Любовь во время зомби-апокалипсиса

      Первая неделя на флоте Джинни Уизли прошла продуктивно.       Она позволила себе провести только три часа наедине с Гарри в каюте, прежде чем броситься работать. Удивительно, но Гарри почти не возникал по этому поводу. Секса тоже не было, несмотря на то, что Джинни была такой же страстной, как и всегда. Радость от воссоединения с любимым была такой острой, что ранила.       Это ликование быстро превратилось в ненасытную потребность обладать им любым доступным ей способом. Но, увы, этого не произошло. Вместо секса они обнимались и разговаривали. Словом, никакого фейерверка. О, с ним случились те ужасные вещи, которые она себе представляла… она испытывала гнев и негодование, потому что он снова сделал всё, чёрт возьми, что хотел, не посоветовавшись с ней.       Это была их вечная проблема.       Гарри был героем, а Джинни наградили ролью незадачливой любовницы без реального участия, здравого смысла и собственного мнения. Этому послужило то, что она динамила его не менее четырёх раз, включая одно непринятое предложение руки и сердца.       Но теперь всё было иначе — ставки были чертовски высоки, их личные проблемы казались незначительными по сравнению с ними. Джинни задалась вопросом, каково это быть Гермионой, которая содержала в себе двух с половиной Гарри с точки зрения личной ответственности.       Гарри держал её близко и крепко. Он был истощён физически и морально после того, как рассказал ей о последних событиях. Джинни была сильной, но не железной. К тому времени, как он закончил рассказ об ужасах флота до его освобождения, о Падме и Блейзе, и о том, что Гермионе пришлось пережить из-за Александра Амарова, она использовала большую часть коробки с салфетками.       — Где его держат? — Спросила Джинни обманчиво нейтральным тоном. Её разум представлял собой чёрный ворох ножей, битого стекла и других острых предметов.       Гарри хитро посмотрел на неё.       — Почему ты хочешь знать?       — Просто любопытно.       Он лишь фыркнул. Гарри видел её насквозь.       — Ты говоришь так же убедительно, как и агент Ричардс, когда он задал такой же вопрос.       — Ковбой идёт на поправку?       — Думаю, да. Он снова зовёт меня малышом.       — Значит, почти в норме, — заключила Джинни.       Гарри схватил её за подбородок, чтобы она посмотрела на него.       — Оставь Амарова в покое. Если бы нам позволили причинить ему вред, он уже был бы мертв от моих рук. Если, конечно, Ричардс не доберётся до него первым. Малфой уже сделал попытку. Беликов говорит, что нам нужен Амаров. Предстоит ещё много работы над лекарством.       Да, Джинни слышала, как Беликов консультировался с Валленом и профессором Йошидой ранее. Работа в лаборатории продвигалась не очень хорошо. По словам Беликова, они зашли в тупик. Амаров не был идеальным подопытным, в отличие от Рона, когда они работали на Гриммо. Было сложно просто сохранить Амарову жизнь.       Несмотря на сходство в их затруднительном положении, никто не говорил о роли Рона на Гриммо. Джинни давно успокоила себя тем, что Рон хотел бы помочь. Это что-то значило. Слово «использовали» было бы оскорблением для её храброго брата. Он бы сам настоял на том, чтобы внести свой вклад в создание лекарства. Абсолютно все хотели, чтобы их смерть действительно что-то значила, когда столько миллионов уже умерли напрасно.       Думать о брате всё ещё было мучительно — и физически, и духовно. Ситуация в мире беспокоила её, поэтому моменты покоя были худшими. Когда она была занята, горе не могло выследить и настигнуть. Гермиона сказала ей об этом, когда Джинни призналась в своей неспособности справиться с тем фактом, что Рон неизлечимо болен. Иногда Джинни недолюбливала Гермиону за её практический стоицизм. Гарри ощущал то же самое. Не то чтобы Гермиона не чувствовала. Она чувствовала, и очень глубоко. Дело в том, что она заставляла остальных выглядеть потакающими своим желаниям ублюдками, когда ей удалось поместить свои чувства в отсеки, чтобы разобраться с ними позже.       К счастью, работы было более, чем достаточно. Джинни видела напряжение на лице Драко Малфоя, когда он чуть не потерял сознание. Они с Малфоем не разговаривали ни разу с тех пор, как она присоединилась к флоту, и это вполне устраивало Джинни. Ей не нравился Малфой. Никогда не нравился, и точно не понравится. Однако всё, что происходило между Драко и Гермионой (даже Гарри не мог объяснить это), было серьёзным. Серьёзно-плохим или серьёзно-хорошим? Джинни понятия не имела, а у Гарри ужасно выходило размышлять о романтических отношениях. Всё, что она знала — Драко и Гермиона пересекли какую-то черту. Возникало ощущение, что взрыв давно назрел, но его отложили, потому что лекарство было в приоритете. Как это похоже на Гермиону, недовольно размышляла Джинни. Она подумала — знают ли они, что сдерживают ураган.       Гермиона металась между своими обязанностями в лаборатории и уходом за маленьким травмированным ребёнком. Обе работы требовали невероятно много внимания и преданности делу, от чего Джинни вздрогнула. Она и Гермиона не задумывались о детях. Это было нелепо, пока они сражались с Волдемортом. Теперь это казалось ещё смешнее. Джинни мало что знала о детях. Возможно, это как-то связано с тем, что она была самой младшей в семье. Никаких подгузников, которые нужно было бы сменить, никаких младших братьев и сестёр, за которыми следовало бы наблюдать, пока её мать разбирается со стиркой. Гермиона, вероятно, тоже имела скудный опыт. Тем не менее, она была хороша во многих вещах, но Джинни чувствовала, что её подруга не понимает, как обращаться с Генри. Что было довольно иронично — ведь, по общему мнению, Генри Забини был самым покладистым ребёнком в мире.       Джинни увидела отчаяние на лицах Кейт Макаллистер, профессора Йошиды, Феликса Валлена и Беликова. В который раз она обрадовалась, что не была чёртовым гением и на неё не возлагалась обязанность творить чудеса в пробирках. Слухи о провале в изобретении лекарства быстро распространялись. Многие считали, что флот должен снять якорь и как можно быстрее отплыть от надвигающихся радиоактивных осадков. Другие считали, что с американцами нужно как-то связаться и поговорить. Некоторые действительно хотели, чтобы бомбы упали. Большинство из них были магами, не жившими в Великобритании, они не питали того же врождённого ужаса и страха перед ядерной войной, как маглы.       На прошлой неделе было освобождено два меньших судна, их магловских жителей переселили на другие корабли, чтобы обеспечить жильём всех беженцев острова Тарансей, в основном магических. Джинни понимала — это было трудное время для всех. Доверие было ценным товаром. И хотя флот уже привык к Гарри и его палочке, но сотни волшебников и ведьм, способные колдовать — совсем другое дело. Профессор Беликов был старшим государственным деятелем флота и пользовался большим уважением, но его присутствие требовалось в лаборатории. Поэтому он поручил Гарри, огромному бывшему охраннику, который представился Анатолием, и Марине, капитану корабля с суровым лицом, задачу по расселению беженцев. Убедившись, что её семья поселилась, Джинни помогала, чем могла — будь то транспортировка припасов между кораблями или моральная поддержка. Выручало то, что она была женщиной, не представлявшей угрозы и не склонной вытягивать палочку, будто ожидая нападения орды бешеных маглов.       Этого нельзя было сказать обо всех волшебных беженцах.       — Мистер Барнс, либо вы сами спрячете свою палочку, либо я сделаю это за вас. И вам не понравится то, куда я её спрячу, — сказала Джинни сквозь стиснутые зубы. Несколько детей-маглов и их встревоженная мать были в пределах слышимости.       Человек, к которому она обратилась, сжимал дорожную сумку с уменьшенными вещами, словно ожидая конфискации в любой момент.       — Что, если они…       — Что, если мы оставим вас на Тарансее? — Возразила она с очевидным нетерпением. — Вам это больше по душе?       Он сглотнул.       — Нет.       — Тогда перестаньте использовать палочку, чтобы акцентировать свои слова.       Барнс убрал палочку, всё ещё неуверенно глядя на неё. Неопределённость — это нормально, Джинни справится с этим. Другое дело неповиновение.       Некоторым молодым волшебникам не нравилось, что маглы говорили им, что надо делать. Происходили мелкие потасовки. Ничего особенного, лишь несколько случаев: «О, ты собираешься заставить меня?», с последующим толчком и закатыванием рукавов рубашки. Невилл и дюжина других более уравновешенных волшебников вызвались остаться на суднах с беженцами, чтобы поддерживать закон и порядок.       Какими бы привередливыми не были новые жители, они были покорены впечатляющими масштабами и зрелищностью флота. Джинни напомнила себе, что многие волшебники никогда не бывали в открытом океане, не говоря уже о таких современных магловских технологиях и удобствах. Потребуется время, чтобы привыкнуть ко всему, и друг к другу.       Как всегда, именно женщины обеспечивали ненавязчивую атмосферу стабильности и спокойствия. Джинни видела их первоначальные выпученные глаза, но они довольно эффективно приспосабливались к новым условиям жизни. Были организованы спальные места. Дети были помыты и накормлены вечером. Еда была приготовлена. Какими бы женщины ни были недовольными, но они помогали мужчинам: делали и приносили то, что их просили. К концу первой недели дети хихикали и играли в игры в коридорах, подростки заигрывали друг с другом, бабушки и дедушки укладывали сытых внуков в чистые постели. Никого не украли и не подожгли (какой-то идиот распространял истории о Салемских ведьмах). Никто не должен был платить за проживание и еду. Никто не пострадал и никому не причинили вреда.       И всем разрешили оставить палочки при себе.       Джинни прекрасно понимала, как это, должно быть, взволновало маглов. Такое доверие для магической части флота было свидетельством положительного влияния и лидерства Беликова. Ни в коем случае нельзя было злоупотреблять этим доверием — достаточно трагедий и насилия.       Был закат. Малфой должен был покинуть свою каюту, чтобы начать ночную смену в лаборатории. Настало время выполнить особое поручение. Джинни остановилась возле двери, где жили её родители и Джордж. Когда небольшой свёрток был передан, Джинни и Молли обменялись грустными взглядами, но они согласились — это лучшее применение палочки Рона.       Джинни передала её Гермионе.

***

      Генри заснул ближе к вечеру, уставший от волнения, вызванного новыми жителями флота. Сейчас там находилось чуть меньше тысячи детей. Дружба зарождалась во время игр. Никто не приспосабливается так легко и быстро, как дети, подумала Гермиона, глядя на спящего Генри. Безусловно, они были чудом.       Заполненные и укомплектованные корабли Тарансея, как теперь их называла остальная часть флота, составляли основную часть флотилии. Все понемногу приспосабливались к новым условиям, где количество магов и маглов было почти равным. Сначала было несколько конфликтов, но всё разрешилось с поразительным терпением.       Гермиона разложила перед собой на кровати папку с записями. Не желая тревожить сон Генри, она оставила включенной только лампу. Читать было сложно, но через некоторое время её глаза приспособились. Она читала часами, пока боль не раскалывала её голову пополам. Выпив немного воды, Гермиона достала из прикроватного ящика маленький пакетик парацетамола. Головные боли были в новинку, как и её внезапная способность обнаруживать запахи, которые раньше никогда не беспокоили её. Но затем она остановилась. На столе лежала палочка Рона, которую Джинни принесла в каюту немного ранее этим вечером. Гермиона взяла палочку и приложила кончик к виску, наложив простое обезболивающее заклинание.       Использовать снова магию было райским ощущением. Колючая, электрическая, небесная. Ей хотелось окунуться в это чувство, свернуться в клубочек и спокойно впитывать калейдоскопические чувства, которые двигались от её ладони, вверх по руке, к её телу, казалось, возвращаясь к сердцу, а затем снова выплескиваясь наружу, соединяясь с чем-то в атмосфере и ожидая, что её разум произнесёт новое заклинание.       После ухода Джинни Гермиона испробовала почти дюжину заклинаний, чувствуя себя ненасытной и сумасшедшей. Палочка Рона ощущалась как Рон, поэтому чары закончились несколькими минутами, проведёнными в рыданиях в подушку, когда прилив эмоций захватил её в свой круговорот. А затем она отложила палочку и продолжила читать записи. Время от времени она натыкалась взглядом на красивый наклонный почерк Драко, проводя кончиком пальца по словам.       Отклонения в уровне катехоламинов и кортизола. Мерсер подтверждает.       Снижение высвобождения норадреналина, ухудшающее усвоение РеГена. Г объяснила это?       «Г» — это Грейнджер, подумала она. И да, Г это объяснила. В самой первой версии РеГена инъекции норадреналина вводились в случае резкого падения артериального давления у заражённого человека. Это обеспечивало оптимальную среду для РеГена, если можно так выразиться. Более поздние версии не требовали этого вмешательства.       Макаллистер нужно напомнить.       — Что именно? — Недоумевала Гермиона. Следующая строка намекала на ответ.       На бумаге виднелись разводы виски. Гермиона улыбнулась.       А рядом с алкогольными узорами, был написан список экспериментов, которые у них не было возможности провести.       Резидент Проекта Рождества — Морская Свинка. Так он называл Рона.       Гермиона сглотнула. Было больно это читать. Она отодвинула папку, недоумевая, почему она вообще так беспокоится, говоря себе, что ей нужно обдумать своё решение. Чтобы сделать это, ей не нужно было просматривать записи. Она знала, что ей нужно было сделать ещё несколько дней назад.       Она собрала записи, аккуратно положила их обратно в папку и задвинула прямо под кровать. Последний раз проверила Генри, который крепко спал. Пригладив его волосы, она нежно поцеловала его в лоб и забралась в кровать, оставив лампу включенной. Цифровые прикроватные часы показывали, что сейчас 4:13. Гермиона проверила, выключила ли она будильник. Была вероятность, что Драко даже не вернётся в каюту, предпочитая вместо этого спать на раскладушке в лаборатории.       Но она допускала худшее, чем это.       В пять утра, за тридцать минут до начала смены Гермионы, дверь каюты открылась. Как всегда, Драко бесшумно пересёк комнату. По ночам она даже не подозревала о его возвращении, пока её не поднимал звук будильника, всегда установленный на минимальную громкость. По своему обычаю, вытащив чистую одежду из ящиков, он направился прямо в ванную, чтобы принять душ. Когда он заканчивал, то спал на своём конце гостиной.       Гермиона подождала, пока не услышала шум воды. Чувствуя себя спокойнее, чем она думала, она поднялась с кровати и подошла к Генри, чтобы накрыть босые ноги одеялом. Удивительно, как спали дети. Иногда по утрам его голова оказывалась там, где были его ноги, когда он только ложился. Удовлетворённая тем, что он всё ещё спал, она подошла к двери ванной. Притормозив у двери, она сняла с себя всю одежду — пижамные штаны, джемпер, футболку, термобелье и носки. Она подумала просто свалить одежду в кучу на полу, но затем поддалась желанию сложить её и положить на стул рядом с комодом.       В зеркале Гермиона мельком увидела себя и тут же насторожилась. Весь год у неё были непростые отношения со своим отражением. Ужасное, оно только подпитывало её размышления. Если вы относились к тому типу, что и Сивилла Трелони, нужно остерегаться зеркал.       Однако на этот раз всё было иначе. В слабом золотом свете от прикроватной лампы Гермиона увидела женщину, на которой виднелись видимые и невидимые шрамы. Физически шрамы подчёркивали её уникальность больше, чем что-либо ещё. В ней не было ничего особенного: она не была ни высокой, ни низкой. Она не была ни подтянутой, ни полной. Не красивой, но и не уродиной. Гермиона задумалась — а не стала ли её грудь больше. Она определённо была чувствительной. Она была умна, но её отражение никогда не могло этого показать. Разве что заглянуть в глаза? Она коснулась осколочной раны в верхней части бедра, а затем провела пальцами по сморщенному шраму на животе, где пуля изо всех сил пыталась разорвать её внутренности. Она поняла, что волосы всё ещё заплетены в косу. Гермиона расплела её пальцами, а затем позволила вьющимся волосам раскинуться по плечам. Теперь они были такими длинными, что почти касались её талии. На лбу был шрам, Падма сказала ей не стесняться его. Она и не собиралась. Осмотрев своё тело, льстиво освещённое, Гермиона подумала о всех вещах и событиях, которые сформировали её в прошлом году. Она положила руку на свой всё ещё плоский живот, повернувшись так, чтобы увидеть свой профиль в зеркале.       Она почувствовала странное приподнятое ощущение. Иногда принятие дарило такую силу.       Гермиона подошла к двери ванной и открыла её. Замка не было — Амаров не разрешил делать его, когда Драко держали в комнате, а теперь никто не видел причин устанавливать.       Слава богам за маленькие милости.