Музыка Нового Света

Поздно вечером, едва страсти улеглись, Джон сидел на постели, где отдыхала его сестра. Он просидел так около часа, а то и дольше, он и сам уже потерял счёт времени, даже стал клевать носом от усталости, когда за дверью послышались голоса. После того, как Халсторн привёл Амелию домой, шокированная его рассказом Магда перекрестилась и отправилась на лесопилку. Так Джон узнал о том, что случилось с сестрой. Вскоре вернулся Стерлинг, и Фредерик рассказал ему об этом жутком «приступе». По лицу Томаса было заметно, что он не на шутку испугался за жену. Но всё, на что была способна Амелия в ту минуту, когда он обнял её и прижал к себе, это причитания о некой женщине, звавшей на помощь. Халсторн уверял, что никого не слышал, но Стерлинг оказался непреклонен. Он велел Джону оставаться с сестрой, а Халсторна взял с собой в Фоллинг Спринг. Там они обратились к констеблю и собрали отряд из двенадцати мужчин, который незамедлительно приступил к поискам, благо Халсторн запомнил место, где наткнулся на плачущую Амелию. Несколько часов они искали в поле и ближайшем лесу, однако не нашли никаких следов ни борьбы, ни нахождения там индейцев. Опрос среди местных так же не принёс результата — заявлений о пропаже женщин не поступало ни в этот день, ни на недели. По крайней мере, за последний месяц из Фоллинг Спринг не исчез ни один колонист. С этими новостями Томас возвратился домой. Амелия очень внимательно выслушала его, затем просто кивнула и улеглась в постель, отвернувшись от всех. Она выглядела уставшей, её воспалённые глаза говорили о том, что она снова плакала, и Джон был тому свидетелем. Позже он рассказал Стерлингу, что сестра уснула днём, но вскоре пробудилась с криком и плачем. Он едва смог её успокоить. В тот вечер Томас послал за доктором. Их хороший друг Фарид жил на окраине, среди небольшой общины местных шауни, которые приняли лекаря, как родного, за его исключительные знания травоведения. Вместе с Фаридом в дом Стерлинга заявилась и Мегера, и Томас стал опасаться, как бы слухи о случившемся с его женой не распространились по всему поселению. — Я узнала об этом от Фарида, — заверила его бывшая пиратка. — Не волнуйся, никто больше не в курсе. А что ты рассказал констеблю? — Что нынче днём на дороге были слышны крики, женские крики. Мы искали, но никого не нашли. Следов ленапе или кого-то другого нет. Пока лекарь осматривал Амелию, Стерлинг и Мегера стояли за дверью дома и обсуждали сложившуюся ситуацию. — Разумеется, там никого не было! — съязвила женщина. — И ты прекрасно знаешь, почему! Фредерик не даст соврать! — Хватит, Мегера… — Ой ли? Мы все выгораживали твою жену, как могли. Пока тебя не было, пока ты был занят — все мы наблюдали со стороны и пытались мириться с её состоянием. Мегера сплюнула на землю и прищёлкнула пальцами — излюбленная привычка со времён пиратских рейдов — затем пристально взглянула своему капитану в глаза. — Она не исцелилась. И никогда уже не станет Амелией Гилли, которую ты когда-то знал. Ей не станет лучше! И ты прекрасно знаешь, как надо поступить. На лице Стерлинга отразилось отвращение из-за того, что ему пришлось вспомнить. Он склонился к лицу женщины, от которой пахло табаком, и сквозь зубы процедил: — Я никогда не сошлю свою жену в сумасшедший дом. Ты. Меня. Поняла? Даже не заикайся об этом. — Тогда таких вот инцидентов, — она сделала резкий жест рукой, — будет всё больше и больше! Ты не сможешь вечно скрывать от общественности — от местных, которые выросли на историях о чуме, колдовстве и ведьмах — её безумие. Кто-то и так шепчется, что она не в себе. Она уже не леди, не графиня. Никто из них не станет её жалеть. Томас живо отстранился, вскинув