Музыка Нового Света

Восточный ветер шепчет, что правитель Норвегии и Дании, Магнус I Добрый, втайне любил слушать сказания о Сурте — владыке огненных великанов в Муспельхейме — который в день гибели всего живого встаёт со своего трона и отправляется в мир людей и в мир богов-асов, чтобы испепелить врагов пламенным мечом. Из дневников Тревора Смитта

***

Долгожданная встреча, обещавшая в идеале стать счастливой, получилась какой-то сумбурной и неловкой. Разумеется, вернувшиеся после затяжных стычек с французами мужчины не ожидали, что найдут вход в форт Дэвидсон для них закрытым, а сам господин Франклин вручит им приказ губернатора штата о выселении. Деваться было некуда — пришлось сделать небольшую остановку вблизи дороги. Недалеко находилась просторная поляна: с одной стороны обрыв утёса, а с другой — такой же густой лес, как и все леса вдоль тракта. Довольно неплохое место для лагеря. Со времени последнего доклада Фредерика Халсторна прошло больше месяца, и, благо для всех оставшихся в форте колонистов, с тех пор в отряде Стерлинга не убыло. Двое были ранены, ещё один мужчина лишился пары пальцев, но в остальном-таки жёны получили назад своих мужей, а дети — отцов. Мавр Эмир, всюду сопровождавший бывшего капитана Диомара, и вовсе оглох после взрыва, случившегося вблизи него, однако ему было радостно вернуться к своим, и теперь он счастливо нянчил малыша Дженни на своих могучих руках. Эрнан де Альварадо, конечно, был уже не настолько крепок (в Луизиане он чем-то переболел), но всё так же самоуверен, и его горящий взгляд не потерял былую искру. Чего сложно было сказать о мистере Халсторне. Он не был человеком войны, и на передовой ему пришлось тяжело. Как он сам позже говорил, если бы не Томас, он бы не вернулся назад. Ещё год назад не терявший надежды завоевать Мегеру господин Халсторн, а нынче оставивший всякую надежду на это, мужчина стоял рядом с бывшей пираткой возле высокого хвойного дерева и слушал её красочный рассказ о том, что произошло в форте в его отсутствие. По окончании этого рассказа Мегера вздохнула и посмотрела на Халсторна, который был заметно бледен. — Я понимаю… вернее… я представлял себе… Но это! — он качнул головой, затем потёр глаза. — Ужасно! Просто ужасно! Бедняга Клейтон… и Жеан! Какие мучения он перенёс перед смертью? Вот же дьявольщина! Мегера кивала, глядя на вставший на поляне караван и разделившихся на несколько групп колонистов. Фредерик утёр высохшие губы рукой, затем повернул голову в сторону края утёса, где на поваленном дереве сидела в одиночестве Амелия. — Бедная… Как ей дались все эти жертвы? Даже подумать страшно, учитывая её шаткое восприятие… — Что за?! Ты себя слышишь? Я же только что всё рассказала! Из-за неё на охоте мы потеряли Клейтона! Из-за неё ирокезы расправились с Брунелем… — Мегера… чёрт возьми! — Что? Так и будешь её опекать? Она уже не наивное дитя! О, Господи, Фредерик! О чём вы с Диомаром думали, когда оставляли нас на неё? Халсторн взглянул на всклокоченную, похожую на встревоженного воробья, женщину, и сказал: — Мегера, она же не убивала их. И она явно этого не желала. Правда в том, что так сложились обстоятельства. — Правда в том, что Томас не должен был бросать свою полоумную жену одну. — Т-ты… о чём ты? Она молчала, глядя в сторону. — Насколько всё плохо? — Иногда она болтает сама с собой, — пробормотала Мегера тихо. — Джон всё видел. Этой девчонке, застрявшей где-то в собственном мире, нужна помощь. Запомни, Фредерик. Если он сделает это снова… если снова бросит её ради войны… она такое натворит… И Мегера многозначительно покрутила пальцем в воздухе. На её слова Халсторн не нашёлся, что сказать. В каком-то смысле она была права. Да, уходя, они оставляли Амелию в расстроенных чувствах. Но все думали, что она лишь соскучится по мужу. А теперь выясняется, что тьма, царившая в её душе ещё там, на