Внешняя гармония, внутренняя буря
13 марта 2021 г., 15:04
Долгий пеший поход изнурял. Где-то сбоку от Челябинска шёл недовольный и ворчащий на весь мир Владивосток.
— Да какого черта?! Я на это не подписывался! А предупреждать разучились, да? — жаловался он Хабаровску, своему лучшему другу, но получалось, что его слышала вся округа.
— Вот что бывает, когда людям не дают спокойно опохмелиться и отойти от вчерашнего вина.
«Сочи сейчас наверняка хихикает, находясь среди толпы»
— Вот и будет уроком. Мы выехали на природу, а не на пьянку, — Святогор Рюрикович поучительно улыбнулся, наблюдая за еле передвигающим ноги Владивостоком.
— Лучше полюбуйтесь, какая красота вокруг, — Тверь прикрыла глаза и глубоко вдохнула. — А воздух-то! Засели в своих городах задымлённых и не вылезаете оттуда.
— Эх, молодежь, — поддержал ее муж и крепко взял за руку. Мамка и папка всея Руси, ей-Богу.
— Да как будто вы сами такими не были! — выкрикнула Чита. Великий Новгород, шедший впереди, остановился и развернулся к девушке.
— Хорошо, Сэсэг, я не отрицаю, что был таким, но… В возрасте, чуть большим твоего, я со шведами бился!
— А я как будто все время на жопе ровно сидел… — девушка сложила руки на груди и чуть задрала голову, выражая гордость. Она могла встрять в спор с любым человеком, будь то даже сам Святогор Рюрикович, и не почувствовать при этом хоть каплю стыда. При любом удобном или не очень случае выражала своё мнение, и неважно, в какой формулировке.
«Лишь бы поругаться, что за характер», — Челябинск фыркнул.
— Всё, не портим друг другу настроение. Двигаем, — сказала Тверь, и все возобновили шаг. Святогор тут же тепло улыбнулся Чите, словно только что не произошло никакой перепалки. Эта доброта и отсутствие обидчивости были главными чертами Великого Новгорода, что окружающие очень любили, но при этом не пользовались данными качествами в корыстных целях.
К Сэсэг подошли братья. Старший, Иркутск, выражал только недовольство сестрой, ведь она опять повела себя неразумно. Чита же в очередной раз разочаровалась в том, что Дугар стал долбаным джентельменом, боявшимся как-либо нарушить свою репутацию. А если упадёт рейтинг его брата и сёстры, то закономерно, что и его тоже.
Чита постоянно действовала против правил и этикета, тем самым воздействуя все больше и больше на нервы брата. Он не справлялся с ее характером.
Улан-Удэ в этой ситуации предпочитал оставаться на стороне нейтралитета, ведь не хотел ни с кем ухудшать взаимоотношения. Тем более, когда Иркутск только-только начал тусоваться с сибирскими ребятами больше, чем с семьей, он взял в свои руки инициативу по воспитанию младшей, но увы и ах , ничего не удалось. (Нет, наверно, было бы «ах», если бы реально удалось что-то сделать, но пока что лишь «увы».)
Сколько же раз он говорил старшему, что нужно просто смириться с этим, ведь ее невозможно исправить. Если она такая упрямая и своенравная, то тут уже ничего нельзя поделать. Ну не заложены в ее характере женственность и скромность. Улан-Удэ смирился, а Иркутск все никак не может.
А Чите обидно, ведь она почти не видит Дугара, а в моменты их встреч он просто рычит на неё, как и сейчас.
— Что ты натворила? — его взгляд выражал мысль по типу «да Боже, за что мне всё это, я ведь ничего плохого не делал».
— Чертов интеллигент, сколько ещё тебе раз повторить, что я не девушка? Я натворил, — особенно выделила это слово, делая акцент на окончании, — необходимое. Всё. У тебя есть время, чтобы влепить свой коронный подзатыльник, как ты это любишь делать.
Иркутск будто перещёлкнуло. Предел терпения есть у всех, у Сэсэг он наступил именно сейчас. Парень сжал ладонь в кулак. Бить не собирался, ведь так нельзя поступать со своей младшей сестренкой, но Ринчин все равно на всякий случай схватил его за предплечье.
Дугар неожиданно для себя вспомнил давнишние времена, когда они были все маленькими. Дружно играли, ссорясь изредка, он учил брата и сестру кататься на лошадях, оберегал от всех бед. Веселый смех, озорные глазки. А сейчас? Сейчас они чрезвычайно далеки друг от друга.