голову. Холодный порыв ветра растрепал его светлые волосы, как и коротко стриженую шевелюру на голове Мегеры. — Мне всё равно, что думают эти люди, — рявкнул он и очень строго взглянул на неё. — Амелия — моя жена. А моя жена никуда отсюда не денется. Ещё хоть раз заговоришь о том заведении в столице, и можешь больше вообще не приходить сюда! По багровевшему лицу Мегеры стало понятно, как она разозлилась. Она смолчала, но с огромным трудом. Он задел её и в какой-то мере даже пожалел об этом. Но как бы она — его подруга, его правая рука и соратница на многие годы — или кто-либо другой ни настаивали, он никогда не поступит с Амелией так. Он просто не сможет. А ведь всё, казалось, шло неплохо в последнее время… Именно в этот момент дверь скрипнула, и наружу вышел Джон. Он тоже выглядел уставшим, потрёпанным. Оказалось, всё это время он стоял под дверью и слушал их разговор. — Амелия никуда не поедет, ясно тебе? — шипел он, наседая на Мегеру; он уже был одного с нею роста, и телосложением куда крепче, чем она. — Она не сумасшедшая! Бывшая пиратка скривила тонкие губы в подобии улыбки, её тёмные глаза сверкнули недобрым огоньком. — Вы оба просто чокнутые, если думаете, что это нам не аукнется. Она слышит голоса и разговаривает сама с собой… — Твоя хозяйка тоже болтает сама с собой и вечно варит какие-то зелья! А вдруг это она ведьма, а? — Пф-a! Ха-ха! — Мегера фыркнула, сдерживая смех. — Да, я не удивлюсь, если старуха и правда ведьма. Я часто слышу, как она бормочет всякую чушь. Но местные бабы всё равно ходят к ней почти каждый день, чтобы она предсказала им судьбу. Говорят, многое сказанное ею, сбывается… — Её ты не боишься? А Амелию считаешь сумасшедшей! — Не сравнивай их, глупый мальчишка! — Мегера дёрнула плечом, снова плюнув на землю. — Той старухе уже лет сто! Она курит слишком много своей шаманской травы, оттого думает, что общается с духами земли и ветра, ха! Однажды вдруг стала рассказывать мне о людях, запертых в огромной металлической банке, которая плавает под водой. Про огненные столбы в пустыне, вырастающие до неба и разрушающие целые города. А ещё про птиц, созданных руками человека, и они, мол, летают по небу… Джон нахмурился и пробормотал: — Что за чушь! — Именно! Но на то она и старуха! А твоя сестра… она всегда была не от мира сего. Я видела её безумие ещё до твоего появления на Гебридах, парень. В её душе пляшет тьма. И она не провидец. Ей нужно лечение! — Хватит! Надоело слушать эти бредни! — Стерлинг прошёл между ними в дом, громко хлопнув за собой дверью. До этого Джон успел заметить его яростный взгляд. Он давно уже не видел Стерлинга таким. Что бы там сейчас ни сказал лекарь Фарид, вряд ли это поможет положению. Тем временем, Мегера вздохнула и, толкнув молодого человека плечом, направилась прочь от дома. Джон не сводил глаз с её угловатой фигуры, пока женщина не слилась с темнотой ночной дороги. Мегера никогда не ходила с фонарём, даже будучи одной. Она нравилась ему, Бог видит, она всегда нравилась ему. Её мужские замашки, пиратские шуточки и привычки. Её широкая улыбка и громкий, неподобающе для женщины звучный смех. Но Джон слишком сильно любил сестру, чтобы согласиться отправить её в сумасшедший дом. Одному он был рад — Стерлинг никогда на такое не пойдёт. В этом они были заодно. Фарид дал Амелии немного опиума и строго наказал Магдалене ежедневно поить девушку настоем из ромашки. — Её ви́дение туманно, друг мой, — лекарь отвёл Томаса в сторону, чтобы женщины их не услышали; говорил он полушёпотом. — Её взор замечает вещи, простому человеку недоступные. Я бы не стал принимать столь жёсткие меры, как советовала наша общая подруга. Но твоя жена опасна, в первую очередь, для