Гебридах, будто бы вернулась. Халсторн мало, что в этом понимал. Но одно он знал точно: некогда Мегера очень любила Амелию, а теперь будто бы боялась её. А без веских причин она не стала бы себе изменять, никогда. Конечно, Амелия, сидевшая вблизи края утёса, не слышала их разговора. Она почти не слышала болтовни колонистов позади себя. Перед её взором открывался захватывающий вид на бесконечные леса Северной Каролины, будто чьей-то ловкой рукой разделённые ровной лентой реки. Высота и воздух здесь могли вскружить голову, и ощущалась прохлада, которую вместе с запахами влажной земли и воды нёс сюда ветер. Амелию давно уже не радовали все эти виды. Всего полчаса назад она, наконец, получила то, о чём мечтала последние месяцы, но её сердце будто бы разрывалось на части. Когда она увидела Томаса на дороге — он правил небольшой телегой, сидя рядом с Альварадо — ей хотелось закричать, но она сама не знала, от счастья или гнева. Так что она просто посмотрела на него, окинув беглым взглядом с ног до головы, затем развернулась и ушла, спрятавшись за толпой колонистов. И сейчас, убежав ото всех, она едва сдерживалась, чтобы не заплакать, потому что наконец поняла — отклик её сердца сравним с ударом стрелы в грудь. Она больше не ощущала трепета, не чувствовала тепла и жгучего возбуждения. Отсутствие Томаса стало таким жестоким предательством, что она словно нарочно боролась с радостью от его возвращения. — Ну разумеется, он бросил тебя ради более заманчивого развлечения, — прошелестел знакомый голос откуда-то из-за ближайшего дерева. — Твоей соперницей оказалась война. И ты проиграла. Амелия ничего ей не ответила, просто продолжила смотреть на горизонт, где тучи уже почти рассеялись. — Или ты и вовсе разлюбила его? Конечно, он больше не похож на таинственного пирата, готового положить к твоим ногам весь Новый Свет… да? Как скоротечны человеческие чувства! Вот бы прогнать её, но Амелия была даже на это неспособна. Она так устала и так запуталась, что все предшествующие этому дню события уже стали таять в её памяти. Но их отголоски вряд ли можно унять. Кто-то неспешно приблизился с левой стороны. Амелия обернулась и увидела Томаса. И тут же подумала о том, как он вообще мог выглядеть так опрятно и бодро после долгой дороги, после всех сражений и кошмаров войны! Да, когда он щурился или улыбался, морщинок на его загорелом лице становилось уже заметно больше; неухоженная борода, выросшая клочьями, слишком его старила; костяшки его пальцев были так сильно сбиты в кровь, что казалось, будто он дрался несколько минут назад. И всё равно он выглядел, как победитель, как человек, только что сошедший со ступенек королевского экипажа. На нём были хороший дорожный костюм и сапоги для верховой езды из вычищенной кожи; плащ распахнут, а белая рубашка буквально ослепляла чистотой… Или это его глаза? Его острый серый взгляд, не растерявший властности и огня? Амелия сжала губы с досады от мысли, что не может заставить себя броситься к нему на шею, выплакаться и рассказать обо всех своих горестях. Она хотела этого. Но ноги не слушались. Так что она продолжала сидеть на поваленном дереве, и Томас сам подошёл к ней. — Ты не встретила меня, как прежде. Я тебя искал, но ребята не давали мне прохода. Всё норовили усадить возле костра… чтобы я рассказал им о нашем путешествии. Поначалу его голос звучал воодушевлённо, легко. Ну конечно. Чтобы приручить обозлённую кошку, всегда следует действовать осторожно и мягко, дабы не потерять её доверие окончательно. Он знал это. Он знал, как обращаться с обиженным ребёнком, который то и дело занимал место его жены. Но сейчас всё казалось куда печальнее. — Молчишь… Ничего, тебе не обязательно отвечать, — продолжал Томас с уже мрачным спокойствием. — Бегло, но всё же Мегера доложила мне о случившемся… Жеан… Я и представить себе не мог. Мне жаль. Я знал