55. Решения
24 марта 2021 г., 10:00
Для Александра Амарова процесс медленной гибели был возможностью отойти на второй план и просто наблюдать, как другой постепенно завладевает им.
Он задавался вопросом — удосужился ли кто-нибудь спросить у инфицированного человека, каково это? Не боль, ломота, озноб, тошнота, дезориентация, слабость, жар и постепенный отказ органов. Нет, он имел в виду психологические ощущения. Если кому-то это было интересно, Александр с радостью поделился бы своим опытом для потомков.
Вначале это было похоже на настроение, когда ты поддаёшься желанию быть обидчивым или раздражительным, обычно из-за голода, усталости, боли или чего-то ещё, что можно идентифицировать. Плохое состояние было временным, и рано или поздно найдётся способ, чтобы вернуться к обычному настрою.
Но только не когда ты заражён.
«Настроение» было постоянной составляющей — как ни странно и внутри, и вокруг — тьма распространялась, как нейродегенеративная бляшка, отбрасывая коварные усики по всему мозгу. Благодаря инерции и потенцированию заражённая сеть со временем укреплялась, так что другой был незримым зрителем где-то на задворках сознания, он наблюдал за каждым действием, слышал каждую мысль.
Когда Александр испытывал жажду, он пил, но другой напоминал — сколько бы воды он ни выпил, его жажда не утолится. Кожа вокруг укусов начала трескаться и покрываться струпьями. Если бы его руки были свободны, он бы почесал их, но другой шептал ему в ухо — этого недостаточно. Он бы вынуждал его раздирать кожу всё глубже и сильнее, разрывая собственную плоть на части, пока не останется кровавое месиво в его руках.
Хорошо, что руки были связаны.
К сожалению, эти мрачные мысли распространялись не только на его личность. Он наблюдал за людьми вокруг — Беликовым, Пристином и другими, которые приходили проверять его травмы и лечить. Если он расфокусирует свой разум и позволит другому лишиться контроля, он перестанет видеть окружающих как людей. Они будут восприниматься… живыми единицами невыполненной цели. Не добыча — он чувствовал не совсем голод. Вирус не требовал, чтобы его хозяин потреблял человеческое мясо для выживания, хотя новообращённые зомби имели склонность к определённым сочным и питательным органам. Вирус хотел выжить, а для этого ему нужно было распространиться.
Александр начал зацикливаться на движениях. Жужжащее гудение настольного вентилятора, покачивающийся кончик листка бумаги, упавшего на пол, пульсация освещения в лазарете, которую обычные человеческие глаза не могли уловить. Эти движения соблазняли его, но не так сильно, как люди. Они были непредсказуемыми, и поэтому на них был обращён взор заражённого Амарова.
Он понял, что следующим этапом в заражении будет превращение его заинтересованности в кровожадную потребность пожирать и разрывать на части. Когда это произойдёт — другой возьмёт верх, и Александра-человека больше не станет. РеГен вел храбрую, но в конечном итоге бесполезную битву внутри его тела. Он оттягивал неизбежное и предоставлял сомнительно выгодное положение — ясно наблюдать за медленным поглощением его разума вирусом.
Учёные будут использовать его, пока он не станет бесполезным. Это было именно то, что он сделал бы при подобных обстоятельствах. Была небольшая надежда, что лекарство усовершенствуют, и он будет спасён. Амаров понимал — шансы ничтожно малы, но команда уже творила чудеса. Может, случится ещё одно последнее чудо?
Не так уж много людей имели причину заглянуть в мужской лазарет. Чаще всего, то были амбулаторные пациенты, которые не задерживались надолго. Помимо них приходил медицинский персонал, чтобы проверить его, накормить, помыть, сменить постельное бельё и позаботиться о его туалетных потребностях. Они наблюдали, брали кровь и вводили ему еще больше РеГена, как будто этого было достаточно, чтобы подарить ему несколько дополнительных дней жизни. С ним никто не разговаривал. Никто не хотел его спасать, что было иронично, потому что они были вынуждены делать это.
К его удивлению, Гермиона Грейнджер в последнюю неделю стала чаще посещать лазарет.
В первый раз она пришла с тележкой, полной оборудования. Это было ещё до того, как к флоту присоединились беженцы с острова. Она могла бы попросить Поттера и его магию помочь ей, но не сделала этого. С явным физическим усилием тележка наполовину протащилась, наполовину протолкнулась через комнату, с неё свисали провода и кабели. Сначала Александр предположил, что она настраивает дополнительное рабочее место, чтобы провести на нём больше тестов, но вскоре узнал, что оборудование предназначено для других целей.