Он мысленно оказался в тех годах, ознаменованных заботой двух братьев о совсем маленькой девочке, улыбавшейся всему миру и творившей шалости с малых лет.
Чита к тому времени уже пошла дальше, а он так и остался вместе с Улан-Удэ стоять по середине пешей тропы.
— Сэсэг, подожди.
Сестра развернулась и посмотрела на него. Глаза были наполнены печалью. Дугар быстро нагнал ее и крепко прижал к себе. Чита ничего не думала в тот момент, она пребывала в шоке, и неожиданно крохотная слеза скатывалась по ее щеке.
— Всё. Прекрати, пожалуйста, ссориться со всеми подряд. Ты поступаешь неразумно. Все приехали отдохнуть, а ты скандалы устраиваешь. Малень… кий, — он быстро опомнился и исправился, говоря шёпотом, — чертёнок.
Читу вернуло в детство, когда братец всегда называл ее так. Это было ее семейным прозвищем. Ещё одна слезинка, вторая; и вот на свитере Иркутска остались следы от соленых капель.
Как бы сильно ты не храбрился и не строил из себя непобедимого, все равно есть то, что гложет тебя, сидит внутри и не даёт спокойно жить. В случае Сэсэг это обида на брата. Она пыталась делать вид, что все эти годы чувство не мешало ей, да и в принципе не показывала его влияния на неё.
Людям нужно разговаривать друг с другом. Злиться, но при этом молчать и ничего не предпринимать, принимая происходящее как неподвластное изменениям, — самое ужасное, что можно делать.
В это время вся толпа ушла на довольно большое расстояние, только Улан-Удэ остался стоять в стороне. Окружающий их пейзаж был чрезвычайно тих и спокоен, из-за чего сильно контрастировал с душевным состоянием ребят. Особенно тяжело ощущалась тяжесть того, что щемило сердце слишком долгое время, но еще больше чувствовалась постепенно появляющаяся легкость и свобода.
***
Высота, на которую поднялись, поражала, но ещё больше шокировала красота, которую туристы видели вокруг себя и пытались запечатлеть в своей памяти навсегда. Уже точно прошло больше часа, и все это время компания бодро шагала (окей, может быть, не очень бодро, но все-таки шагала). Путь лежал лишь вверх; Челябинску, до занимавшегося спортом только лишь в школе, и-то постоянно халтуря, было очень тяжело. При этом вспомним, как он провёл последние несколько месяцев и какой вред нанёс своему организму. Через какое-то время ему стало совсем плохо: нескончаемая одышка, перед глазами начали летать мушки, взгляд терялся и больше не замечал прекрасного вокруг. Вскоре в ушах начало звенеть, и на последнем издыхании он заметил недалеко идущего Костю, схватился за него, шепча «помоги». Знал, что может в полной степени положиться лишь на него. Екатеринбург быстро подхватил друга под руку и повёл куда-то подальше от остальных, аккуратно усадил на мягкую траву. Достал на всякий случай из своего рюкзака бутылку с водой и сказал: — Дыши глубоко. Слышишь? — Я не могу, — Юра указал на руки, которые ужасно тряслись и совершенно не слушались его. Послышался глубокий и в то же время боязливый вздох в ответ. Следующие несколько минут проходили как в тумане: Татищев находился в полной прострации, не ощущая прикосновения и тормошения. Очнулся он, лежа головой на чужих ногах. Почувствовал на своём лице капли воды и обеспокоенный, ужасно напуганный взгляд Уралова. — Ты чего? — спросил Костя. — Не знаю, — отвечал другой, все ещё не отошедший от только что случившейся потери сознания. — Надеюсь, я… не сильно напугал? — Ты прикалываешься? — усмехнулся Костя. Лишь сейчас заметил руку парня, лежащую на его голове, опять, прям как ночью. Другая находилась на груди. И снова те же приятные ощущения нужности и заботы. — Конечно напугал. Челябинск резко попытался встать, но его попытка была ненавязчиво пресечена. Юра понял, что сопротивляться бесполезно, да и у него не было больше особого желания и сил делать это. — Блять. Прости меня, — выдал он, растерянно нахмурив брови. — Ты дурачок? — Мягко сказано. И оба улыбнулись. — Сейчас все нормально? — Сейчас да. — Тогда пошли, — быстро прервал идиллию Екатеринбург.