его так давно… «Как странно, — подумала Амелия. — Каждый раз выражая сочувствие, они начинают вспоминать о прошлом, и как им тяжело потерять близкого друга. Никуда без себя любимых». — Ты расстроена, и ты злишься на меня. Я знаю. Не буду переубеждать, что всё это я делал ради нас, ради наших людей… Терять кого-то всегда очень тяжело. И ты не обязана нести этот груз в одиночку. Она молчала, сказать просто было нечего. Всё это Амелия уже слышала от других. И она говорила, что вина за случившееся лежит на ней. Каждый раз, когда тень прошлого прикасалась к ней, Амелия хотела зарыться глубоко под землю, чтобы не слышать ужасов, которые нашёптывал ей противный голос. Поэтому она отстранялась. Поэтому она пыталась забыть про Клейтона… И у неё получилось. — Ты даже не взглянешь на меня? На этот раз его голос дрогнул. По-настоящему надломился. Амелия обернулась. Всё тот же Томас, её муж, которого она не видела больше восьми месяцев. Тот же трогательный взгляд из-под густых бровей, который прежде мог растопить её сердце. Но он был прав. Она слишком сильно злилась. — Он тебя бросил, потому что ты достала его разговорами о детях, — прошелестела она, прячась где-то за деревьями. — Ты не понимала всю важность его участия в войне, и он тебя наказал. Амелия качнула головой. Тогда Томас осторожно, словно боясь её спугнуть, сел рядом, протянул руку и коснулся пальцем её горячей щеки. — Я так много взвалил на тебя, — с безнадежностью произнёс он. — Там, разрываясь между французами и их соратниками, я думал о том, как вы здесь, без меня. Я ошибся. Не должен был бросать тебя в этот огонь. Амелия… Ты… любовь моя… Я вернулся. От его слов, тона его голоса у неё заныло сердце. Каким-то чудом он заглушил бормотание этой противной жестокой женщины, и, пусть ненадолго, Амелии стало легче. Её губы задрожали, глаза защипало. А когда ладонь мужа легла на её стиснутые на коленях руки, она выдохнула. — Ты уже знаешь… про охоту?.. Полгода назад мы ходили на охоту все вместе… — Джон написал мне тогда, но я не смог ответить. — Это был славный день. Тёплый и приятный. Мы отправились пешком от форта, — нерешительно начала Амелия; затем её речь стала куда твёрже, отстранённее. — Я была так рада прогулке, что забыла напрочь про осторожность. Я заблудилась, но даже не поняла этого, и зашла так далеко, что не услышала их голосов… И там был кабан… Огромный… Я понадеялась, что справлюсь с ним, и побежала… Оказалось, что за мной следили… несколько ирокезов. Амелия услышала глубокий вздох над собой. Она продолжала также тихо: — Кабан скрылся в зарослях. Я подумала, что он возвращается, и натянула тетиву… приготовилась стрелять… А оттуда выскочил… всё случилось так быстро… Молодой индеец бросился на меня. Он что-то выкрикнул, и я выстрелила. Я не попала… А затем их стало больше. Очень много. Они все что-то кричали, угрожали луками… Откуда-то прибежали Мегера, Джон и Клейтон. Началась такая суматоха, меня будто парализовало… Она сделала паузу, взглянула в сторону. Там, среди деревьев, мелькнула высокая тень. Амелия мрачно продолжила: — Они хотели, чтобы я бросила свой лук. Но я не подчинилась. Кажется, Джон кинулся, чтобы оттащить меня подальше, потому что ирокезы готовы были напасть… Все эти крики и гомон… только хуже сделали. Никто никого не понимал… Мне было страшно. И тогда я схватилась за ружьё… Джон дёрнул меня за руку, и мы оба упали на землю. А в следующее мгновение я увидела Клейтона, который встал перед нами, заслонил собой… И я помню… кончик стрелы торчал из его спины… Амелия посмотрела на мужа таким пронзительным взглядом, что у него мурашки хлынули по коже, и всхлипнула: — Представь себе, какой силы был тот выстрел, что стрела пронзила его насквозь! Томас покачал головой. Что он мог сказать? А потом Амелия ощутила, как по её щекам катятся слёзы. Одна за другой. Потому что воспоминания, которые она так тщательно прятала в глубинах своего сознания, наконец, вспыхнули искрами. — Тебя там не было! Тебя там не было, Томас!.. Ты не видел его… Ты не слышал, как Дженни потом кричала! Она так кричала! И она зарыдала в то же мгновение, когда он обнял её и прижал к себе. Её трясло от болезненного плача, и Томас всё крепче прижимал её, гладя ладонями её спину, плечи, спутанные волосы. — Её крик был таким ужасным, и я не смогла этого вынести! — в отчаянии произнесла Амелия, выдыхая ему в плечо. — Я хотела забыть! Я просто хотела это забыть! Потому что Мегера права! Я виновата… это всё я… Они мстили за вторжение на их землю… А Жеан… и теперь я всё вспомнила! О, Господи! То, что осталось от её сердца, теперь ныло и высасывало из неё силы. Ни тепло чужого тела, ни запах любимого, ни даже его прикосновения не могли её утешить. Амелия вцепилась пальцами в его плащ, затем сквозь слёзы взглянула на небо. — Зачем ты меня оставил, Отец? Зачем ты бросил меня здесь?! Она сломалась. Треснула, как фарфоровая кукла, которую швырнули о камень. И в ту минуту, когда Томас выпрямился и взглянул на Амелию, затем взял её лицо в ладони и прижался к её губам, горячо и отчаянно, ей захотелось рыдать ещё сильнее. Потому что этот поцелуй больше не спасал её. Ей казалось, будто он тянет её вниз. Глубже, во тьму. То, что прежде обитало внутри, смиренно выжидало и тянуло свои длинные холодные руки, теперь обретало облик. И однажды, если она посмеет взглянуть во тьму… то, что прячется там, наверняка посмотрит на неё в ответ.

***

Они не отправятся в Шарлоттсвилль, а двинутся севернее, в Пенсильванию. Об этом Стерлинг объявил в лагере, который они устроили на следующую же ночь. Перед большим костром собралось большинство мужчин и некоторые женщины; остальные уже спали в палатках и телегах. Это была первая за долгое время спокойная и относительно весёлая ночь, когда они находились вместе и в безопасности. Томас вернулся, он был жив и уверен в завтрашнем дне, что, несомненно, внушило колонистам надежду. Надежду на то, что следующая их остановка будет приятнее. — Говорят, что в Пенсильвании нынче тихо, — сказал Альварадо, закурив трубку после объявления Томаса. — Там меньше всего краснокожих, и местные живут в спокойствии. — Думаете, нам там понравится? — обеспокоенно спросила Бесси; она только что закончила раздавать всем новоприбывшим рагу. — Ужасно надоело это мытарство по чужим поселениям! Хочется уюта! Большинство ей поддакивали; их усталые лица, на которых отражались пляшущие тени от костра, говорили сами за себя: долгие скитания давно уже оставили на них свой след. — Послушайте! — Стерлинг поднялся, держа в руке кружку с подогретым вином. — После этих ужасно долгих и тяжёлых трёх лет я, по крайней мере, понял хотя бы одну вещь: ни в чём нельзя быть уверенным в Новом Свете. А ещё, что я был доверчивым дураком. Кто-то засмеялся, кому-то было не до смеха. Говорил он громко и ладно, так, как говорил с ними всегда. Возможно, поэтому они никогда не решались его перебивать. — Да, я ошибался во многом. Пришло время признать ошибки и извлечь из них уроки. Но для самобичевания и нытья у нас просто нет времени! Сейчас всё, что нам нужно — это земля и право ей владеть. Отныне оно у нас есть! У меня находится документ, подтверждающий это право. Окружающие смолкли, кто ещё шептался. Кто ел или пил, застыли. Потому что именно этого они жаждали услышать долгие восемь месяцев. А Стерлинг продолжал: — Да, это не запад, согласен. До него ещё очень долго. Возможно, что даже наши дети не сумеют туда попасть, настолько это опасно и тяжело… Но чтобы дать им шанс решиться покорить его, мы должны встать на ноги. А в Пенсильвании такой шанс у нас есть! — тут его голос дрогнул, будто немного надломился, но остался уверенным и твёрдым. — Никто из вас не обязан следовать за мной потом. Никто и не знает, что будет потом. Но только я знаю, что вы сильные, и вы не трусы! И если мы преодолеем это сейчас, значит, весь наш путь, от самых Гебридов до Восточного берега Нового Света, уже был не зря! Одни закричали «да», другие улыбнулись, наконец, возможно впервые за много недель искренне, с надеждой. Что-что, а надежды им очень не хватало. Возвращение лидера, его вдохновляющие речи и горящий жаждой нового взгляд — всё это словно вернуло их назад, в Старый Свет, и хотя бы ненадолго отогнало прочь думы о невзгодах, которые ещё предстояло преодолеть. Всё это время Амелия сидела рядом с мужем, точнее, чуть позади, в тени, и смотрела на огонь. Неподвижно, но расслабленно, она сидела на большом деревянном ящике и высматривала в причудливом танце языков пламени фигуры, образы, лица. Она делала так и в детстве, она делала так каждый раз, как оставалась наедине со своими мыслями. Её не отвлёк даже шум весёлых разговоров, разбавивших, наконец, гнетущую атмосферу в лагере. Было тепло, в запасах ещё оставалось немного вина и кофе; кто-то из цыган затянул песню; Джон отправил Магдалену спать, а сам остался у огня, слушать истории Альварадо о болотистых землях Луизианы; Халсторн, Мегера и Франклин тем временем обсуждали дальнейшие планы. — Ты словно где-то далеко… Амелия часто заморгала, затем подняла глаза. Томас стоял над нею и улыбался; оказалось, он пытался её дозваться, но она не услышала. В свете большого костра его лицо чудилось совсем тёмным, а серые глаза походили на две искры. Амелия только сейчас заметила, что он начисто побрился. Раньше, до того, как они порвали все отношения с поухатанами, она помогала ему бриться. Они смеялись и дурачились, когда она пыталась испачкать его нос пеной… Раньше, когда они оба могли друг другу доверять. — Я думала, ты с остальными, — сказала Амелия, кивнув в ту сторону, где находилась Мегера. — Сегодня они и без меня справятся. К тому же, что-то подсказывает мне, лучше к этой львице не подходить. Девушка пожала плечами. — Она тоже злится. Все знают, что Мегера предпочла бы уехать с тобой, а не нянчиться тут, с твоей полоумной женой. — Амелия… Она лишь улыбнулась, покачав головой. Она озвучила очевидную мысль, что здесь такого? И это понимало большинство их людей. Как же много Томас упустил за время своего отсутствия… — Хватит дуться, пташка. У нас с тобой есть одно неотложное дело, — заявил он вдруг. Амелия заметила, как он хитро улыбается и протягивает ей руку. — Что за дело? — Увидишь, если пойдёшь со мной. Разумеется, она приняла его руку. Но прежде обернулась и попыталась всмотреться во тьму зарослей. Никого. Лишь деревья, кусты да очертания гор на горизонте. Когда Томас увёл её от лагеря, укутал в свой плащ, а затем ловко усадил на коня, Амелия рассеяно поинтересовалась, куда бы это они могли отправиться на ночь глядя, да ещё и посреди необитаемой чащи. — Узнаю твой недоверчивый тон, — поддел её Томас, улыбаясь. — Терпение! Я ведь тебя не съем! Что-то вспомнилось ей. Что-то из далёкого прошлого. Тёплое и интимное… И она тихо засмеялась, сама того не осознав. Как же давно она не позволяла себе этого! — Здесь никого нет, — произнёс Томас, как только они отъехали подальше от тракта. — Совсем никого. Только ты и я. Мне просто хочется, чтобы ты расслабилась. — В незнакомом тёмном лесу, где полным-полно хищников, — ответила она нетерпеливо. — Единственный хищник, которого тебе стоит опасаться, сидит позади тебя, — прошептал он, коснувшись губами её волос, затем положил левую ладонь Амелии на талию. Под звуки ночного леса они спустились по узкой тропе, нырявшей в заросли, между кривыми соснами, а через пару минут оказались на ровном голом поле, где находились два небольших озерца. Амелия искренне удивилась, заметив, что от кристально-прозрачной воды исходит пар. — Это источник? О, Господи, какой у них необычный цвет! — воскликнула она, едва муж помог ей спешиться. — Это из-за водорослей кажется, будто дно переливается всеми цветами радуги. Красиво, правда? Амелия и прежде наблюдала горячие источники, но никогда так близко. Словно любопытный ребёнок под присмотром старшего, она обошла оба озера, потрогала воду. Когда, наконец, она снова посмотрела на мужа, то заметила в его пристальном взгляде восхищение. Приблизившись к ней и сняв плащ, он расстелил его вблизи источника и сказал: — Ты снова улыбаешься. Твои щёки розовеют, а глаза так и сияют от радости! Скажи, пташка моя, ты рада? Ты прощаешь меня? Немного подумав, Амелия нагловато хмыкнула: — Ну, что ж, ты привёз отнятое у французов вино, подарил мне пару лужиц сомнительного содержания… Необычное подаяние, и я… Он рассмеялся, громко, весело, затем подхватил её на руки. С таким же игривым настроением он поцеловал её. Поначалу нежно, ласково, потом его поцелуи стали всё более требовательными, опаляющими. — Я хочу почувствовать тебя, — выдохнул Томас, наконец, взяв её лицо в ладони. — Как и прежде, слышишь? Я так скучал! Знала бы ты, как я скучал по тебе! — И я скучала, — ответила она робко. Так же робко, почти неуверенно она подарила ему долгий поцелуй, на который едва хватило их общего дыхания. Когда он начал раздевать её, что-то внутри неё воспротивилось этому, хотя, казалось, желание любить его было столь же сильным, что и прежде. Но его быстрые, почти неловкие движения, его шёпот и нетерпение убедили Амелию, что на этот раз ей остаётся лишь уступить. — Уступить? Дорогуша! У тебя и нет права сопротивляться. Он может делать с тобой всё, что пожелает! — Амелия вздрогнула, услышав назойливый голос откуда-то со стороны, и обернулась. — Он ведь не видами любоваться тебя сюда притащил! Ты и сама понимаешь, что ему нужно… Когда она замерла, осознав вдруг то, что услышала, Томас мягко спросил: — Что такое? Ты в порядке? Тогда она рассеяно посмотрела на него: его дыхание было тяжёлым, частым; Томас успел снять с неё пальто, жакет и рубашку, и теперь прижимал к себе так сильно, что она чувствовала каждый его напряжённый мускул. Он смотрел на неё, на свою собственную жену, с безумным голодом, и это было сложно скрыть. Амелия проглотила слюну и попыталась было ответить, но не смогла… Слова так и застыли на губах. В повисшей мёртвой тишине Амелия услышала лишь далекий волчий вой. Наконец, когда её тело немного расслабилось, Томас снова обнял её. Он покрыл поцелуями её обнажённые плечи, шею, замер ненадолго возле уха, но она так и не разобрала его шёпота. Он раздел её, затем снял одежду с себя. Настойчиво, но осторожно Томас помог Амелии спуститься в источник, где вода оказалась им по плечи. Было горячо, и становилось ещё горячее с каждой минутой, поэтому он так торопился. Словно безумный он целовал её, ладонями лаская её тело под водой. И когда его пальцы скользнули по животу, затем всё ниже, и ниже, Амелия втянула носом воздух и прикусила губу. Он хотел возбудить её, хотел, чтобы она как можно скорее отдалась желанию, но всё, о чём Амелия могла думать сквозь горячую дымку — это собственное бессилие. Бессилие перед ним? Возможно. Но ещё хуже бессилие перед собственной пустотой. Томас был рядом. Он целовал и ласкал её, как делал это всегда… но она ощущала только пустоту. И это было так же мерзко, как ступить босой ногой на болотный мох и провалиться сквозь него… глубже и глубже… не чувствуя дна. Будто сам уставший от долгой прелюдии, разгорячённый и нетерпеливый, Томас взял жену на руки, поднялся из воды и тут же уложил её на расстеленный рядом плащ. Его руки жадно блуждали по её телу, по мягкой постепенно остывающей коже. Пар тянулся высоко над землёй, и им приходилось дышать часто-часто. Амелия не успела прийти в себя, когда Томас уже навис над нею, провёл губами по вискам и скулам, и ниже, к шее, груди, а через мгновение она ощутила его твёрдую