себя самой. Ей нужен покой и постоянство. В ту минуту Томасу вдруг захотелось смеяться нервным грустным смехом. Потому что он понимал, что сейчас, во время войн народов, веры и крови, он не сможет дать Амелии ни покоя, ни постоянства. Он вспомнил тени осуждения на лицах мужчин, искавших нынче ту неизвестную женщину, которую Амелия якобы слышала, и не нашедших ни единого доказательства её существования. Никто не пропадал из поселения, никого не похищали. Возможно, кто-то из этих парней на следующий день будет рассказывать о странной супруге Стерлинга своим родным. И они все подумают что-то странное. Томас выругался, едва лекарь Фарид и Джон вышли наружу. Амелия дремала на постели, но сразу же открыла глаза, как только он присел рядом. Её щёки слегка порозовели, а некогда высохшие губы снова приобрели живой вид. Такие красивые и мягкие, после чая они, наверняка, были приятными на вкус. — Завтра воскресенье, — произнесла девушка, когда Томас взял её руку в свою. — Я пойду на службу. — Это не обязательно. — Нет, обязательно. Я хочу слушать проповедь. Я просто хочу… быть среди живых. То, как она это сказала, заставило его сердце сжаться. От тоски, от неведения. От страха за неё саму. И всё же её взгляд казался поразительно ясным. Томас неожиданно понял, что она пойдёт на эту службу, несмотря ни на что. Даже если он решит запереть её за замком — она пойдёт. На миг перед ним вновь появилась малышка Амелия Сенджен Гилли… Огненная копна волос, смелый взгляд и лукавая улыбка дикой озорницы из Хайленд… — Хорошо, мы все пойдём. Завтра, в церковь, как скажешь… — Стерлинг кивнул и поднёс её пальцы к своим губам. — Но приём у мистера Аллена… Ты не обязана присутствовать. — Я пойду. Я буду там. — Тонкие пальчики сжали его руку в ответ. — Я от крови викингов, разве ты забыл? Она попыталась улыбнуться, но от него не ускользнула боль, промелькнувшая в её больших зелёных глазах. Что бы она ни думала, как бы ни старалась собрать все оставшиеся силы, она уже никогда не будет прежней.

***

Воскресная проповедь всегда вдохновляла Магду на новые свершения. Проповедь из уст пастора Уотерса вдохновляла сильнее всего. Она с благоговейным обожанием смотрела на него, такого статного, строгого и собранного, со своего места из второго ряда скамеек в скромной церквушке Фоллинг Спринг. Магдалена считала, что низкий тембр его твёрдого властного голоса, как никакой другой, подходил для того, чтобы пробудить эту серую, скучающую толпу несчастных прихожан, изнывающих от однотонных мирских забот. И они пробуждались, действительно. Они просыпались под звук его ровной, тягучей речи. Генри Уотерс говорил ёмко и чётко. О пророке Ионе и его миссии по спасению жителей Ниневии, погрязших во грехе и разврате. О Гефсиманском саде и о том, какую роль сады имели в истории икупления грехов. Говорил о благодати и мире, о единении их общины и любви Господа к каждому Его рабу. Магдалена и её соседки по скамье закрывали глаза и, сложив руки в молитве, впитывали в себя слова о том, что Бог существовал в каждом из них, что они никогда не были и не будут одиноки, что Он всегда рядом, и, что бы ни случилось, на то Его воля. Заканчивал пастор Уотерс всегда обращением к прихожанам, называя их «дорогие братья и сестры», «дорогая община», и всякому из них, и Магдалене в том числе, казалось, что он взывал индивидуально к каждому. Ощущая себя одухотворённой, лёгкой и благословлённой, улыбающаяся бонна горячо шептала «Аминь!» и бросала благодарный взгляд к кафедре. Пусть преподобный не улыбался, пусть его лицо не выражало той любви, которой была переполнена его речь, Магда чувствовала его нежность, проходящуюю линией сквозь безликую толпу, склонившую перед ним головы. Если бы только наивная бонна могла читать чужие мысли… Сколько грязи, бессердечия и страсти она услышала бы в этом храме Господнем… Пастор Уотерс никогда не находил отдушину в проповедях. Он не любил этот народ, не любил это место. В нём, как и прежде, не было светлых чувств к этой эгоистичной массе из людей, прибывших на чужую землю в поисках лучшей жизни. Они знали только, как отбирать, красть и использовать, не отдавая ничего взамен. Пастор Уотерс презирал их всех. Но теперь к презрению, тяготившему его и без того тёмную душу, пристало что-то более сильное, тягучее, сладкое, как мёд, стекающий с ложки. Что-то томное и возбуждающее, что заставляло его просыпаться каждый день и идти навстречу ненавистному миру… По окончанию проповеди, во время которой он то и дело возвращался взглядом, мыслями, да всей своей душой, к Амелии Стерлинг, сидящей между мужем и Магдаленой, он уже знал, что его ожидал серьёзный разговор. Перед началом службы до него донёсся отрывок чьей-то мимолётной болтовни о поисках пропавшей женщины прошлым днём. Отряд из нескольких мужчин вчера вечером рыскал в лесу, вблизи поселения, мол, кого-то похитили, а супруга Стерлинга стала свидетелем. Никого не нашли, и болтливые кумушки — жёны этих самых мужчин — уже судачили о произошедшем с утра пораньше. Пастор Уотерс предположил, что ситуация требовала его вмешательства. И он не ошибся. Сразу же после проповеди его настигла дрожащая Магдалена. Она наскоро рассказала ему о «приступе» Амелии, случившемся вчера на прогулке, и он всё понял. Женщина горячечным шёпотом умоляла его держать это втайне, и Генри поклялся молчать. Вот так он вновь вызвался спасти её. Его единственный луч света среди этого серого царства грязи и слякоти. Женщина, ради которой он был готов на всё. Пастор выждал, пока Магдалена уведёт подальше Стерлинга и Джона, до этого скромно жавшегося у стены возле входа в церковь, и последовал за Амелией. Она отошла к невысокому холму за кладбищенской оградой. Отсюда открывался вид на поселение и ближайший лес, изрешечённый тропинками. Здесь было спокойно и тихо. Она сидела на деревянной скамейке возле поваленной ели. Её длинная рыжая коса выбилась из-под чепца; плечи были опущены, руки лежали на коленях. Когда Генри присел рядом, она даже не шелохнулась. Он не стал тревожить её уединение, насколько это было возможно. Они просто сидели в молчании, слушая ветер и шелест крон деревьев. — Вы тоже думаете, что я странная? — внезапно раздался голос девушки, тихий, словно неживой вовсе. — Сумасшедшая, ненормальная жена бывшего разбойника. Генри взглянул на неё, но она продолжала смотреть вперёд, на чужие дома, дворики, дорогу и лес. — Нет, Амелия, — ответил он просто. — Я так не думаю. Она хмыкнула и покачала головой. — Не понимаю, почему вы так добры ко мне. Хоть вы и божий человек, вы не обязаны мне ничем. Он хотел сказать ей, что любит её в ту же самую секунду, но, разумеется, не сказал. Вместо этого он посмотрел туда же, куда и она, и произнёс: — Я думаю, что вы немного запутались. А ещё я думаю, что вы очень храбрая. С её губ сорвался нервный смешок, но Генри было всё равно. — Храбрость для тех, в ком живёт страх. А мне иногда кажется, что я ничего не чувствую. — Может быть, поэтому я хочу вам помочь, — сказал он, и вот тогда она повернула голову. Их глаза, наконец, встретились. — Как бы ни было сложно, всегда возможно обрести жажду к жизни… даже если вам кажется, что вы одиноки. Сейчас вы думаете, что лучший способ обрести покой — это спрятаться от кошмаров, что вас пугают. Он улыбнулся почти незаметно и позволил себе положить ладонь поверх её рук. Под его пальцами они казались холодными, как у мертвеца. — Но реальный мир, