Музыка Нового Света

Всплеск на воде. На поверхности отражаются солнечные лучи. Невысокий, но бурный водопад взбивает пену почти у самого дна озера. И вода здесь кажется мутной. Весь берег затянут илом и кувшинками. Там, где камни не скрывает вода, их поверхность гладкая и горячая из-за солнца. Последние несколько дней тепло, будто летом, и в лесу почти жарко, хотя уже скоро конец ноября. Амелия давно бросила ковыряться веткой в щели между валунами, на которых она, Джон и Мегера решили отдохнуть. Теперь она наблюдала за водопадом, за озером, вглядывалась в воду. Возможно, из-за солнца, или какой-то иной причины, но сегодня у неё так сильно кружилась голова, и конечности еле двигались, хотя она почти не занималась физическим трудом в пути, лишь помогала Магде… На воде мерцают блики. Где-то рядом жужжит назойливое насекомое. А вдалеке, в лесу, слышно, как стонет какой-то зверь. Амелия то и дело утирает глаза. Будто бы так она может заставить их подчиняться, как подобает. Но зрение словно нарочно её подводит. Потому что рябь на воде озера являет ей какого-то монстра из глубины; за бурным потоком водопада кто-то стоит и тянет наружу свои руку, хотя это лишь сгнившие корни деревьев; скалистый спуск на другой стороне водоёма и вовсе напоминает ей лестницу, такую ровную и прямую, будто её кто-то построил… и если по ней подняться, возможно, получится попасть в древний замок. Амелия помотала головой и, подтянув ноги, уткнулась лицом в колени. Пока Джон читал свою книгу, а Мегера выстругала ножом острый кончик древка, она упорно боролась со своим головокружением и теми образами, которые постоянно попадались ей на глаза. Они были везде. В лесу, в воде, даже в полях и на горизонте, где виднелись снежные пики гор. Но никто не знал, что она видела. Она до сих пор не призналась даже своему мужу. Лишь один раз, когда они покидали территорию форта Дэвидсона, Амелия сказала, что ей снова снятся кошмары. Томас заверил, что она будет в порядке, ведь он вернулся. Да и когда они осядут в Пенсильвании, она сможет отдохнуть. И кошмары закончатся. Дорога будто тянулась бесконечно. Через две недели, наконец, они пересекли границу Виргинии и Пенсильвании и оказались в прохладной лесистой местности, со множеством водопадов, рек и уже обжитых поселений, существовавших здесь более века. На очередном привале они ушли подальше от лагеря. Мегера, конечно, не отпустила их одних, плюс с ними отправились Эмир и кузнец по имени Кристиан. Но даже так, даже окружённая людьми в такой тёплый и благой день, она ощущала себя больной, разбитой… и одинокой. И Амелия старалась очень тихо и осторожно нести свою болезнь, чтобы другие не поняли. Чтобы не тыкали в неё пальцами, и, что хуже, не стали жалеть. — Ну так что там, про Зигферда этого? — промямлила Мегера лениво; она жевала какой-то лист, который, как посоветовали цыгане, помогал от остой боли в желудке. — Женился он на Брунгильде или нет? Джон, до этого читавший вслух, затем сделавший паузу, чтобы понаблюдать за сестрой, скривился и хмыкнул. — Я читал это вчера! И это был Зигфрид, балда! Великий скандинавский воин! А женился он на Брюнхильде, а затем на Кримхильде… Мегера лишь хохотнула и сплюнула в воду остатки листа. Джон продолжил: — У него было двое детей… Одна из них — дочь Аслауг, которая потом стала женой Рагнара… — А! Того самого! У которого была куча жён и которого змеи искусали! — засмеялась Мегера снова; её совершенно не смущал строгий взгляд Джона. — Основатель знаменитого рода и погиб так позорно… — Никто не выбирает, когда он попадёт в плен. — Если попался — это уже твоя проблема. — Жестокая ты… Мегера взглянула на него, хитро прищурившись и прекратив срезать с древка стружку. Молодой человек не мог долго сопротивляться её обаятельной ухмылке. Никогда не мог. Он тоже засмеялся, но тихонечко, пересиливая себя. — Мне больше нравится эта книга, — сказал он и провёл ладонью по старой обложке. — Пф! Греческие мифы — полная чушь! А Зевс так и вовсе похотливое животное. Вечно кто-то умирает, кто-то кого-то похищает, потом рождается очередной монстр… — Это лишь так кажется, будто в них нет смысла. — Читай лучше и дальше про свою дальнюю родню, мальчик! — Мегера снова сплюнула. Но, поскольку Джон нарочно замолчал, а она не могла уже выносить шум воды и сопение Эмира, дремавшего позади них, вскоре Мегера поинтересовалась: — И кто же там очередной твой герой? Парень втихаря усмехнулся, затем, прочистив горло, произнёс: — Сизиф… Тут говорится о царе Коринфа, Сизифе, сыне повелителя ветров, Эола. После смерти Боги приговорили его к мукам в Тартаре. Он должен катить тяжёлый камень в гору, который потом, конечно, скатывается вниз, и так снова, и снова… — И что же он натворил, чтобы заслужить такое? — Здесь сказано, будто он пытался обмануть Смерть или… он был просто корыстным и лживым человеком. — Вот те на! — Честно говоря, в первый вариант верится куда больше. Обманывать саму Смерть никому из людей не позволено… да и невозможно это, — произнёс Джон с явственным опасением в голосе, ибо после этого он посмотрел на сестру. Амелия всё сидела на месте, невидящим взглядом наблюдая за водой озера. Штиль и внезапно наступившая тишина сотворили в лесу какую-то особую магию, и Джон подумал, что его сестра могла бы сойти за одно из природных существ из местных сказок. Он улыбнулся этим мыслям и, как и сотни раз прежде, восхитился цветом её волос. Кожа её была немного бледной, так что рыжий цвет локонов, собранных лентой на макушке, ей очень шёл… — Слыхала я от проезжего землевладельца про племя делаваров, обитающих недалеко от Питтсборо, там, где форт Питт, на западе, — начала Мегера, поначалу задумчиво, словно говорила сама с собой, затем всё мрачнее. — Он мне такое рассказал, что все твои мифы покажутся ничтожными. Всё из-за того вождя, Понтиака. Многие индейцы готовы броситься под пули, лишь бы вернуть свои земли, чем они сейчас и занимаются. — Да, я слышал про восстания. Они уже год, как не прекращаются… — Но ты не знаешь о тех, других, кто живёт на территории делаваров, — женщина крепко сжала кулаки, будто собственные мысли заставили её насторожиться. — Их немного, около тридцати или чуть больше. Они спрятались глубоко в непроходимых лесах, куда ни один европеец и носа не сунет. А всё потому, что местные знают, какие ужасы там творятся. Мне рассказали, что эти дикари носят маски из черепов животных, жрут человеческую плоть и время от времени похищают кого-нибудь из местных, забредших в лес по неосторожности. Делавары не связываются с ними, а те не трогают их за возможность свободно разгуливать по лесам. Они вооружены топорами и дубинами. Они сильные, как великаны, злые, как побитые волки, и голодные, как сотня стервятников. Они уже около десятка французов похитили прямо из форта. И с тех пор их никто не видел. Несмотря на то, что после услышанного у него мурашки побежали по коже, Джон только фыркнул и огрызнулся: — Ерунда, ты всё придумала! Какие ещё каннибалы на западе? — А вот я не была бы так уверена. После войны многие обозлённые и отчаявшиеся делавары ушли из племени вглубь леса, чтобы делать то, что вздумается, и убивать наших так, как их вожди не велят. А когда по ночам из чащи доносятся рёв и крики, такие громкие, что в самом форте Питт слышно, начнёшь верить в подобные истории. Говорят, иногда на холмах зажигаются огни. Один за другим. Будто знаки, что пора выходить на охоту! — Ну и бред! Это всё сказки, придуманные из-за восстания Понтиака… — рявкнул Джон, когда Мегера, наконец, захохотала, как ненормальная. Она потянулась, чтобы пихнуть его в бок рукой, но он увернулся и едва не уронил книгу в воду. — Ты ведь не хочешь сказать, что кто-то в этой местности может быть хуже мятежников? — О, мой дорогой! Нет предела человеческой жестокости. И безумию тоже. Не столь важно, прибыл ты из Шотландии или родился сыном вождя… Амелия почти не слышала этого жуткого рассказа. Она отвлеклась на шум водопада и шорох листвы. Затем почувствовала, что ей нужно ненадолго уединиться. Разумеется, Мегера тут же воспротивилась. — Я никуда не денусь, — сказала, как отрезала Амелия. — Я буду здесь, на берегу. К тому же, наши люди рядом. Не нужно порхать надо мной, как бабочка над цветком. Судя по мрачному выражению на смуглом лице Мегеры, ей отчаянно хотелось поставить девушку на место. Однако она промолчала. Джон бы обязательно вступился за сестру, а у бывшей пиратки уже голова опухла от ссор и ругани. Она лишь предупредила Амелию никуда не уходить. Но она знала, что в этих местах, где их скромная колония дожидалась разрешения ехать дальше, индейцы опасности не представляли. Да, находились ещё озлобленные на англичан индивидуумы, но их было мало, и они оказались согнаны на северо-запад ещё в конце лета, когда их рейды на форты несли особую угрозу. Амелия спустилась с валунов, легко соскользнув на влажную илистую землю, и прошла по берегу чуть дальше, где озеро сворачивало вправо, и часть его была скрыта кустами и поваленными брёвнами. Ей не было дела до историй о каннибалах, которые похищали поселенцев. Не было дела до яростного восстания Понтиака и Гуясута. До земляков тоже — а в основном то были шотландцы да ирландцы — которые требовали крови индейцев. Всё это не касалось её, а единственный человек, чьё влияние на неё было неоспоримо и важно — её муж — буквально жаждал окунуться в эту какофонию из войн, бунтов, восстаний и рабства. Словно он, как благородный рыцарь, мог на что-то повлиять. Иногда Амелия думала, что теряет его. Но со временем осознала, что начала терять только себя. А между тем лица, скрытые в листве, голоса, которые доносил до неё ветер, и кошмарное давящее ощущение усталости — всё это продолжало быть частью её будней, словно так происходило всегда. Однажды, когда она в очередной раз проснулась ночью от кошмаров, которые даже не запомнила, Магдалена с тревогой попросила её пока никому об этом не рассказывать. «Ещё не стихли отголоски прошлого, — сказала она тогда. — В этих краях сжигали женщин и за меньшие слухи». Магдалена верила в то, что десятки лет назад поселенцы верно охотились на ведьм, которые тоже слышали голоса и видели такое, что обычным людям не дано. В её узком набожном мирке не было места для логики и фактов, поэтому Томас, разумеется, резко отреагировал на эти истории. Но само упоминание Магды о ведьмах и их участи дало Амелии понять — даже родная бонна была не в силах ей помочь… — Ведьма… ведьма… Она присела на корточки у самой кромки воды, где ботинки не скользили в песке и грязи, и взглянула на своё отражение. Ничего такого, что напоминало бы ведьму из прошлого, лишь прежняя она — схуднувшая и бледная, с непокрытой головой и в стареньком походном платье, у которого подол давно уже изорван и навсегда испачкан. «Ей уже двадцать пять лет, и до сих пор нет детей, — слышала они не раз от женщин в их колонии. — Да и какая семья с таким супругом? Он не наиграется, пока не пройдёт все войны в Новом Свете!» Она притворялась, что их, пусть и правдивые, но жестокие слова проходили мимо её ушей. Внутри же сгорала со стыда и негодования. Да, отправляясь в Америку с Диомаром, она не ждала кисельных берегов и роскошного замка под стать дочери вождя клана. Но затянувшееся путешествие, многочисленные потери и явная обособленность от других колонистов порой заставляли её задуматься — а верно ли она поступила? — Я ведь люблю своего мужа, — прошептала Амелия собственному отражению. — Правда, люблю! Но тогда почему всё так… так тяжело? Она сжала руками голову и зажмурилась. Жаль, но это не помогало. Ни от физической боли, ни от мыслей, от которых буквально хотелось зарыться в землю. И тогда, в тот самый момент, Амелия услышала хруст веток позади себя. Медленно, очень медленно она обернулась с мыслью о том, чтобы это было обыкновенное животное. Олень или дикий кабан, например. Однако её ожидания не оправдались. Среди низких хвойных веток, будто сливаясь с деревьями и темнотой, что они скрывали, стоял человек в чёрных одеждах. Так же медленно Амелия поднялась, ощутив, как сердце замерло от страха, и задрожали руки. Будто заворожённая она смотрела прямо на этого невесть откуда взявшегося человека и едва дышала. Сначала ей вздумалось позвать на помощь. Затем, по прошествии минуты или дольше, она осознала, что он не приближался. Он просто стоял на месте. Такой же чёрный человек, как из её видений. Далёких видений из прошлого. Они были её частью ещё до замужества с Томасом. И Амелия вспомнила те роковые дни и ночи, когда видела его — жуткого безликого рыцаря — образ, навеянный её воображением. Лишь много позже она думала, что это были явления Диомара, с которым ей лишь предстояло встретиться. И с тех пор он исчез… А что теперь? Если Диомара больше не существовало, если она отпустила память о своём отце и прошлом, почему же тогда её разум снова сыграл эту злую шутку? Амелия сделала шаг назад, и ботинок утонул в воде по самую щиколотку. Девушка положила руку на сердце, будто не понимала — бьётся оно или уже нет. И она упрямо не сводила глаз с фантома, замершего меж деревьев. Она уже не понимала, настоящий он или лишь игра её воображения. Именно это непонимание напугало её больше самого видения. Внезапно раздался голос Джона. Он позвал её по имени — настойчиво и громко. Амелия даже не обернулась. Она увидела, как шелохнулся странный человек, закутанный во всё чёрное, затем, сделав несколько шагов назад, просто развернулся и скрылся в чаще. На ватных ногах она вернулась обратно, где, разумеется, Мегера встретила её с угрюмым выражением и отчитала за долгую прогулку. Когда Амелия рассказала о незнакомце в лесу, женщина не на шутку взволновалась. Она отправила мужчин проверить местность. — Это мог быть шпион, — предположила Мегера. — Дьявол знает, чего он хотел, но никто из нас больше не будет бродить без сопровождения. А тебе повезло… снова. Она сказала это так, будто сожалела, что Амелия не погибла тогда вместе с Жеаном или Клейтоном. Так ей, по крайней мере, почудилось. Маленькая колония Томаса Стерлинга продолжила свой путь. А через несколько дней достигла Фоллинг Спринг.

***

Первая зима, которую колонисты провели, наконец, в спокойствии, никуда не разбредаясь, была суровой. Но уже к февралю холода утихли, и для многих новоприбывших поселенцев настало время идти своей дорогой. Большинство цыган уже договорились отправиться на северо-восток, в города побольше. Их тянуло к побережью, прочь от густых холодных лесов, на просторные земли. Они собирались кочевать и дальше, но не хотели быть обременением. И Стерлинг не стал спорить. Таким образом, к концу зимы 1764 года на территории Фоллинг Спринг, Гринкасл, Уэйнсборо и ещё парочки менее обжитых поселений Пенсильвании проживало сорок пять колонистов Томаса Стерлинга. Первое время они ютились в чужих домах, рядом с такими же большими семьями. В этих старых, но крепких жилищах с толстыми стенами из побелённого известняка, где едва хватало места для четверых человек, приходилось уживаться двум, а то и трём семьям. Но шли дни, зима уже сходила на нет, и господин Чемберс неустанно заверял жителей, что их город будет разрастаться стремительно и скоро. Генри не любил зиму. День за днём наблюдать пасмурные небеса и такие же пасмурные лица прихожан, которых он терпеть не мог. Он осознавал, что вряд ли так стойко пережил бы и эту зиму — от мысли, что ему снова и снова, месяц за месяцем, пришлось бы нести службу среди всех этих надоевших персон и непременно сталкиваться с ними, делать вид, что он подбадривает их и наставляет на путь истинный, Генри хотелось застрелиться с куда большим рвением, чем обычно… Однако эта зима отличалась от других. И он пережил её так, будто родился заново. Наконец-то в его убогой, никчёмной жизни появилась цель. Ни Томас Стерлинг, ни его супруга не посещали церковь, как подобает. Судя по всему, воскресные проповеди им были чужды. Порой этот факт просто сводил Генри с ума. Как такового знакомства с Амелией Стерлинг у него не состоялось. Они виделись лишь пару раз, с тех пор она не посещала его службы. Боясь собственной реакции, словно он — взрослый мужчина, осознающий свои действия — превратился в трясущегося без взгляда возлюбленной Ромео — пастор Уотерс пытался это игнорировать. Пытался похоронить в себе внезапно вспыхнувшие чувства. Но к февралю ситуация стала лишь хуже. Его навязчивая идея приблизиться к незнакомой девушке, о которой он почти ничего не знал, постепенно превращалась в одержимость. И она пугала его. Пугала всё сильнее. Она застряла в его мыслях, как стрела, пробившая черепную коробку, и каждый день в ожидании чего-то неопределённого проходил, будто в муках. Объект этого непонятного желания находился совсем близко — Стерлинг, его приближённые и прислуга жили тут же, в Фоллинг Спринг, на другом конце поселения, в доме, подаренном Беном Франклином. И всё же, несмотря на свои права и обязанности, он не мог просто так заявиться туда и заговорить с девушкой, пусть и безумно этого хотел. Иногда он настолько стыдился этого желания, что буквально прятался ото всех в своём доме, просиживая там часами, или перечитывал Библию по ночам, хотя его уже тошнило от заветов и псалмов. В конце концов, ничего не помогло. Пастор Уотерс понял, что, какие бы потусторонние или природные силы ни затянули его в этот кошмарный водоворот, выбраться ему оттуда уже не удастся. И он должен поговорить с Амелией Стерлинг хоть раз, чтобы осознать, из-за чего именно она нарушила его покой. Вот тут, как нельзя кстати, пришлась женщина, приближённая к супруге Стерлинга как никто другой. Её звали Магдалена, она была набожной католичкой, упрямо посещавшей церковь и восхваляющей место, где обосновалась их колония. Пенсильвания уже успела прославиться свободой вероисповедания, к тому же здесь существовало именно всенародное голосование за должностных лиц в представительный законодательный орган местного правительства, и голосовать мог любой мужчина, исправно платящий налоги. Видимо, впервые за долгое время ощутив себя в безопасности, а также отыскав в лицах нескольких местных матрон своих сторонников, Магдалена неустанно приходила в церковь на исповеди. Неделями терпеливо выслушивая о её прошлых грешках, включающих в себя прелюбодеяния с покойным господином и дядей Амелии (благо, что без подробностей), Генри получил, наконец, желаемое. Она доверилась достаточно, чтобы раскрыться и рассказать ему о своей воспитаннице. Таким образом он узнал всё — от якобитского восстания до повторной помолвки Амелии и Томаса на корабле. Многое из того, что он услышал, его заинтересовало. Но каждый факт, каждое упоминание об ошибках и интригах Стерлинга заставляли его кулаки сжаться от негодования. Таким образом он пришёл к выводу, что этот человек — этот негодяй Стерлинг, или пират Диомар — стал причиной нынешнего состояния девушки, некогда благородной и очень сильной. Пастор Уотерс возненавидел Томаса Стерлинга всеми фибрами своей внезапно очнувшейся ото сна души. — Оглядываясь назад, я неустанно пытаюсь понять, где же мы ошиблись! Между ними всё было прекрасно! Когда я наблюдала, как моя счастливая девочка впервые спускалась с мужем к этим берегам, я думала, что на этот раз все беды остались позади, и она никогда не познает горечь потери после смерти сестры… Но, Господь Всемогущий! То было лишь начало! За что ей всё это? У сердобольной Магды вошло в привычку заканчивать утренние прогулки на жалобной ноте. Пастор вёл женщину под руку и терпеливо слушал, как она в очередной раз сокрушалась о своей воспитаннице. Они неторопливо прогуливались по тропе вдоль пустого поля, за которым далеко впереди виднелся лес. — Столько раз я умоляла её прийти к вам на исповедь! Столько раз я уговаривала её принять помощь! — вздыхала женщина. — Она прозябает в том доме, лишь изредка выходя во двор. А если бы не сынишка Дженни? Если бы рядом не было Джона? Боюсь, что её разум вовсе помутился бы! Судя по рассказам местных, да и по словам самой няньки, до настоящей беды оставалось не так далеко. Генри сомневался, что изоляция от общины пойдёт девушке на пользу. Получалось, что никто до сих пор не мог помочь ей. — А что же мистер Стерлинг? — Разумеется, когда он рядом, то всячески пытается её подбодрить! Но сейчас такое тяжёлое время! Конгрессмены в Олбани вырывают его из дому. А уж этот негодяй, король Георг!.. — Он, полагаю, всё не может забыть предательства своего подчинённого. — Именно! И, конечно, Томас никогда не вернётся в Шотландию, и уж тем более не примет подачки короля, чей дядя до сих пор точит на наш род зуб. — Вы говорите о герцоге Камберлендском? Я слышал, что он серьёзно болен. Думаю, ему недолго осталось. Услышав это, Магдалена перекрестилась. — И что же вы планируете делать? — спросил пастор, наконец, когда они остановились у каменных ограждений. — Ваша воспитанница нуждается в помощи. Когда внезапно женщина разразилась слезами, пастор Уотерс и бровью не повёл. К женским жалобам и стенаниям он привык по долгу службы. Однако сейчас в душе едва сдерживался, чтобы не вытряхнуть из этой тщедушной особы всю информацию. — Кое-кто из наших соседей всерьёз обеспокоен состоянием Амелии! Они слышали, что у неё кошмары и видения наяву! — успокоившись, тихо произнесла Магда. — Одни говорят, что Дьявол завладел её душой. Другие, что Томас измывается над нею и держит взаперти, потому что она ведьма… Генри никак не выдал своего удивления. Но ему пришлось приложить все усилия, чтобы не выругаться вслух. Уж о своих прихожанах такого он и вообразить не мог, однако даже здесь скрывались недалёкие люди, ищущие Дьявола во всём, что им чуждо. — Стоило бы немедленно обратиться к докторам… — предложил он. — О, вы думаете, мы не приглашали их? Они осматривали Амелию. Даже господин Франклин присылал своего хорошего приятеля. Тогда тот сделал заключение, что моей девочке нельзя здесь оставаться. — И что же? — Тогда Мегера… будь она неладна!.. предложила отправить Амелию в столицу… Говорят, там есть заведение, где в подвалах содержатся сумасшедшие! — Магда всхлипнула и прикрыла рукой рот. — Их там держат в кандалах, представляете?! Я боюсь, преподобный! Боюсь, что они заберут мою девочку и запрут там, а потом она погибнет от оспы или какой-то иной напасти! Ветер усилился, и пастор тряхнул головой, убрав чёлку с глаз. Генри взглянул на полосу горизонта и ненадолго зажмурился. Возможно, к этому всё шло. Возможно, всю свою жизнь он должен был терпеть испытания и в конце концов оказаться здесь, чтобы спасти эту несчастную девушку? Рядом с ним Магдалена продолжала хныкать и утирать краешком чепца глаза: — Преподобный! Вы одна моя надежда! Когда-то Амелия уже была потеряна для нас… но случилось чудо, и она излечилась! Возможно, теперь, с Божьей милостью, вы, как человек, спасающий души, поможете и ей… Слёзы этой женщины уже порядком надоели ему. Генри хотелось рявкнуть, чтобы она заткнулась, но он сдержался, поскольку именно она предложила один из наилучших вариантов. Ведь если Амелию и правда увезут, будет тяжело вызволить её оттуда. Если это случится, никто и ничто ей не поможет. Тем более Божья милость. — Если миссис Стерлинг не придёт на завтрашнюю службу, — сказал он, и голос его прозвучал строго и глухо, — я сам наведаюсь к ней домой. Как бы тому ни сопротивлялся её супруг. — Простите его, преподобный! Он человек с горячим сердцем, и просто не понимает… — Моей миссией будет помочь вашей несчастной подопечной, а не спорить с ним о религиозных предубеждениях. Магдалена в отчаянии взяла его за руку и поцеловала сжатые пальцы. Она была так признательна, что ещё долго по дороге назад рассыпалась в благодарностях. Весь остаток дня пастор Уотер провёл, размышляя о предстоящей встрече. Пора прекратить убегать. Ему давно следовало взглянуть в глаза своей одержимости, проглотить гордость и протянуть руку помощи той, кто в этом действительно нуждался. Ему было глубоко плевать на её мужа. Ему стало всё равно, что скажут окружающие. Теперь, когда выпал шанс воспользоваться силой и властью, данной ему свыше, он сделает это. И если Амелия потеряла свою точку опоры, он поможет ей вернуть её. Если в отчаянии она не найдёт того, за кем сможет пойти — он подаст голос и поведёт её за собой.