Любовь во время зомби-апокалипсиса

      Гермиона не могла перестать думать о предупреждении Падмы с той самой ночи, когда увидела свою подругу во сне. Она помнила всё так ярко.       «Твои сыновья умрут, и Драко умрёт, а ты останешься одна».       Падма приснилась ей в Малфой-Мэноре сразу после того, как Драко отвез её туда, чтобы восстановиться после освобождения флота. Тогда предупреждение Падмы было жутким, но оно не имело значения.              Дети? С Драко Малфоем? Во время зомби-апокалипсиса?       Сейчас, два года спустя, Гермиона чувствовала беспокойство, учитывая, что сон был своего рода пророческим. Она радовалась, что у неё не было таланта к прорицаниям. Поэтому наиболее вероятным объяснением было то, что Падма — образ, созданный подсознанием Гермионы.       С тех пор Падма навещала Гермиону во снах почти каждую неделю. Это оказывало своё влияние. Как со всеми сложными вещами, Гермиона научилась справляться и с этим. Были лекарства и зелья, чтобы спать без сновидений, но она не могла заставить себя использовать их, потому чувствовала себя обязанной видеть Падму во снах.       Неудивительно, что в основном все сны были о флоте.       Они были ужасны от начала до конца и часто заканчивались тем, что Гермиона заползала в безопасность рук Драко, пока не переставала дрожать. Она была смущена неспособностью справиться самой. Несмотря на то, что она читала книги с названиями по типу «Как воспитать малыша», содержащие множество советов по уходу, о теории привязанности, как отучить двухлетку от игры «куснуть своего брата, хихикнуть, а потом убежать» (Драко всё ещё работал над этим).       Не нужно быть гением, чтобы понять: кошмары были побочным эффектом от пережитых травм и огромной вины Гермионы от того, что она осталась жива. Усугубляло проблему то, что вина часто превращалась в стыд, когда Гермиона думала о своих детях.              Как она смела чувствовать себя виноватой, когда Падма буквально отдала свою жизнь для этого? Чтобы Гермиона была там сегодня, наблюдала за счастливым выражением лица Генри, когда он поднял лягушку возле пруда Малфой-Мэнора. Чтобы Гермиона была там и услышала первое слово Ориона («Нет»). Падма хотела бы, чтобы Гермиона жила. На самом деле жила. У Гермионы была теория: сны прекратятся, когда она наконец-то смирится с тем, что именно она вышла из Ямы живой, а не Падма.       Вот только было неясно, как именно она может смириться.       Драко опаздывал на несколько часов, но он предупредил её, отправив сову. По его словам, случились неожиданные осложнения в шахтах. Гермиона приготовила ужин для мальчиков, искупала Ориона и уложила детей спать к семи часам. Чудесным образом, они уснули довольно легко, что случалось редко, когда Драко не был дома. Она поблагодарила небеса за свои благословения и приняла долгую ванну, помыв волосы и использовав несколько баночек для ухода. После ванны она смотрела на себя в зеркале спальни, скинув полотенце на пол. На её теле были шрамы от битв и следы беременности. Хотя её живот снова стал плоским, на нём остались рельефные, серебряные растяжки прямо под пупком. Слева был розовый шрам от пули. Аккуратность шрама была заслугой хирургических навыков Драко. Ниже, на её бедре, остался след от ранения, полученного во время миссии в больнице Велвун. Хотя её шрамы меркли в сравнении с тем, что могло рассказать тело Драко.       Осмотрев торс, взгляд Гермионы поднялся на её грудь. Её бюст всегда был маленьким и остался таким же небольшим, поэтому обошлось без огромных изменений, только ареолы стали тёмного-розового цвета. Она кормила Ориона грудью в течение шестнадцати месяцев и продолжила бы, но он постоянно кусался. Ещё она стала пышнее в бёдрах и заднице. Она хотела бы, чтобы грудь последовала их примеру, но да ладно. Драко не жаловался, и она бы не потерпела, если бы он посмел что-то сказать. Она надела хлопковые трусы и лифчик в цвет, а затем натянула сине-белую фланелевую пижаму в клетку и старые тёплые носки Драко для квиддича. Они соскальзывали вниз и болтались на пятках, но сохраняли её пальцы в тепле. Она сняла полотенце с волос, думая, что может немного полежать, прежде чем пережить заклинание для сушки.       Гермиона забралась в их большую кровать на сторону Драко и заснула через несколько минут. Кошмар начался, как только наступил первый цикл быстрого сна.       Всё происходило в одном из её самых любимых мест — Хогвартсе. Если быть точнее, в Хогсмиде. Как и в реальности, была зима, и до святок и школьных каникул, оставалось всего несколько дней.       Глядя на одежду, Гермиона поняла, что учится на пятом или шестом курсе. Она узнала старый свитер, шарф и варежки. Ей не нужно проверять, она точно знала: шапка на её голове была из красной шерсти, любезно предоставленная Молли Уизли. Деревня была украшена огнями и мишурой. Уже темнело и в школе должен был начаться комендантский час. У неё не было времени для покупок.       Гермиона шла по главной улице деревни, ноги тонули в свежем снегу, и она старалась ступать по тропинке, сделанной множеством ног студентов Хогвартса, которые спешили попасть в замок. В воздухе витал запах древесного дыма, кондитерских изделий и тёплого сливочного пива. Вдали мелькали огоньки школы.       В её снах лица казались размытыми пятнами — водоворот кружащихся теней и света. Они попадали в фокус, только когда Гермиона взаимодействовала с владельцем лица, и даже тогда требовалось сконцентрироваться, чтобы чётко увидеть человека. Казалось, что вся её энергия использовалась для этого.       Чем дольше времени Гермиона находилась во сне, тем меньше она осознавала, что спит. В конце концов, она погружалась в повествование, как если бы она была ещё одним персонажем, играя роль, которую мозг заранее ей назначил.       Ясность ускользала.       К тому времени, как ноги Гермионы привели её к Сладкому Королевству, единственное, о чём она думала, это успеть бы купить несколько медовых перьев, прежде чем все они будут распроданы. Она побежала по переулку между главной улицей и магазином, но остановилась, услышав что-то необычное.       Плачущий ребёнок… где-то близко. На всякий случай, она полезла в карман пальто за палочкой, но обнаружила, что её там нет. Как она могла покинуть Хогвартс без оружия? Это казалось невероятным — времена были опасные.       Нахмурившись, она повернулась, чтобы осмотреться. Вокруг никого и ничего не было. Звук не исходил из какого-то определенного направления. Казалось, будто он эхом отражается от кирпичных стен по обе стороны от неё.       — Привет? — неуверенно позвала Гермиона. — Есть кто-нибудь?       Ответа не последовало. Взволнованная, она повернулась, чтобы продолжить свой путь к Сладкому Королевству, но врезалась в стену.       — Уф, — только и выдавила она, упав задницей в снег.       Её шапка слетела. Она села, чтобы найти её, и заметила пару дорогих зимних ботинок, стоящих рядом с красной шапкой. К раздражению Гермионы, она поняла, что столкнулась с Драко Малфоем.       Его правый ботинок наступил на её головной убор, вдавливая в снег.       — Ты должна смотреть, куда идёшь.       Разъярённая Гермиона поднялась на ноги, смахивая снег со спины. У неё не было времени на всякие глупости.       — Верни мне мою шапку, пока я тебя не прокляла.       Не особо торопясь, он поднял шапку, глядя на неё с отвращением.       — Дай угадаю, это печально известная зимняя коллекция Уизли для бродяг?       — Дай сюда, Малфой.       Он держал шапку высоко над её головой с недоброй улыбкой на бледном лице. В прошлом году этот трюк не был бы таким эффективным — он просто был для него недостаточно высоким. Оставалось загадкой, как большинство мальчиков между двенадцатью и тринадцатью годами обгоняли в росте своих сверстниц практически в мгновение ока. Рон был таким же высоким, как Малфой, а Гарри ещё нужно было наверстать упущенное.       Гермиона посмотрела на него с притворным пониманием.       — Ты не должен желать благ ближнего, Малфой. Я замолвлю за тебя словечко перед миссис Уизли, хорошо? Если ты будешь послушным мальчиком, может быть, она свяжет тебе что-то к празднику.       Малфой ответил усмешкой:       — Я лучше съем свою обувь, — он сделал вид, будто осматривает ботинки. — Кстати о неприятном, почему ты вообще здесь одна? Где твои парни?       Гермиону раздражал появившийся румянец, но Малфой бесил её больше.       — А где твои?       Тёмно-русые брови сошлись на переносице. Грейнджер лишь сладко улыбнулась.       Он ответил, бросив шапку ей в лицо. Она была влажной и, как это часто бывает с натуральной шерстью, воняла псиной.       — Глупая грязнокровка. У меня есть дела поважнее, чем пятнать себя, разговаривая с маглорождённой мерзостью.       Он искал на её лице обиду из-за использованных ругательств. Раздражённый тем, что не увидел и намёка, он повернулся на каблуках, чтобы уйти прочь.       — Лжец! — крикнула Гермиона, удивив их обоих. Почему она снова привлекла его внимание? Ушедший Драко Малфой — лучший из возможных Драко Малфоев.       Он остановился:       — Что ты сказала?       — Я назвала тебя лжецом, — повторила она. — Я не дура, ты хорошо это знаешь. Более того, ты вообще не думаешь, что маглы грязные. На самом деле они тебя заинтересовали.       Она дерзко подняла подбородок.       — Ты ударилась головой, когда падала? Я думал, твои волосы смягчат удар.       Забавно, как она никогда раньше не понимала, насколько убогими были его оскорбления — будто он использовал генератор детских оскорблений. С опозданием ей пришла мысль — была ли его ужасная личность полностью подлинной? Она была на грани клише. Может, он просто устраивал спектакль? Но почему? И для кого?       Она ответила на его вопрос своим собственным:       — Тебе понравился микроскоп, который тебе подарил преподаватель естественных наук в этом году?       Ловцы были такими быстрыми. Драко оказался возле неё в мгновение ока, волоча за руку в тёмный угол переулка. Он толкнул её к стене, прижав предплечьем чуть выше ключицы. От него пахло сосновыми иглами. Гермиона вспомнила, что в тот день слизеринцы украшали свою гостиную.       Выражение его лица было утешительным — всё ещё злое, но в тоже время напуганное.       — Откуда, чёрт возьми, ты это знаешь? Кто тебе сказал? Кто ещё знает?       Она не знала. Почему она это сказала? Как узнала? Информация была просто… там. Точно так же она знала, что даже в тусклом свете, немного приблизившись, она сможет увидеть синие пятна в его глазах, и что его левая бровь была немного длиннее правой. Он ненавидел, когда его щекотали за ушами. Она знала, каким он чувствовался в её руках, и как она ощущалась в его, и какой он на вкус. Она знала ощущение своей ладони в его, и восхитительное чувство его рук на других частях своего тела. Она знала его силу и стойкость во всех её бесчисленных проявлениях. Она знала — если подтянуть левый рукав кофты, Тёмной метки не будет. Ещё нет. Шрамы уже были, но пока невидимые.       Этот Драко — шестнадцатилетний — был из другой жизни. И теперь, имея возможность, сокровенные знания и взгляд под другим углом, она могла объединить все кусочки интригующей головоломки, чтобы увидеть то, что всё время было перед её глазами — мальчик изо всех сил старался жить в мире, который съел бы его за одно неверное движение.       На неё накатила огромная волна привязанности. Она прижала руку в варежке к его покрасневшей щеке.       Он вздрогнул, как будто она его ошпарила:       — Не трогай меня, грязнокровка.       Он собирался сказать ещё кое-что, когда их обоих отвлек шум.       Это снова был ребёнок — тот же плачущий звук. На этот раз раздалось отчётливое хныканье.       — Ты слышал? — спросила Гермиона.       Малфой хмуро смотрел на пустой переулок. Он достал палочку.       — Кто здесь? — позвал он, одновременно отвечая на её вопрос.       Они оба были поражены, когда наверху переулка на мгновение появилась гибкая фигура.       Гермиона ахнула. Это был Блейз Забини. Не Блейз-подросток, который соответствовал бы временному периоду сна, а Блейз, каким она видела его в последний раз. Она не могла видеть его лица, но узнала походку и профиль. Появление Блейза, казалось, не служило никакой другой цели, кроме как позволить Гермионе увидеть его.       — Подожди! — позвала она.       — Что, во имя Мерлина, здесь происходит? — потребовал ответа Малфой. Его палочка была теперь направлена на неё, а на лице виднелась смесь страха и подозрения. — Это ловушка? Какое-то заклинание? Мой отец исключит тебя!       Не обращая на него внимания, Гермиона бросилась за Блейзом. Она смутно осознавала, что Малфой зовет её. Она добежала до конца переулка, достигнув улицы, перпендикулярной задним выходам магазинов Хогсмида. Света почти не было. Она мельком увидела свою цель — заметила отсвет его чёрной мантии, пока он шёл между деревьями всё дальше и дальше в лес.       Она не могла бежать или видеть далеко впереди, отталкивая низкие ветки и замерзший папоротник. Холод усилился, когда пропал солнечный свет. Она была полна решимости догнать Блейза до наступления полной темноты, учитывая, что у неё не было палочки, и она не могла использовать Люмос, чтобы вернуться назад в деревню.       Через несколько минут Гермиона оказалась на поляне. Различимого источника света не было, и всё же всё вокруг неё было залито болезненным жёлто-зелёным сиянием, напоминающим освещение на одном из кораблей флота. Этого воспоминания было достаточно, чтобы её живот сжался от ужаса.       Густая, непроницаемая тьма отмечала границы поляны, как будто за линией деревьев ничего не было. Посреди поляны она увидела Блейза. Он стоял, не двигаясь, с нетерпеливым выражением на лице — выглядел так, будто ждал её.       Гермиона осторожно подошла к нему. Но с каждым её шагом Блейз, казалось, становился всё меньше и меньше. К тому времени, как она приблизилась к нему, перед ней был уже не Блейз.       — Генри, — прошептала она.       Генри Забини, с его кудряшками, огромными карими глазами, и ресницами, которые, как однажды заметила Джинни, были такими длинными, что могли бы заставить ревновать верблюда.       Он плакал. Гермиона с ужасом наблюдала, как спереди его рубашка потемнела от мокрого пятна — запах крови был легко узнаваем. Она поймала его незадолго до того, как он ударился о мёрзлую землю.       — Нетнетнетнетнет… — шептала она, отчаянно пытаясь найти ранение, чтобы остановить кровотечение. Теперь у него лилась кровь из носа, рта и ушей. Он издал негромкое бульканье.       — Мама?       Она не удивилась, узнав, что Малфой последовал за ней. Кошмары никогда не заканчивались, пока она не теряла всех своих мальчиков, как и обещала Падма. Малфой в шоке уставился сначала на Гермиону, а затем на Генри. Он вышел из леса, словно прорвавшись сквозь тьму.       — Это тот момент, когда ты должен мне помочь, — сказала она ему.       Было лишь небольшое колебание на его лице, прежде чем он побежал вперёд и присоединился к ней на земле. Он снял перчатки, его руки прошли по тому же пути, что и её рука под залитой кровью рубашкой.       — Как он был ранен? — настойчиво спросил он.       У Гермионы не было ответа.       — Я не могу найти рану! — сказал Малфой.       Гермиона вытерла глаза тыльной стороной ладони, оставив широкий тёмный развод крови.       — Всё в порядке. Это… всё не по-настоящему.       Он уставился на неё, как будто она сошла с ума.       — О чём ты говоришь? Чей это ребёнок?       Она могла только взглянуть на него заплаканным глазами:       — Он наш.       Малфой был так сосредоточен на Генри, что не заметил, как тьма вырвалась за пределы леса, приближаясь всё ближе и ближе. Круг света, в котором они сидели, стал меньше. Мир за его пределами казался бесконечным.       Множество рук возникло из пустоты, все в разной степени мёртвые: от гниющих и мясистых до выцветших костей. Гермиона равнодушно наблюдала, как руки схватили Драко, закрывая его лицо и заглушая крики. Ещё больше рук потянулось к бессознательному Генри. Они сразу отступили, забрав с собой Драко и Генри. Всё, что осталось — кровавое пятно на том месте, откуда утащили тело Генри. Всё закончилось меньше, чем за минуту.       Желание броситься в темноту и преследовать их было сильным. Но, в отличие от любого другого сна до этого, Гермиона решила остаться. Она сидела в центре всё ещё тускнеющего света прожектора и ждала, когда разыграется финальная сцена. Прежде чем сон мог закончиться, должна была произойти ещё одна потеря.       Долго ждать не пришлось. Из тьмы вышла юная Падма, примерно того же возраста, что и Драко. В руках у неё был сверток, завёрнутый в одеяло.       Гермиона поднялась, быть смиренной было так тяжело.       — Почему ты продолжаешь делать это со мной?       Падма перекинула косу через плечо:       — Я не знаю, сколько раз мне придётся тебе повторить. Я ничего не делаю. Это всё ты. Я думаю, что это прогресс. Ты учишься. Ты готова открыть запертые двери.       Гермиона фыркнула.       — Зови это распознаванием образов. Ты всегда забираешь их у меня, как бы я ни боролась. Я никогда не могу их вернуть, — она поняла, что теперь они стояли в темноте, будто подвешены в пустоте. — Что ты имеешь в виду под запертыми дверями?       Падма не ответила ей. Осталось совсем немного света — лишь слабое свечение. Оно исходило из свёртка в руках Падмы.       Патил начала его разворачивать.       — Подожди! — сказала Гермиона. Она схватила Падму за запястье, останавливая её. — Я не могу этого сделать.       — Да, ты можешь, — сказала Падма. — Если мы не закончим сейчас, я снова вернусь. Ты не позволишь мне уйти.       — Я не хочу, чтобы ты уходила, — призналась Гермиона, по её лицу текли слёзы. — Мне очень жаль, что я тебя подвела.       Падма улыбнулась:       — Ты никогда не подводила меня, Гермиона. Тебе не о чем сожалеть, но, думаю, тебе пора простить себя.       Гермиона зажмурилась и глубоко вздохнула. Когда она снова открыла их, Падмы уже не было, а сверток был в руках Гермионы. Собравшись с духом, она осторожно развернула одеяло. На протяжении многих, многих ужасных снов она видела, как Орион был убит десятком разных способов.       На этот раз мёртвым он выглядел совершенным. В некотором смысле это было даже хуже. Идеальная копия жизни. Звук, издаваемый Гермионой, исходил из какого-то первозданного места, существовавшего ещё до неё, но также находившегося внутри её тела.       С рыданием она протянула тело своего ребёнка в пустоту, и та поглотила его.       Мир стал безмолвным и тихим.

***

      Крик Генри был пронзительным.       Звук имел базовое качество, которое было узнаваемо большинством родителей или тех, кто занимался воспитанием детей. Казалось, он мог заставить сердце остановиться в их груди.       Гермиона села в постели, спокойствие её сна было разрушено. Сонный туман рассеялся через мгновение. Она не прохлаждалась, но и не торопилась. Отбросив одеяло, она надела халат и направилась в общую спальню детей, рядом с той, где они жили с Драко.       Дверь в детскую комнату была приоткрыта, как и хотел Генри. Ночник в форме звезды излучал успокаивающее золотое свечение. Однако Генри это не утешило. Он сидел, скрестив ноги, на своей кроватке, обхватив курчавую голову руками и поджав плечи.       В колыбели на другом конце комнаты стоял двухлетний Орион:       — Хенли плачет! — он указал на брата пухлым пальцем, его маленькое лицо сморщилось от беспокойства.       — Я знаю, Ори, — сказала Гермиона. — Ложись обратно, мама придёт и укроет тебя.       — Нет-нет, — предсказуемо ответил Орион. Недавно он обнаружил силу этого слова и использовал его с высокомерным наслаждением, чем очень напоминал своего отца.       У Генри дела шли неважно. Семилетний мальчик был сплошным клубком беспокойства. Гермиона осторожно развернула его руки и заключила в свои объятия. Его пижамная кофта была пропитана потом, и он дрожал. Она подошла к его шкафу за свежей одеждой.       — Мне приснился плохой сон, — сказал он.       Она помогла ему одеться.       — Хочешь поговорить об этом?       — Нет, — сказал он.       — Нет-нет, — повторил Орион.       Гермиона повернулась к младшему сыну:       — Ложись, Орион.       Ребёнок засмеялся. Гермиона вздохнула — стоило попробовать. Своему старшему сыну она сказала:       — Ты помнишь, что я тебе говорила? Мне всё время снятся кошмары. Помогает, когда я говорю о них.       Генри потёр под носом краем рукава.       — Я не хочу пугать Ори.       Ориона ничего не пугало, ребёнок постоянно смотрел в тьму.       — Прости, что разбудил тебя, — добавил Генри.       — Никогда не сожалей об этом.       — Драко уже вернулся домой?       Было немного больно слышать, как он использует отцовское имя, но Гермиону это успокоило — значит, Генри восстановил часть своего обычного самообладания. Генри называл их «мамой» и «папой» только когда был сильно огорчён.       — Он должен вернуться домой позднее.       Она легко могла разглядеть разочарование на его лице. С каждым днём Генри всё больше и больше походил на Блейза. В то время, как Орион превращался в того, кто обещал стать большим и крепким, Генри становился жилистым и стройным, как тростник.       Гермиона не очень хорошо знала Дафну Гринграсс и сожалела об этом факте, потому что не могла сказать, какие черты Генри были от его матери. Драко придётся заполнить эти пробелы.       — Вот что я тебе скажу: почему бы тебе не пойти и не поспать со мной сегодня? — сказала она.              Генри надул губы:       — Я не младенец. Орион — младенец.       — Нет-нет!       — Орион пойдёт с нами.       — Сыграем в ассоциации?       — Конечно. И ты можешь помочь мне почитать Ориону сказку на ночь.       Генри скривился:       — Но он всегда хочет одну и ту же книгу.       Гермиона ему сочувствовала. Был лимит на количество раз, чтобы читать «Где моя корова?» и с энтузиазмом издавать звуки животных.       — Почему на этот раз тебе не озвучить курицу? У тебя это ужасно хорошо получается.       Генри кивнул. Восхитительный высокомерный взгляд вернулся.       — Хорошо.

