другой. Хорошо, что у нас их три. Когда работает Финн, мы с Шоном иногда приходим к нему потусоваться и повтыкать на туристов. Или парни заглядывают ко мне. Не на песке же сидеть. — Да что рассказывать-то? Пропала внучка, — говорит старушка, утирая слёзы. — Уже дней пять, как нету. Родители заявили в полицию, а что толку, вот я и решила сама искать. — А спрашивали тех, кто с ней общался? В школе? У друзей? — Там я всех обошла и полиция тоже. Мы в другом посёлке живём, не тут. Я и в своём спрашивала, и в соседних, даже вот сюда приехала. Не только у нас, у многих дети пропали в последнее время... Она называет свой посёлок. Далековато от нас. — Мне ещё сказали, что здесь живёт какой-то колдун, который всё может, вот его тоже ищу, хоть и не по-христиански это, прости меня, Господи! До чего я дошла… — Она достаёт из-под платья старый медный крестик на цепочке. — Говорят, лучше поискать на пляже. Да где уж тут колдуна-то найти? Она горько усмехается, целуя крест. — Да уж, колдунов тут отродясь не было, — осторожно отвечаю я. Эти чёртовы слухи! Жители Пуэрто-Лобоса точно знали, кого можно обозвать колдуном, и могли бы рассказать ей про паренька с белыми волосами. Явно боялись дать моё точное описание, поэтому отправили старуху бродить по пляжу наугад. — А куда ходила ваша внучка, кроме школы? Может, какие-то кружки? — Да нет, — отмахивается она. — Никуда не ходила. Только по магазинам, там я всех знаю, всех обошла. — У родственников спрашивали? В больницах искали? — Первое, что я сделала. Никто ничего не знает. Да её все родственники любят, никто вреда не причинит. Как такую малютку можно обидеть?! — Хм, — хмыкаю я. — Значить, больше никуда не ходила? Старушка не отвечает, только мотает головой и, зажмурив мокрые глаза, с силой прижимает к губам крест. — А в храм? — вдруг осеняет меня. — Ну как же?! — почти возмущённо восклицает она. — Все мы ходим, я почти каждый день, а она с родителями раз в неделю. — Она могла пойти туда в одиночку? — продолжаю допытываться я. — Кто ж её знает? — старушка пожимает плечами. — Я только рада была бы, что внучка ближе к Богу становится. — Вы там спрашивали, сеньора? У других прихожан, у священника? — Спрашивала, никто не видел, — вздыхает она и убеждённо дополняет: — В доме Божьем никакого зла быть не может! Но у меня совсем другая информация на этот счёт благодаря тому, что я хорошо знаю про картели, торговлю людьми и прочие преступления. В каком месте человек может многое о себе рассказать? Где он практически беззащитен? Либо в полиции, либо в больнице, либо в церкви. — Окей-окей, — говорю я по-английски, но тут же поправляюсь: — Сеньора, знаете адрес храма, куда ходила ваша внучка? Глядя на меня с недоверием, она всё-таки даёт адрес. — Не желаете чего-нибудь? — спрашиваю я. — Для вас бесплатно. — Можно мне воды, молодой человек? — Конечно. Вот, пожалуйста. Даю ей полулитровую пластиковую бутылку холодной минералки. Её морщинистое горло подёргивается, пока она пьёт. — Так это ты brujo? — вдруг спрашивает она, утирая губы рукавом, не сводя с меня внимательного взгляда, как в тот раз, когда она только пришла. — Почему вы так решили? — усмехаюсь я. — Мне только семнадцать, а все колдуны старенькие, в смешных шапочках, с волшебными палочками. — Слышала я, какие вы бываете, сеньор, — почтительно говорит она. — Я уже долго живу на этом свете. И вон твои татуировки, ни у кого таких нет. — В общем, так, мэм… эээ… сеньора, езжайте домой, — советую я. — Ничего не обещаю, сами понимаете, но постараюсь сделать всё, что в моих силах. — Если найдёшь мою внучку и вернёшь домой живую и здоровую, отрекусь от Христа, — решительно говорит она, звякнув цепочкой с крестом в резко сжатом кулаке. — Ради неё пойду на всё! — Ну... кхм-кхм... — я даже закашлялся от такого неожиданного предложения. — Этого совершенно не требуется, сеньора, побойтесь Бога! Может быть, это Он привёл вас ко мне. Оставьте мне фотографию и идите с миром. Молитесь за внучку и за себя.

* * *

Вечерняя месса подходит к концу, когда я оказываюсь перед небольшим деревянным храмом, находящимся на каменистом возвышении у берега моря. Пришлось покинуть лавку пораньше, но я не стал её закрывать полностью, выставив ёмкость для денег. Каждый мог взять то, что ему нужно, положить деньги и даже забрать сдачу. Собственно говоря, лавка вполне могла работать на самообслуживании, но иногда заглядывали нечистые на руку персонажи, причём только среди приезжих, поэтому под стеклом я поместил заметное объявление: «Не воруй! Спроси местных о последствиях!», под которым красовался череп с костями. Камер видеонаблюдения не было, но это в любом случае не помешает мне отыскать воришку. Народ начинает покидать храм, когда темнеет. После того, как вышли почти все, я захожу внутрь. Кроме привычных спортивных штанов, на мне лонгслив, скрывающий татуировки. Если мне не изменяет память, шорты и футболка — не слишким подходящая одежда для таких мест. Пахнет ладаном и спёртым запахом толпы. Не помешает проветрить. Незаметно сажусь в дальнем углу. Несколько человек ещё осталось, они треплются со священником о своей жизни, просят мудрого совета. Он взрослый степенный мужчина, чуть тронутый сединой, в чёрной рясе, очках и с небольшой аккуратной бородкой. Всё делает неторопливо, с достоинством, разговаривает так же. Имеет приятный баритон и интонации нашего школьного психолога. Ну что же — чтобы быть настоящим священником, не помешает быть хорошим психологом. Два человека ещё остаются на исповедь. Они по очереди заходят в специальную закрытую кабинку с ширмой, конфессионал, где о чём-то негромко беседуют с преподобным. Я могу услышать разговор, если применю свои способности, но к чему? Пусть чужая тайна остаётся тайной. Мне приходится ждать почти полчаса. Прохожу мимо скамеек и сажусь в первом ряду, напротив пышно украшенного алтаря в окружении зажжённых свечей. Разглядываю его, большой крест и распятого Христа на нём. — Ну вот я снова пришёл к тебе, Господи, — шепчу я. — Помнишь Неваду? Конечно, помнишь: все храмы — Твои дома, именно так говорила Лисбет. Но её храм был особенным. Когда-то меня называли ангелом, я развлекал прихожан, показывал им чудеса, собирал деньги для неё. Надеюсь, она до сих пор горит в Аду, а, Господь? Горит и орёт от боли, не замолкая, прямо как Ты любишь... Усмехаюсь про себя: а ведь с тех пор я ни разу не посещал церковь. У меня сложные отношения с Богом. Никогда не был религиозным, но и атеистом меня не назвать, особенно в последнее время. Вопросы веры, смысла жизни и места человека в ней занимают меня во много крат больше, чем обычных людей. Откуда пришли мои способности? Они появились просто так или даны мне для какой-то определённой цели? И так же, как и все, я не могу найти ясных ответов. Но всё-таки очень редко, как в данный момент, я чувствую некое единение с Богом. Может быть, как и все, кто приходит в храм помолиться... — Какие-то редкие у нас Тобой встречи, — вздыхаю я, — особенного для ангела. Ты уж прости меня за то, что я собираюсь сделать. Было почти девять часов вечера, а мне надо успеть всё до десяти — сегодня намечается свидание! Не хочется заставлять ждать симпатичного парня с пляжа. Последний посетитель ушёл и я захожу в исповедальню, заперев за собой дверцу. Сажусь на мягкий стул. Здесь почти темно, лишь на стороне священника, через деревянную ширму, выложенную решёткой, проникает немного света от тусклой электрической лампочки. При желании я могу разглядеть его сосредоточенное лицо, а он моё не может. — Добрый вечер, падре, — говорю я по-испански. — Здравствуй. Расскажи о себе. — Ну, меня зовут Даниэль, мне пятнадцать лет, — я специально занизил свой возраст, хотя, если не знать точно, мне вполне можно дать и столько, — я живу в соседнем посёлке, но у нас там нет храма. — Что же тебя привело сюда, Даниэль, в нашу скромную обитель? — Я мучаюсь, падре, очень страдаю, — жалобно говорю я самым высоким голоском, на который только способен, — в голову лезут всякие грязные мысли. — Какие же мысли тебя мучают, мой мальчик? — заинтересованно спрашивает священник. — Ой, падре, даже не знаю, как и сказать… — всхлипываю я. — Они такие грязные, что я стесняюсь. Тем более говорить о таком в храме… — Не стесняйся, говори, как есть, — я чувствую, как постепенно учащается его дыхание. — В исповедальне ты можешь рассказывать всё, что угодно. Это место специально создано Богом для таких вещей, поэтому оно такое тёмное. Не бойся, сын мой. Начни с самого начала. — Ну… Когда мне было мало лет, я стал трогать себя… Что интересно, я практически не вру. Священник даже передвинул голову ближе к ширме. — Какие места ты трогал? Не бойся, говори, как есть. — Свою письку! — выпаливаю я и замолкаю на несколько секунд, будто в шоке от своей откровенности. — Ой, простите... — Ничего, Даниэль, это нормально для детей. А о каких грязных мыслях идёт речь? — Сперва это было просто приятно, а потом мне купили смартфон и я… — Продолжай, не останавливайся. Слышу его возбуждённое дыхание. — Я стал трогать себя и смотреть разные неподобающие ролики в интернете. — А родители ничего не знают? — спрашивает он. — Нет, им на меня плевать. И я не решился бы им рассказать. — Понятно, прости их, Господи, — он крестится. — Опиши мне, какие ролики ты смотрел? — Там дядя делает с тётей разные вещи. — Не совсем понимаю, что ты имеешь ввиду… — Ну… трахает, лижет между ног и она ему. У меня много таких роликов. — А о чём думаешь ты в такие моменты? — он почти перестал скрывать своё возбуждение. Даже член начал напрягаться под рясой. — Я представляю, как я сам всё это проделываю с ней. Тоже так хочу. Потом, когда кончаю, мне так стыдно, падре, что просто сил нет. — Такие ролики, тебе, конечно, смотреть не положено, — выдыхает священник. — Но в них ничего нет особо плохого, просто они для взрослых. Когда ты подрастёшь… — Вы не понимаете, падре, — почти плачу я. — Мне всё время хочется секса, я хочу трахать одноклассниц и даже одноклассников! С этого момента я начинаю привирать. Никогда никого не хотел трахать в школе. Ну, может быть, одну учительницу и парочку девчонок... — Даже одноклассников?! — удивляется он. — Да, теперь вам ясно? — истерично вскрикиваю я со слезами в голосе. — Когда мы моемся в душе после физкультуры, они меня дразнят, говорят, что у меня слишком большой. А мне всё время хочется сунуть его кому-нибудь в рот. — Насколько большой? — требовательно спрашивает он. — Ну, в двух кулаках не помещается. Можно с этим что-то сделать, падре? Я могу показать, если хотите, только помогите мне. — Конечно, мой мальчик, я помогу, — говорит он, с трудом скрывая похоть. — Запри входную дверь храма на засов и зайди ко мне. Ухмыляясь самой мерзкой своей ухмылкой, я делаю то, что он велит, и захожу в его часть исповедальни. Он сидит, опираясь на стену, ряса ниже пояса подозрительно топорщится. Встаю перед ним, свесив руки. Увидев меня, у него расширяются глаза, он даже привстаёт. — Какой же ты красивый, настоящий ангел Господень! — восклицает он. — Сколько тебе? Пятнадцать? Многовато, конечно... — О, у вас тоже это… стоит? — невинно спрашиваю я, будто не замечая его последнюю реплику. — Так бывает, мой мальчик, издержки служения, — вздыхает он, беря меня за руку. Его пальцы чуть влажные и какие-то липкие. Первое желание отдёрнуть ладонь, но я сдерживаюсь — терпение, Суперволк, терпение. — Мне сейчас приходиться бороться с тёмными силами, которые тебя атакуют, а это всегда нелегко. Запри за собой дверцу и показывай, что у тебя. И помни, это должно остаться между нами. — Конечно, падре. Если я не смогу довериться вам, то кому же мне верить... Спускаю штаны до колен. Мягкий член покачивается прямо перед его лицом. Даже невставший он выглядит внушительно — толстый, с закрытой головкой и бахромой свисающей крайней плоти. Но хитрого священника не проведёшь. — Это разве большой? — деланно усмехается он. — Ну… — смущаюсь я, — а как его поднять? Вы бы увидели, что я не вру. — Врать в исповедальне очень-очень плохо, — кивает он, — но давай я тебе помогу. Берёт мой член в руку и начинает подрачивать. — А разве так можно? — испуганно говорю я, слегка отпрянув. — Можно, мальчик мой, в исповедальне всё можно, я же говорил. — О... — я чуть не сказал по-английски своё любимое междометие, но вовремя спохватываюсь, — хорошо, падре. Он наклоняется вперёд и берёт в рот по самую мошонку. Мой член сегодня нарасхват! — Ох, падре, — вздыхаю я, — у меня опять грязные мысли в голове. — Какие же? — спрашивает он, отстраняясь. — Ты рассказывай, не стесняйся, пока я буду поднимать его. Мне же надо убедиться, что ты говоришь правду. — Конечно, — киваю я, глядя на его голову с маленькой чёрной шапочкой на макушке. Не помню, как называется, да это и неважно. Священник вряд ли возбудит меня — он отвратителен до омерзения. Но я начинаю думать о том, чем собираюсь заняться сегодня вечером. Представляю, как долго трахаю парня, и моё любимое — когда он уже не может контролировать мышцы своего очка и не в силах сомкнуть его, а я смотрю внутрь в его широкую бордовую глубину… Кажется, я говорил всё это вслух, потому что священник начинает постанывать, теребя выступающий на рясе бугорок. Мой член напрягается и встаёт во всю длину, но у святого отца очень глубокая глотка, он настолько умудрён жизнью, что умудряется задевать носом мой живот. — Уфф, да, у тебя большой, — наконец, говорит он, разваливаясь на кушетке и глубоко дыша. — Ты не врал, поэтому я помогу тебе, если будешь меня слушаться. — Что мне нужно делать, падре? — спрашиваю я, скромно потупив взор, но член не прячу. — Ох, какой же он… — произносит святой отец, некоторое время не спуская с моего паха похотливого взгляда. Но, кроме похоти появляется что-то ещё. Алчность. Наконец, он поднимает глаза к моему лицу. — Ну-ка, улыбнись, покажи зубки? Какие белые и ровные! Ничем не болеешь? Пьёшь, может, куришь с ребятами в подворотне? Нет? Молодец! Теперь покажи живот. Мотаю головой в ответ на его вопросы, послушно задирая лонгслив по грудь. Не хочу показывать ему татуировку отца — придётся объяснять, откуда она взялась. Он проводит пальцами по моей смуглой гладкой коже сверху вниз. — Милый послушный мальчик, ведёшь здоровый образ жизни, Господь таким благоволит. Теперь повернись. Поворачиваюсь к нему спиной. Пока он щупает меня сзади, чувствую себя каким-то животным, которого выставили на продажу, или рабом на невольничьем рынке. Ладони святого отца скользят по моей спине к ягодицам, гладят их, раздвигают, отчего я рефлекторно дёргаюсь. — Успокойся, сын мой, всё хорошо. Я проверяю, нет ли каких скрытых болезней. Ты же проходил медосмотр в школе? — Да, — правдиво отвечаю я. Врачи иногда осматривают школьников и даже в совсем интимных местах. — Ну вот, поэтому доверься мне. Просто я делаю медосмотр более обстоятельно, с Божьей помощью. С Божьей помощью?! Меня поражает его подлое лицемерие. Интересно, скольких детей он успел так же полапать, вешая им лапшу на уши? Внутри я буквально разрываюсь от самых разных желаний: заржать, убежать, убить... — Хорошо, падре, — смиренно говорю я, стараясь успокоиться. Он чувствует мою дрожь, но ошибочно принимает её за возбуждение. — У тебя просто божественное тело, — шепчет он. Его лицо совсем близко, горячее дыхание обжигает, но ему мешают очки. Одной рукой он сдёргивает их, убирая в сторону, затем дотрагивается до меня губами. Я с трудом заставляю себя стоять на месте, лишь начинаю дрожать сильнее. И это его окончательно распаляет. Святой отец покрывает поцелуями мою задницу, пускает в ход свой гадкий язык и не может остановиться, а я не могу его остановить, пока не получу информацию. Одно дело, когда меня ласкает человек, который мне нравится, и совсем другое, когда взрослый обманом проделывает такое с подростком. Большего унижения я в жизни не испытывал, хотя, что греха таить, на мне клейма негде ставить. А другие? Совсем маленькие, которые побывали здесь до меня? Страшно подумать, что пережили они... Не хватает Шона с его телепатией, он бы проник в голову этому чуваку, выяснив все подробности безо всяких вопросов. И мне не пришлось бы страдать. Но Шона привлекать не хочется — Суперволк должен уметь обходиться своими силами, даже в таких щекотливых ситуациях, поэтому я стоически терплю, пока священник не насытится и не устанет. Ещё был вариант выпытать всё, что мне нужно, раньше я так и делал, но в последнее время меня этот вариант не привлекает — сразу вспоминается разочарованный взгляд Майка, когда он увидел, как жёстко я поступил с одним чуваком, пока мы гуляли по Вашингтону. Эх, Майк, чёрт бы тебя побрал! Нет уж, пока обойдусь без насилия. — Ты просто чудо, — наконец, пастор оставляет меня в покое. — Полностью здоровый мальчик! — Как вы это узнали, падре? — спокойно спрашиваю я, пока внутри меня бушует яростная буря. Быстро натягиваю штаны, чтобы он не заметил отсутствие возбуждения, и поворачиваюсь к нему. Он облизывает свои влажные губы, устало навалившись на стенку. — По вкусу моей попки? — Да, именно так, — кивает он, не обратив внимания на скрытую иронию или списав её на мою наивность, и вдруг спрашивает: — Хочешь заработать много денег? — О, было бы неплохо! — радостно восклицаю я. Он готов сделать мне предложение, от которого невозможно отказаться. — Мне надо купить игру, потом ещё заплатить за… — Купишь-купишь, — отмахивается он. — Всё купишь: и игрушки, и конфеты, и всё, что душе угодно. Надевает очки, вытаскивает блокнот и ручку, что-то пишет на листе, вырывает его и протягивает мне. — Вот номер телефона. Позвони завтра и скажи, что ты от нашего храма. — Чуть подумав, он добавляет: — Ещё скажи, что тебе только четырнадцать. — А зачем, падре? — наивно спрашиваю я. — Эти люди... как бы тебе объяснить?.. — запинается священник, подбирая слова. — Они предпочитают работать с более молодыми... э-э-э... сотрудниками. Но тебя Бог одарил отменным здоровьем и великолепными данными. Я думаю, они оценят твой труд по-достоинству, заодно помогут направить грешные мысли в правильное русло. А я, со своей стороны, отпускаю тебе все прошлые и будущие грехи. Он поднимает руку, осеняя меня крестным знамением. Что же, я получил заветный номер, пора двигаться дальше. Вытаскиваю из кармана фотографию девочки и показываю священнику. — Знаешь её, падре? — О, откуда это у тебя?! — от неожиданного вопроса он хватается руками за сиденье. — Так знаешь? — Да, она часто приходила. — Она сейчас у тех, чей номер ты мне дал? — рычу я, уставившись на него своим коронным волчьим взглядом. Его начинает трясти, но на сей раз не от возбуждения, а от страха. На лбу выступает испарина. — Да, у них, — кивает он с фальшивой улыбкой и успокаивающе говорит: — Но не стоит волноваться, всё у неё будет хорошо. С ней такие же ребята, как ты, они её не обидят. — Если такие, как я, то сильно в этом сомневаюсь. — Кто ты такой? — испуганным голосом, но слишком запоздало вопрошает он. — Кто тебя подослал? Молча убираю фотографию. Теперь я выяснил всё, что хотел. — Так, говоришь, в исповедальне всё можно? — со злобной усмешкой спрашиваю я. — Нет, нет, постой, я совсем другое имел ввиду! — вскрикивает он, отпрянув в самый дальний угол. Но внутри слишком мало места. — Прости, Мики, — шепчу я. Хватаю голову пастора и с силой погружаю пальцы в глазницы. Он орёт от боли, вцепившись в мои руки своими, пытаясь вырваться. По моим рукам течёт кровь и что-то ещё из раздавленных глазных яблок. Деревянная будка сотрясается от ударов его ног, дверца слетает с петель и вываливается наружу, громко стукаясь о ряд кресел. — Ты заранее отпустил мне все грехи, падре, поэтому теперь я безгрешен! — сила моего голоса наполняет маленький храм, заставляя звенеть тёмные окна. — А тебе гореть в Аду и ныне, и присно, и во веки веков! — ...ана... эль... — тихо произносит священник последние в своей жизни слова. Пальцы погружаются глубже, пока с хрустом не проламывают тонкие внутренние кости и не достигают мозга. Священник, наконец, затихает и разваливается на сиденье, безжизненно раскинув руки. Я без труда беру его грузное тело и несу к алтарю. Бросаю сверху, как мешок с кукурузой, приминая утварь и букеты цветов. Поднимаю взгляд к кресту. — Господи, не держи зла на своего ангела, но это место — давно уже не Твой дом. Окровавленными руками беру лампадное масло, щедро поливаю труп и подношу пламя свечи. Когда покидаю не мной осквернённый храм, огонь только разгорается.