Вскоре стеклянная камера, перенесённая в лазарет, была заполнена вещами, которые притащила Гермиона — столом, стулом, медицинскими инструментами. Александр знал, что камера предназначалась для его изолирования, если или, скорее, когда он превратится. Было ли это событие более неизбежным, чем они ожидали?
Если камера не была оборудована для него, то что Гермиона делала? И почему никто другой ей не помогает? Ответ ускользнул от него, а он был слишком слаб, чтобы вовлечь её в разговор, который она всё равно могла проигнорировать. В следующий раз, когда она пришла, Гермиона захватила с собой ещё больше оборудования. Всё было накрыто брезентом и выглядело как куча ненужного лабораторного инвентаря. В третий раз у неё был микроскоп. Александру было интересно — заметил ли кто-нибудь исчезновение предметов из лаборатории.
Было невозможно точно рассмотреть, что она делала внутри стеклянного куба, поскольку кровать Александра была развёрнута в противоположную от клетки сторону, но он мог слышать гудки и хлопки оборудования, когда оно было включено и откалибровано. Однажды вечером, когда его мучила мучительная лихорадка, он открыл глаза и увидел стоящую над ним Гермиону. Выражение её лица было нечитаемым, что было совсем не в стиле Грейнджер. Он хотел сказать, что его внутренности будто горели адским пламенем, но во рту всё пересохло, и сложно было выдавить хоть слово. Все суставы его тела были в агонии. Казалось, что его пытают: растягивают тело, чтобы потом четвертовать. Даже сквозь лихорадочный туман он остро ощущал её. Он хотел попросить помощи. Или пощады. Он ещё не был уверен.
— Ты скоро умрёшь, — ответила она, отвечая на оба варианта его невысказанного вопроса.
Она пахла… иначе. В её запахе появилось что-то дразнящее, сильно ощутимое и пьянящее. Его пустой, измождённый живот болезненно сжался. Он почувствовал, как его зрачки расширяются, и внезапно без того скудное освещение лазарета стало слишком ярким. Он отвернулся от света, издав гортанный звук, чтобы передать свою агонию. Несмотря на это, желание схватить её было невыносимым. Хотя он понятия не имел, что будет делать дальше, если ему представится такая возможность.
Появившаяся на его лбу и закрытых веках ледяная тряпка сумела подавить бессмысленные слова, которые он пытался сказать. Это принесло некоторое облегчение от жжения. Она дала ему немного воды и дёрнула канюлю в левой руке, от чего холодный поток физиологического раствора пронёсся к его вене, а затем… что-то ещё. Что-то, что подарило блаженство. Вскоре утихла жгучая боль в конечностях, стук в голове и сенсорная перегрузка.
— Спасибо, — прохрипел он.
— Постарайся дожить до следующей недели, — сказала она ему. — А потом можешь не стесняться нас покинуть.
Проснувшись позже, он подумал, не мог ли просто представить их разговор. Но затем почувствовал тряпку на своём лице. И он всё ещё относительно не чувствовал боли.
Вчера утром к Александру пришёл его бывший личный врач, доктор Пристин, и провёл наблюдения. Как всегда, рядом находился охранник. Флот не доверял Пристину, и это было правильно, размышлял Александр. Хоть он и неприятный человек, но был верен Амарову.
— Сколько мне осталось? — спросил его Александр.
— Трудно сказать, — ответил Пристин, меняя повязку на ране от укуса. Он искоса взглянул на настороженного охранника. — Я не специалист по этому заболеванию. Беликов говорит, это могут быть дни или недели.
Александр закрыл глаза, но потом удивлённо открыл, когда Пристин что-то сунул ему в руку. Врач наклонился над пациентом, демонстративно поправляя простыни.
— Умри на своих условиях, Александр, — прошептал он. Выпрямившись, он снял перчатки, халат и выбросил их в отдельную ёмкость для опасных материалов. — Я закончил, — властно сказал он охраннику.
Александр не осмеливался смотреть на предмет в своей руке, пока Пристин и его надзиратель не ушли. Он приподнял голову, чтобы взглянуть вниз, морщась от боли в мышцах живота. Его рука разжалась. Пристин, очевидно, даровал ему милосердие.
В ладони было лезвие бритвы.
***
Визит Гермионы в лазарет в то утро был неожиданным. Настенные часы прямо над дверями показали Александру, что её смена в лаборатории только началась. У неё не было причин находиться в больнице в это время дня. Всё, что она принесла с собой на этот раз, была картонная коробка. Она поставила её и, не потрудившись надеть какую-либо защитную одежду, даже перчатки, начала брать кровь. — Доброе утро, — сказал он своим постоянно хриплым голосом. К его удивлению, она действительно посмотрела на него и заговорила. — Доброе утро, мистер Амаров. — Почему ты здесь так рано? Улыбка, которую она ему подарила, была чудесной. И кривоватой. — На самом деле поздно. Я должна была сделать это ещё несколько дней назад. — Сделать что? — Хотел спросить он, но голос его подвел. Снова был запах. Он сводил с ума. Амаров на мгновение закрыл глаза, надеясь, что это поможет ему успокоиться. К сожалению, всё, о чём он мог думать — схватить её, сжимать и давить, пока что-то не лопнет, пока кости не потрескаются и не потечёт кровь. Лезвие бритвы было надёжно зажато под его левым бедром, рядом с рукой с канюляцией. Теперь, когда она двигалась вокруг него и над ним, полностью сосредоточившись на своей задаче, добраться до него будет легко. Длинные распущенные волосы касались его лица. Они были немного влажными. По какой-то непонятной причине она не принимала никаких мер предосторожности в отношении инфекции. Вирус передавался только через кровь и не мог долго выживать на открытом воздухе, но всё же были протоколы… Она собрала образцы и вернулась в стеклянный куб в углу комнаты. Только когда она отошла от него, Александр заметил палочку, торчащую из кармана её брюк. А потом он услышал мягкий, всасывающий звук открывающейся двери камеры. Послышался гул машин, работающих либо от электроэнергии, либо от магии. Тогда случилось нечто странное. Вернее, несколько странностей. Давление воздуха в комнате изменилось. Александр чувствовал это изменение в ушах. Потом последовал резкий всплеск энергии, который пронзил лазарет сверкающим золотым сиянием. — Нет, — крикнул он, пытаясь повернуть своё тело, чтобы посмотреть на камеру. Та его часть, которая, по сути, была Амаровым, наконец поняла, что происходит. — Не… — прохрипел он. Внутри камеры она не могла ни слышать, ни видеть его. Ему нужно привлечь её внимание. Или, возможно, не её внимание.***
Как оказалось, проще всего было сбежать из лазарета используя лезвие бритвы, чтобы распилить путы на его запястьях. Работа шла медленно: подкладка под кабельными стяжками из поролона оказалась самой неприятной частью, которую нужно было прорезать, чтобы добраться до стяжек. Однако примерно через двадцать минут его руки были свободны. Это небольшое усилие заставило его вспотеть и задыхаться. Слезть с кровати и встать на ноги оказалось труднее. Его сердце колотилось от напряжения, на лбу выступили капли пота, и он всей душой хотел получить дополнительную дозу морфия. Его поддерживал адреналин. Беликов объяснял, что его тело становится всё более и более приспособленным для производства этого гормона. Он вздрогнул, извлекая мочевой катетер бешено трясущимися руками. Вытащив капельницу, он упал с кровати, зная, что путь до пола мучительно долгий. Оказавшись на земле, Александр постарался не высовываться, чтобы Гермиона не заметила его, если она случайно взглянет в его сторону. Экраны вокруг кровати стали первым укрытием. Пол был приятно ледяным, и Александр воспользовался моментом, чтобы просто понежиться в прохладе. Разница в температуре между его ладонями и линолеумом была огромной. Ему удалось стать на четвереньки, но он быстро обнаружил, что у него нет сил, чтобы подтянуться. Подставка для капельниц возвышалась прямо над ним. Он схватился за металлический столб и, используя стойку на колёсиках как опору, поплёлся к выходу из лазарета. Двери были до смешного тяжёлыми, но ему удалось проскользнуть вместе с подставкой для капельниц после минуты покачивания. Оказавшись в коридоре корабля, который когда-то принадлежал ему, на флоте, которым он когда-то руководил, Александру Амарову нужно было принять ещё одно решение.***
С налитыми кровью глазами и раздетый, Драко открыл дверь своей каюты. Сначала он был сбит с толку, обнаружив только одинокую стойку для внутривенных вливаний, пока хрипящий звук у его ног не привлек внимание. Амаров безвольно лежал на устланном ковром полу в позе эмбриона. Он протянул руку к Драко, который проигнорировал просьбу о помощи, и вместо этого поднял его за переднюю часть мокрой от пота рубашки, пока заражённый не оказался на уровне глаз. — Пожалуйста, скажи мне, что это тщательно продуманная попытка самоубийства. Если нет — я с удовольствием брошу тебя обратно, закрою дверь и снова лягу спать. Его последние силы давно угасли. Надвигалась тьма, но прежде чем Амаров окончательно потерял сознание, он выдавил одно слово — одновременно предупреждение и мольбу. — Гермиона.