плоть между ног. Он оказался в ней, двигаясь плавно, явно сдерживаясь, и всё равно она ахнула от боли, которая прошла так же быстро, как наступила. Она чувствовала его в себе, чувствовала, как было скользко и туго, и тяжесть его тела давила на неё, поэтому Амелия вцепилась ему в плечи и вонзила ноготки в кожу, сделав глубокий вдох. И если прежде она уже потеряла бы голову от страсти, то сейчас она даже не могла заставить себя забыться. Он был где-то далеко, на самом краю наслаждения, целуя её и сжимая пальцами её колено, а она не могла его догнать. Не в этот раз. Ей было стыдно… но хуже всего — ей было страшно, что эта мерзкая наглая женщина находилась рядом, смотрела на них и ухмылялась под своими чёрными одеждами. Амелия не могла сосредоточиться, и, даже услышав долгий вздох удовлетворения над собой, она не могла отдаться этой страсти, как раньше. В конце концов, когда Томас поцеловал её, заставив раскрыть губы и впустить его, чтобы он смог ласкать её языком, она разжала пальцы. Затем отвернулась и утёрла рукой глаза. Тогда-то он и увидел слёзы у неё на щеках и мигом изменился в лице. — Всё так плохо? Я сделал тебе больно? — жалко прошептал он. Она не хотела плакать. Больше того, она не хотела, чтобы он увидел. Амелия облизнула губы кончиком языка и посмотрела в глаза своему мужу. «Мы не виделись слишком долго, в этом всё дело, — попыталась она себя успокоить. — Это естественно, что он так торопился. Он скучал по мне. И он всё ещё меня хочет. Что ещё мне нужно? Он заслужил наслаждение, а я сама виновата…» Она попыталась ласково улыбнуться, но получилась лишь кривая улыбка. Свободной рукой Амелия погладила лицо мужа, но было уже поздно. Он всё понял. И, конечно, его это задело. Иначе и быть не могло. Очень тихо он выругался, затем попытался подняться. Но Амелия ему не позволила. Потянула за плечи вниз. Мысль о том, что он расстроен и вот-вот уйдёт, была ещё хуже, чем стыд и бессилие. — Нет, нет… — прошептала она прежде, чем поцеловать его. Разозлившись или же ощутив новый прилив желания, Томас схватил её, крепко обняв, и усадил на себя. Одной рукой он поддерживал её ягодицы, другой ласкал шею и затылок. Он заставил её двигаться, быстрее и быстрее, и она подчинилась. Упёрлась ладонями ему в грудь, подняла бёдра и опустила, и снова, и снова, пока, наконец, не почувствовала влагу на своём лоне. Амелия увидела, как Томас закатил в экстазе глаза, раскрыл губы, затем застонал… Где-то вдалеке снова взвыл волк. Ветер заметно усилился. Амелия почувствовала прохладу на влажной коже, но не успела даже подумать о том, что замерзает: Томас резко дёрнулся, и она вскрикнула. Он всё ещё был в ней, двигался сам и направлял её. И пусть она не ощущала ничего, кроме его члена внутри неё, и как он растягивал её, не желая останавливаться, хотя бы ненадолго Амелия всё же забылась. Ненадолго она забыла, где находилась… и даже с кем. Очнулась она, когда Томас гладил её голую спину рукой и уговаривал собираться, иначе они оба замёрзнут. Назад, в лагерь, они возвращались пешком, в полнейшем молчании. Механически приглаживая рукой спутанные волосы, Амелия думала о том, что снова не забеременеет. Томас сделал всё, чтобы этого не случилось. Он до сих пор не собирался остепеняться. После долгожданного воссоединения эта мысль стала очередным громом среди ясного неба. Шагая позади мужа, Амелия лишь раз подняла глаза, чтобы посмотреть ему в спину. Ей хотелось прямо спросить, как они будут жить дальше. И, конечно, она этого не сделала. Этой ночью он хотел разжечь в ней былой огонь. В итоге лишь одарил очередной тенью сомнений. Сколько ещё таких теней таится в её надломленном сознании? И сколько времени пройдёт прежде, чем оно окончательно разрушится? Слушая фырканье коня, шелест листвы и хруст хвои под ногами, Амелия шла следом за своим неизменным лидером, желая теперь лишь одного: забыться.