***

      Гермиона понятия не имела, сколько времени было, когда она проснулась во второй раз за ночь. Она обнаружила своего мужа, стоящего у кровати со спящим Орионом, и была так рада его видеть. Драко принял душ и надел чёрную футболку с пижамными штанами на завязках. Он был босой, несмотря на ледяной пол.       — Он лежал у тебя на лице, — сказал он ей шёпотом. — А Генри вообще собирался упасть с кровати. Я не знаю, как вы, люди, можете так спать.       Выражение его лица выражало в равной степени недоверие и зависть.       Гермиона подавила смех рукой. По всей кровати были возведены стены из подушек.       — Что ты имеешь в виду под «люди»? Мы твои люди.       — Как раз то, что нужно миру. Больше Малфоев.       Всё ещё улыбаясь, она приподнялась на локте. Волосы упали ей на плечо. Это был ореол хаоса, потому что она легла спать, не высушив их до конца.       — Я не слышала, как ты вошёл. Ты поел?       — Я перекусил перед отъездом.       Драко переместил Ориона на руках, и теперь пухлая щека ребёнка лежала на плече отца. Он сел на край матраса и протянул руку, чтобы заправить один из локонов Гермионы за ухо. Он всегда делал это, когда её волосы были распущены. Гермиона иногда задавалась вопросом, не было ли это бессознательным рефлексом.       Она взглянула на изножье кровати — последнее известное местонахождение некоего Генри Забини.       — Ты отнёс Генри, или он ушёл сам?       — Я перенёс его, — сказал Драко. — Он даже не пошевелился. Опять ночные кошмары?       Она кивнула:       — Он не рассказал мне, о чём они. И это не из-за того, что я не спросила.       — Дай ему время. Он скажет, когда будет готов.       Она наклонилась вперёд, чтобы поцеловать спящего Ориона в голову. Ребёнок оставил тёмное пятно слюны на футболке отца, прямо под шеей. На мгновение Гермионе вспомнился кровавый след на передней части рубашки Генри в её кошмаре. Она моргнула, чтобы выбросить мрачный образ из головы.       — Как было на шахтах сегодня? — спросила она немного напряжённым голосом.       — Интересно, — сказал он.       Гермиона почувствовала лёгкое раздражение. Иногда получить от Драко даже самую незначительную информацию было всё равно, что пролить кровь из камня. Она задавалась вопросом, был ли это ещё один рефлекс со времён его пребывания в рядах Пожирателей смерти, когда информация была припасённым товаром.       Он встал.       — На этой ноте, думаю, я верну молодого хозяина в его кровать. Вернусь через минуту.       Гермиона откинулась на свои многочисленные подушки, её глаза были уже закрыты. Драко пересёк комнату на половину, прежде чем она остановила его.       — Подожди. Проверь подгузники.       Двумя вздохами позже он ответил:       — Я немного задержусь.       Всё ещё с закрытыми глазами, она улыбнулась, но подняла большой палец в знак солидарности.       Драко присоединился к ней в постели десять минут спустя, когда Гермиона уже почти уснула. Она почувствовала, как его тёплая рука обвилась вокруг талии, и подвинула её по простыне, пока она не прижалась к тёплому изгибу его тела. Лицо Драко уткнулось в её волосы.       Их нынешний образ жизни был незавершённым.       Она напомнила себе, что их отношения были непростыми по всем обычным социокультурным причинам, без учёта зомби-апокалипсиса, распада гражданского общества, похищения безумным геноцидным фанатиком, смерти близких, друзей и коллег, усыновления четырёхлетнего ребёнка-сироты, восьми месяцев отсутствия воспоминаний и незапланированной беременности.       И где-то посреди всего этого им удалось достать лекарство из своей пресловутой волшебной шляпы.       Как Гарри указал Гермионе, это было достаточно много.       Несмотря на два года относительного спокойствия, мир был далёк от нормального состояния. Гермиона считала себя одной из счастливиц, которая не только пережила чуму, но каким-то образом приобрела мужа и двоих детей.       Она часто разговаривала со своими родителями, но всё, что они могли предложить — любовь, утешение и полную веру в её «превосходное суждение». Гермиона не была так уверена. Все этапы её отношений с Драко произошли не по порядку. У неё не было руководства или опыта, как ориентироваться в этих новых, неизведанных обстоятельствах.       Драко подходил к семейной жизни, как к исследовательскому проекту. Это значило, что он был замкнутым, старательным, уделял пристальное внимание деталям и много думал над своими решениями и выводами. Иногда Гермионе казалось, что она и дети были объектами антропологического исследования, из-за того, что он сохранял странную дистанцию, в то же время являясь частью их небольшого племени. Она не могла придумать более тактичного способа описать это. Он был очень вовлечённым и практичным отцом, но в его воспитании была эмоциональная отстранённость, которая многое говорила о том, в каких условиях он был воспитан. Потребовалось немало усилий, чтобы его побудить.       Прошло какое-то время, чтобы разработать соглашение об их совместном сне. По иронии судьбы, несмотря на всё его привилегированное воспитание, жизнь в бегах на протяжении стольких лет приучила Драко к грубому сну. Он мог спать даже на голых половицах, а вместо подушки использовать свёрнутое пальто.       У Гермионы наоборот было много требований к спальному месту. В последний раз, когда у неё была собственная спальня, ей было десять лет. И с тех пор она жила во многих комнатах. Хотя обстановка менялась, её кровать была тем постоянным островком безопасности, на который она попадала в конце каждого дня. Она предпочитала мягкий матрас с множеством подушек разного размера и плотности, гладкую простыню, толстое шерстяное одеяло и одно пуховое, и по крайней мере два пледа на всякий случай.       Несмотря на размер дома, семья занимала всего три комнаты в поместье Малфоев. Сначала Гермиона отказалась от предложения Драко жить в Малфой-Мэноре постоянно, учитывая всё, что там произошло.       Не то чтобы Гермионе не нравилось это место. Скорее, она была совершенно уверена, что чувства, которые Драко питал к своему дому, будут проблемой. Но он настоял, предлагая объяснение, которое она не могла оспорить.       Это самое безопасное место в мире для Малфоев.       Старая защитная магия, охраняющая дом, ставила в тупик даже экспертов Министерства, которые пытались разрушить её после того, как Люциус провинился. Теперь все они считались Малфоями, хотя формально Генри был Забини, и Гермиона не меняла фамилию. Дом знал. Ничего не изменилось, но Драко заверил её, что она, Генри и даже маленький Орион смогут управлять защитой, если понадобится.       Командование охранными чарами поместья было чем-то вроде наследства семьи Малфоев. В какой-то момент хозяина дома в юном возрасте отводили в сторону и рассказывали, как это делается. Гермиона была в восторге. Магия была очень старой, с большим количеством заклинаний, активируемых символами и рунами, которые нужно было рисовать на земле, стенах и даже на собственном теле заклинателя. В качестве меры предосторожности было запрещено записывать какие-либо заклинания, и поэтому передача команд стала устной традицией.       — Возможно, однажды тебе понадобится узнать всё, — сказал ей Драко. — На случай, если меня не будет рядом.       Хотя его устраивало, что они переехали в поместье, Драко не хотел, чтобы они жили в главных спальнях, ранее принадлежавших его родителям. Ему также было неудобно селить детей в своей старой детской, которая, откровенно говоря, выглядела как что-то из викторианской истории о привидениях. Гермиона только поддержала эту идею, а также решение Драко закрыть предыдущие жилые части дома. Он настаивал на том, что те комнаты слишком опасны, чтобы оставлять их открытыми для детей.       Новые чары были установлены поверх старых, с добавлением прочных досок, прибитых на двери, чтобы не позволить любопытным маленьким Малфоям поддаться искушению. Им потребовалось три месяца, чтобы обустроить дом, ободрав даже обои. Было замечательно работать с Драко над проектом, который не предусматривал крайний срок для скидывания ядерной бомбы.       Они жили в относительно скромных помещениях на первом этаже, рядом с необходимыми удобствами в виде ванной комнаты, кухни и, конечно же, библиотеки. Последняя стала неофициальной семейной комнатой. Они там даже ели. Гермиона подумала, что в этой комнате многое случилось впервые. Орион был зачат в библиотеке. Естественно, что именно там ребёнок сделал свои первые шаги.       Их спальня раньше была одной из небольших гостиных Нарциссы. Кровать была перенесена из гостевой спальни. Она была огромной, с балдахином и древним матрасом, который не понравился Гермионе. Она исправила это с помощью кучи постельного белья. Детям это понравилось, а Драко жаловался, что чувствует, будто его поглотил одеяльный монстр. Золотая середина была достигнута благодаря тому, что Драко каждую ночь разворачивал свою сторону кровати и отодвигал большую часть постельного белья в сторону Гермионы.       За день до переезда, незадолго до первого дня рождения Ориона, они в последний раз прошлись по крылу, которое скоро будет закрыто. Трудно сказать, что Драко чувствовал к семейным портретам, фотографиям и случайным скульптурам. Однако одна картина очаровала Генри. Там был Драко не старше трёх или четырёх лет, одетый в крошечную волшебную мантию с большим оборчатым воротником. Молодой Драко продолжал дёргать себя за вырез, его ангельское личико хмурилось, а волосы были разделены пробором посередине и зачёсаны в стороны.       — Он так похож на Ориона, — удивился Генри. И Гермиона заметила беспокойные хмурые взгляды, которые Генри бросал на Драко и Ориона. Она этого ожидала — опасения травмированного, усыновлённого ребёнка в том, что его биологический брат завоюет любовь своих родителей. Всё, что они могли сделать, это утешить его и надеяться, что время восстановит доверие и залечит старые раны.       — Это отец Драко? — спросил Генри, с трепетом глядя на замысловатый мраморный бюст Люциуса Малфоя.       Гермиона положила руку Генри на плечо:       — Да, это Люциус.       Несмотря на то, что Гермиона ненавидела этого человека, она должна была признать, что он выглядел весьма эффектно в одной из самых красивых официальных мантий, которую Гермиона когда-либо видела. Драко, одетый в простую серую мантию с потёртостями, был уже в нескольких метрах от них по коридору, внимательно следя за Орионом, пока тот полз по полу.       — Он тоже очень похож на Драко.       — Да, полагаю, это так.       Большие миндалевидные глаза Генри смотрели на неё:       — Ты его знала?       Гермиона на мгновение задумалась.       — Знала, но не могу сказать, что очень хорошо.       Краем глаза она заметила, что Драко наблюдает за ними. Она одарила его лёгкой улыбкой. Казалось, его не смутила их прогулка по переулку воспоминаний, но, опять же, с Драко она ничего не знала наверняка. Он не просто держал свои карты при себе, он хранил их в Гринготтсе.       «Он выглядел так подходяще», — подумала Гермиона с некоторой грустью. Как будто он родился, чтобы ходить по этим залам, что, конечно, так и было. В большинстве случаев волшебники казались обычными людьми — кроме странных магов, которые могли носить чайную тарелку вместо шляпы. Но если наблюдать достаточно внимательно и долго, можно уловить маленькие жесты и сигналы, которые заставляют мозг предупредить о том, что конкретный человек был кем-то… другим. Александр Амаров был особенно уязвим к этому чувству, но его интерес превратился в отравляющий страх, паранойю и зависть.       Больше нигде Драко не мог продемонстрировать своё отличие так сильно, как когда он гулял по залам своего поместья. Малфои жили здесь на протяжении многих поколений, даже до того, как Синрик Уэссекский отнял Уилтшир у давних британцев. Как и у многих других чистокровных, история Малфоев была длинной, кровавой и переплетённой с другими известными семьями чистокровных. Это был значительный исторический багаж, с которым нужно было бороться.       Это её не страшило. Откровенно говоря, её пугал Драко.       Она не боялась его, но было что-то в нём, что-то в его основоположной природе, из-за чего невозможно было чувствовать себя непринуждённо и безопасно рядом с ним. Не то, чтобы она ощущала опасность. Нет, просто Гермиона никогда не чувствовала, что он был с ней полностью.       Он был… подходящим для неё. Лишь наполовину.       Были стороны его личности, которые не соответствовали его нынешним обстоятельствам. Откровенно говоря, они были тёмными. Иногда Гермиона чувствовала, что эти более тёмные аспекты доминируют в нём, и что он часто сдерживается рядом с ней и детьми.       Некоторые его части казались закрытыми и продезинфицированными. Это было больше, чем просто вопрос природы и воспитания. У неё было только базовое понимание эпигенетики, но она задавалась вопросом, оставила ли история Малфоев на Люциусе, Драко и, возможно, даже на Орионе, след семейного наследия, который побудил своих потомков к более нравственным устоям поведенческого спектра.       Даже через два года Гермиона всё ещё не поняла Драко должным образом.       Как будто у неё был доступ ко всей библиотеке, кроме запретной секции. Их отношения казались ежедневным приключением, но они также были неуравновешенными, потому что открытость Гермионы заставляла её чувствовать себя очень уязвимой.       Хотя они были склонны соглашаться в большинстве вещей, был один спорный вопрос, о котором они решили больше не говорить — воспоминания Гермионы о восьми пропавших без вести месяцах. Драко настоял на том, чтобы она была проинформирована в мельчайших подробностях о том, что произошло во время их задержания Адмиралом Греем. Гермиона столь же яростно настаивала, что не хочет знать, что это не принесёт им никакой пользы и ничего не изменит в их нынешних обстоятельствах.       К его чести, Драко уважал её решение, хотя и считал его ошибочным.       Беспокойный разум Гермионы возвращался к этим мыслям снова и снова, пока она не наткнулась на что-то, что беспокоило её последние несколько недель. Она перевернулась на спину и уставилась на красный бархатный балдахин кровати, с бо́льшим количеством золотых кисточек, чем у австрийского эрцгерцога.       Она вздохнула.       Через несколько минут она сделала это снова.       — Что случилось? — голос Драко был приглушённым, из-за того, что он говорил в подушку.       Это было не лучшее время для разговора о том, что её беспокоило, но она уже достаточно долго молчала. Драко превосходно избегал проблем, и ей придётся привлечь его внимание.       — Ты умираешь?       Сработало. Он поднял голову и уставился на неё с таким милым, сбитым с толку выражением лица. Потребовалась сила воли, чтобы не податься вперёд и не поцеловать его.       — Ты только что спросила меня, не умираю ли я?       — Да. Или, может быть, ты болен и не говоришь мне?       Он сонно моргнул:       — Я не болен и не умираю. Почему ты вообще об этом спрашиваешь?       — Тогда почему ты мне ничего не рассказываешь? Что-то было у тебя на уме в течение последнего месяца. Даже Генри понял это. Нам потребовалось много времени, чтобы восстановить его доверие к нам. Секреты друг от друга не помогают.       — Всё в порядке.       — Ложь, — сказала она ему, почти так же, как она сказала это юному Драко во сне.              Это заставило его снова поднять голову:       — Грейнджер, я ничего тебе не рассказываю, потому что мне нечего сказать.       — Ты ведь знаешь, что я знаю, когда ты мне лжёшь, верно?       — Ничего подобного я не знаю, — раздражённо сказал он.       Она заметила, что он не настаивал на том, что не лгал:       — Я хочу, чтобы ты мне доверял.       Он нахмурился, глядя на неё.       — Я доверяю тебе. Я доверяю тебе наших детей. Нет большего доверия. Я доверяю тебе достаточно, чтобы заснуть с тобой в одной комнате, где есть огромное количество острых предметов после того, как мы поссорились.       — Я хочу, чтобы ты доверил мне своё бремя. Что бы ни тяготило тебя, пожалуйста, скажи мне.       — Ты и так достаточно обременена.       — А-ха! Так что-то есть!       Было слишком темно, чтобы утверждать, закатил ли он глаза, но она подозревала, что это так.       — Грейнджер, я только что закончил шестнадцатичасовую смену в условиях, при которых твои волосы вьются… — он сделал паузу, чтобы поправить себя, — вьются ещё больше, — словно чтобы подчеркнуть это, он погладил особенно курчавую прядь её волос. — Может это подождать до утра?       — Думаю, да, — согласилась Гермиона, но тут же возразила сама себе, сказав: — Мне просто не нравится, что у тебя есть от меня секреты.       Он застонал в подушку:       — У меня постоянно на уме очень много забот. Мне же не нужно беспокоить тебя по каждой из них? У меня достаточно поводов для беспокойства, я не хочу беспокоиться о том, что ты беспокоишься о том, о чём я беспокоюсь.       На этот раз она закатила глаза.       — Продолжай, приятель. Я не хочу знать твои самые глубокие и тёмные страхи… хотя я здесь и для этого, если я тебе понадоблюсь. Я просто хочу, чтобы ты разделил со мной любое бремя, имеющее отношение к семье. Я тоже несу ответственность за нас. Мы должны быть командой.       — Есть бремя, которое не обязательно должно быть твоим. Это всё, что я скажу по этому поводу.       Она села:       — Это снова похоже на флот, когда ты не доверял мне знать, что ты планировал!       Теперь они шёпотом кричали друг на друга, пытаясь приглушить голоса.       Он застонал:       — Это потому, что Амаров держал тебя в качестве домашнего питомца! Рассказав тебе о планах, я бы поставил всё под угрозу.       — Ты думаешь, я не могу держать язык за зубами?       — Нет, потому что ты уязвима! Он мог бы сделать с тобой что угодно, если бы заподозрил, что у тебя есть какая-то информация, которую стоит узнать!       — Я сделана из более прочного материала.       — Правда? — прошипел он, теперь глядя на неё. Он больше не выглядел сонным. — Амаров чуть не сломал тебя. Ты даже не могла написать своё имя, когда я нашёл тебя после того, что случилось в Яме. Я не допущу, чтобы ты когда-либо снова пережила что-то отдалённо похожее на это. И будь я проклят, если мои дети будут наблюдать за восстановлением их матери. Если я не расскажу тебе секрет, который, как мне кажется, стоит скрыть от тебя, будь уверена — у меня есть чертовски веские причины для этого!       Гермиона почувствовала, как бледнеет её лицо. Теперь он говорил с ней другим голосом — менее терпимым, резким и очень холодным. К тому же он ругался.       — Следи за своим тоном, когда говоришь со мной, Малфой. Кроме того, это несправедливо. Не используй то, что случилось со мной, как оправдание, чтобы держать меня в неведении. Мы больше не воюем.       Драко открыл рот, чтобы, как она решила, ответить, но мудро не довёл дело до конца… Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их.       — Ты права. Это было неуместно. Прошу прощения.       — Мне не нравится твоё отцовское отношение к моему благополучию. Это партнёрство работает не так. Я сделала выбор, чтобы стать его частью. Я…       — Нет, ты его не делала, — прервал он. — У тебя не было выбора.       Они неизбежно подошли к самой сложной теме из всех — восьми пропущенным месяцам.       — Я всё время говорю тебе — меня не волнует, что случилось, когда мы были с американцами! Всё кончено, и Орион в порядке! Это всё, что мне нужно знать! Я хочу, чтобы ты просто отпустил это!       — Нет, — ответил он достаточно грубо, чтобы Гермиона поразилась. — Тебе нужно знать, что произошло. Возможно, ты не хочешь, но тебе нужно. Ты не можешь принимать правильные решения, двигаясь вперёд, не зная всех фактов.       — Каких фактов? О том, что ты со мной сделал?       Он молчал, но она услышала его выдох.       — Твои действия — причина того, что Орион не закончил научный эксперимент. Ты действительно думаешь, что я изменю своё мнение о нас, если ты расскажешь мне, что произошло? Из того, что мы раскопаем плохие воспоминания, ничего хорошего не выйдет.       — Ты бы сделала другой выбор сейчас, если бы знала. Ты не можешь бесконечно держать эту дверь запертой.       Гермиона на мгновение пришла в замешательство. Опять отсылка на запертую дверь? Сначала Падма, а теперь Драко. Это была неофициальная тема ночи. Она откинула одеяло и встала с кровати.       — Ты только что сказал мне, что я не знаю свой мозг?       — Но ты и правда не помнишь то время, — подчеркнул он решительно. — Ты знаешь, как это происходит, Грейнджер. Ты исследователь. Ты не можешь принимать правильные решения или строить планы с недостаточной информацией. Тебе нужно знать, что… куда ты, чёрт возьми, собираешься? — потребовал он.       Ей было наплевать на его тон.       — Я собираюсь запереть дверь, чтобы наши дети не слышали, как мы ссоримся, или мне нужен подписанный бланк разрешения, чтобы сделать это?       Он засмеялся так забавно и драматично, что злость Гермионы немного рассеялась.       Теперь, когда за спиной была закрыта дверь, она обвиняюще ткнула в него пальцем:       — Возможно, я вышла за тебя замуж в тумане слабоумия, вызванного обливиэйтом, как ты любишь мне об этом напоминать, но я хочу, чтобы ты заметил — я осталась в браке с тобой!       — К тому времени Забини уже возложил на нас совместную ответственность за Генри, а вскоре после этого родился Орион. Ты уже была предана делу. Как я говорил с самого начала, были, есть и всегда будут гораздо лучшие варианты, чем я.       — Я люблю тебя, идиот!       Он был впечатляюще невозмутим:       — Ты делаешь это, не зная всех фактов.       Гермиона посмотрела на него. Вдруг всё прояснилось. Она чувствовала себя так, словно её ударили по лицу, но это ощущение было мимолетным. А потом она рассмеялась.              Разозлившись на неё, он встал с постели.       — Тебе смешно?       — Ты одновременно самый умный и самый глупый человек, которого я знаю.       Он схватил подушку, одеяло и свою палочку в кобуре, которую положил на прикроватную тумбочку.       — Я думаю, что посплю в библиотеке сегодня, — сообщил он с забавной чопорностью.       Гермиона огляделась в поисках подходящего предмета. Она нашла шар из пенопласта, который Генри кидал Ориону ранее днём. Гермиона бросила его в Драко.       Мяч попал ему прямо в затылок. Он развернулся, уставился на пенопласт, а затем посмотрел на неё.       — Ты только что…       Через комнату пролетело чучело обезьяны, задевая его висок хвостом. Следующим стал залитый водой экземпляр книги Ориона «Где моя корова?». Драко мудро отмахнулся от этого снаряда.       — Перестань бросать в меня вещи!       — Перестань относиться ко мне, как к ребёнку! — Гермиона сразу же пожалела об этом, потому что ответ был только один.       — Тогда перестань вести себя, как ребёнок!       Он продолжал идти к двери. У Гермионы не было выбора. Она вытащила собственную палочку из ящика комода.       — Локомотор Мортис!       Заклинание нашло свою цель, но из-за стремительного движения, Драко не застыл на месте, вместо этого упав вперёд. Гермиона вздрогнула, надеясь, что он не пострадает от падения, но её беспокойство было преждевременным. Когда пол устремился ему навстречу, Драко собрался с силами, согнул локти и фактически упал в положение для отжиманий.       Ей было больно, и она злилась, да, но Гермиона теперь остро осознавала, что её чувства превращаются во что-то другое.       Подол его футболки задрался, обнажив его талию и напряжённые мускулы вдоль нижней части спины, которые помогали удерживать его в положении планки. Элегантный изгиб спины только подчёркивал тугие линии ягодиц и бёдер. Его бицепсы напряглись о рукава футболки. Гермиона почувствовала, как её лицо сильно разгорячилось.       Её влечение к Драко и возбуждение, которое он в ней вызывал, уже должны были быть привычными, но никогда не были менее сильными. Что было знакомым, так это ощущение трепета в животе и жар, который скапливался ещё ниже. Теперь это чувство было более острым, потому что его тело не было для неё загадкой. Она знала каждый его дюйм, на досуге исследовав каждую деталь. Она прошла весь маршрут и знала все лучшие остановки.       Она смотрела, как Драко перевернулся, так что теперь он лежал на локтях, глядя на неё так, будто она потеряла рассудок.       Из неё вырвался приглушённый смешок:       — О боже, мне так жаль, — на этом она должна была остановиться, но не могла не добавить: — Ты выглядишь, как сердитый тюлень.       Его палочка лежала рядом с ним на полу. Он снял заклинание и одним плавным движением вскочил на ноги. Гермиона не могла поверить в то, как быстро он двигался.       Драко зарычал.       С тихим писком она оббежала кровать, надеясь использовать её, как преграду, но он просто перепрыгнул через неё и схватил Гермиону. Он вырвал палочку из её руки и швырнул через комнату. Она обнаружила, что оба её запястья были зажаты одной его рукой и прижаты к кровати над головой. Другая его рука скользнула под её зад, чтобы поднять торс и притянуть к себе, так что теперь он лежал между её ног.       — Ты. Неисправимая. Маленькая. Плутовка, — сказал он, его лицо зависло над ней. От него пахло зубной пастой. Каждый слог был произнесён так чётко, что она почувствовала пунктуацию своими нервными окончаниями.       Дневного света, льющегося сквозь занавески, было как раз достаточно, чтобы увидеть — его глаза были почти чёрными. Вокруг расширенных зрачков остался лишь тоненький серебряный ободок. Он наклонил голову и потёрся лицом о чувствительную кожу под её подбородком, царапая дневной щетиной.       Вот дерьмо.       Она не только пощекотала спящего дракона. Она ударила его шкворнем для скота.       Гермиона не была одета в пижаму, которую можно было бы считать соблазнительной, и она не ожидала ночи любовных развлечений с измученным мужем после того, как он провёл день, пробираясь сквозь мёртвые тела. Тем не менее то, как он смотрел на неё, показывало его знание о том, что спрятано под множеством слоёв хлопка и фланели. С таким же успехом она могла носить только шёлковую вуаль. Напротив, единственное, что отделяло его от вечернего воздуха — один слой льняной ткани.       Он медленно двинул своими бёдрами между её. Швы на их пижамных штанах оказались как раз в нужном месте между её ногами, и Гермионе пришлось закусить нижнюю губу, чтобы не издать обнадёживающий звук. Он наблюдал за ней с хищностью, которую она обычно видела только в бою.       У неё свело желудок от предвкушения. В глубине души было маленькое раздражающее угрызение, соединённое с дверью, которую она держала плотно закрытой почти три года. Теперь что-то во внимании Драко заставляло дверную ручку затрястись.       Даже сквозь слои своей одежды она могла чувствовать его толстый, твёрдый, длинный член. Во рту у неё пересохло. Она облизала губы и была вознаграждена заметным подёргиванием его члена и лёгким, почти неслышным стоном, эхом разносящимся по его груди. Возможно, он всё ещё злился, но Драко так же был возбуждён.       Её сердце забилось быстрее. Она попыталась замедлить дыхание, но это было сложно, потому что Драко теперь ласкал её шею, оставляя прохладный след там, где влажная от его поцелуев кожа соприкасалась с воздухом. Затем он повторил свой прежний путь, горячо дыша над её покрытой мурашками кожей.       — О… — звук вырвался из неё прежде, чем она могла его сдержать.       — Если ты этого хотела, Киска, — сказал он, снова качнув бёдрами, — тебе нужно было только попросить.       — Не… не обольщайся, — сказала она. Она попыталась выразить презрение, но её голос звучал как мяуканье.       Он мягко и целомудренно поцеловал её в губы, и Гермиона инстинктивно наклонила голову вверх, чтобы захватить его рот, но он отстранился. Она издала протестующий звук.       — Тогда позволь мне польстить тебе, — сказал он. — Ты такая мягкая, сладкая, горячая, узкая, и так хороша на вкус, что я возбуждаюсь от одной мысли о тебе, стоя по колено в мёртвых зомби.       Он всё ещё держал её руки над головой, выводя пальцем восхитительные поглаживающие круги на чувствительной коже внутри её запястий.       Она попыталась освободить руки, но тиски тут же затянулись. От медленного, равномерного скольжения у неё кружилась голова, а от его слов ей хотелось зарыться лицом в подушку.       — Я могу трахать тебя, моя хорошая гриффиндорская девочка, как мне нравится, где мне нравится, и так часто, как мне хочется. Я чувствую, что ты буквально высасываешь из меня жизнь, когда кончаешь вокруг меня. Я собираюсь смотреть, как ты завариваешь себе чашку чая утром, зная, что те же самые руки крепко держали мой член всего несколько часов назад. Ты продолжаешь качать головой, Киска. Хочешь, чтобы я остановился?       Она и не подозревала, что трясла головой из стороны в сторону. Он смотрел на неё с нежной заботой. Гермиона была смущена своим румянцем и его пристальным вниманием к её ответу. Он подбадривал, дразня её губы нежными, мимолетными поцелуями. А затем он дал ей то, в чём она нуждалась — влажный страстный поцелуй с открытым ртом, который заставил её стонать и приподнимать бёдра, чтобы почувствовать его.       Он прервал поцелуй и прерывисто выдохнул в изгиб её шеи.       — Мерлин…       Её руки были свободны. Гермиона воспользовалась перерывом, чтобы стянуть его футболку через голову. Она провела руками по его спине, запустила пальцы в волосы и откинула его голову назад, чтобы поцеловать.       Он просунул правую руку ей под шею так, что его большой палец мог погладить её подбородок. Его левая рука обхватила её бедро и предостерегающе сжала.       — Не двигайся. Даже не дыши, — скольжение прекратилось. — Дай мне минутку, Киска…       Потребовалось немного больше времени, чтобы его дыхание замедлилось, тело несколько расслабилось, а запертая дверь в его голове начала исчезать из поля зрения.       — Ты в порядке? — спросила она у его губ.       Его смех был коротким и резким:       — Это зависит от обстоятельств. Ты собираешься ударить меня чем-нибудь ещё сегодня вечером?       — Ничего такого, что нанесёт длительный ущерб, — прошептала она.       Она взяла его руку и просунула её под верх пижамы, чтобы положить на грудь. Он застонал и услужливо возобновил движение бёдер, его ладонь сомкнулась на её руке. На этот раз он увеличил скорость и напор своих движений. Гермиона могла чувствовать и слышать, как под ними скрипит кровать.       Внутри было знакомое скопление, растущее напряжение и жар. Если он продолжит в том же духе, она кончит, а ведь они ещё даже не разделись.       — Я должен был трахнуть тебя ещё в школе, — сказал он, запыхавшись, — в вашей общей гостиной, в моей, на твоей кровати в общежитии, в ванне старост. Я должен был поставить тебя на колени под трибунами, и засунуть свой член в твой умный маленький рот. На полу в Астрономической башне. На скамейке для растений в оранжерее. Я бы погрузил лицо глубоко между твоими ногами под столом в библиотеке, пока ты пыталась бы говорить с Поттером или Уизли, стараясь не закричать, пока кончала мне на язык. Я бы попросил тебя стоять в нескольких метрах от меня на уроках зелий, зная, что моя сперма стекает по твоим красивым ногам под мантией, потому что я бы только закончил трахать тебя в подсобке для мётел несколько минут назад. Тысяча очков Гриффиндору, мисс Грейнджер…       Гермиона дрейфовала в море возбуждённого бреда, где её единственным приоритетом в тот момент была кульминация, которая теперь находилась всего в нескольких движениях и словах. Она была так близко. Гермиона подумала, что должна дать определённый вербальный ответ на тот случай, если хныканье, тряска и стоны были недостаточно ясными.       — Не останавливайся, — умоляла она. Она рискнула взглянуть ему в лицо и сразу же пожалела об этом. Она чувствовала себя Красной Шапочкой, которую вот-вот проглотит Волк.       Запертая дверь щелкнула за её закрытыми глазами.       Нетнетнет, уходи.       Она слышала, как издавала тихие, довольные звуки, когда он кусал и целовал её шею, подбородок и посасывал вершины ключиц. Её короткие ногти впились в его спину. Он ускорил движения бёдрами, и она ответила, приподняв свои навстречу, чтобы поймать ещё более восхитительный угол.       А потом совершенно неожиданно его слова приняли более мягкий, нежный тон. Хотя это никоим образом не уменьшило её возбуждение.       — Ты знаешь, какие силы мне потребовались, чтобы вести себя прилично на площади Гриммо? Чувствовать тебя так близко, но не иметь возможности прикоснуться к тебе? Работать с тобой каждый день? Покинуть тебя? Я думал, что смогу жить без тебя после этого. Я думал, это своевременный побег. Что я смогу удалить опухоль, которая распространялась внутри меня, делая меня слабым. Но потом ты снова оказалась в моих руках, на моём операционном столе, раненая и истекающая кровью.       Он коснулся шрама от пули на её животе.       — Тогда я понял, что мне нужно отобрать флот у Амарова.       Упоминание об Амарове было тёмной тенью на грани её кульминации, но никак не притупило её.       Её бёдра дёрнулись в последний раз, чтобы встретить его следующий сильный толчок, и Гермиона вздрогнула.       — Боже мой. Драко…       Разрушение. Звёзды. Судорога. Он погладил её по спине, поцеловал в виски, кончик носа, плечо. Он сказал ей, какая она красивая.       Гермиона была тряпичной куклой. Без единой кости. Неспособная даже на простейшую речь. Когда её дыхание успокоилось и веки начали закрываться, тепло его тела внезапно исчезло. Она протестующе застонала. Открыв глаза, она увидела Драко, стоящего у кровати и трясущимися руками развязывающего завязки на своих штанах. Она невозмутимо смотрела на него, упиваясь тем фактом, что смогла довести его до такого состояния. Он был таким твёрдым, каким она никогда его не видела, кончик его члена блестел и истекал смазкой. Её рот приоткрылся в чувственной признательности.       Теперь он был не таким нежным, его движения были поспешными и резкими. Он стянул с неё одежду. Ткань затрещала и как минимум одна пуговица отлетела — Гермиона услышала, как та упала на пол. Матрас просел, когда Драко придвинулся и развел ей ноги. Она была мокрой и более чем готовой. Её бледная кожа была испещрена красными следами от прежнего трения. Он поцеловал красный участок кожи вдоль внутренней стороны её бедра, и она чуть не слетела с кровати.       — Сейчас. Пожалуйста, — сказала она, не доверяя себе ничего более сложного, чем отдельные слоги.       Он схватил её за лодыжки и притянул к себе. Гермиона почувствовала, как вся его горячая длина скользит по её мокрой внутренней стороне бедра. Его правая рука была у неё под шеей, поддерживая, а большой палец скользнул по её подбородку. Гермиона повернула голову и захватила палец губами, чтобы пососать.       — Блять, Гермиона.       Было сумасшедшее сцепление рук и грязные поцелуи. В какой-то момент Драко попытался переместить их ближе к середине кровати. При этом его рука скользнула по её челюсти и на короткое время схватила её за шею, чтобы вернуть в нужное положение.       Гермиона была так же неподготовлена, как и он, к тому эффекту, который это произвело на неё.       Мимолетное давление его руки на горло стало тем инструментом, с помощью которого запертая дверь со скрипом открылась. Это был настоящий ящик Пандоры.       Картинки, запахи, звуки и ощущения промелькнули, как кадры на старомодной плёнке, только кадры были не по порядку. Запах открытого океана. Её ноги в кроссовках, когда она болтала ими через перила безопасности, глядя на бушующий океан далеко-далеко внизу. Жгучая боль от пули в боку. Холодная кожа мебели в её каюте. Одеколон Амарова. Его тёмно-синие глаза. Вонь Ямы. Профиль Падмы вырисовывался на фоне окровавленных стен. Руки Амарова на её обнажённом теле. Её рука сжимает сломанный нож. Незнакомые офисы и лаборатории, неизвестные солдаты с оружием, стерильное больничное оборудование. Руки в латексных перчатках на ней, внутри неё. Её плоский живот быстро увеличивался, пока она не была уверена, что разорвётся. Острый укол иглы. Много игл. В её руку попадает холодная капельница. Вес металлических наручников. Звук запирающихся дверей и задёрнутых занавесок. Плач. Так страшно. Голос Драко, его ладони, его руки, держащие её. Драко перед расстрельной командой. Вспышка, вспышка, вспышка. Повторяющийся проблеск в её разуме, стирающий всё до основания. Промыть и повторить.       Показ закончился. Гермиона подползла в угол кровати, и её вырвало на пол.       Драко потянулся к ней, но она царапала и пинала его, двигаясь к верху кровати, где она схватила простыни, чтобы прикрыться. Она отвернулась и вытянула руку ладонью наружу, как будто это могло отразить дальнейшую атаку.       Что-то не так с её лёгкими и сердцем. Было такое ощущение, что кто-то сидел на груди. У неё будто был анафилактический шок. Нет, она не могла умереть. У неё были дети. Как бы она ни старалась, горло оставалось сдавленным. Палочка, где, где, где её палочка? Почему её палочки никогда не было, когда она была так нужна? Как она могла позволить другому мужчине забрать палочку? Зрение затуманилось.       Нежные руки держат её. Большие тёплые мужские руки. Не трогай меня. Нет. Не снова. Больше никогда. Её глаза закатились. Это было последнее, что она помнила.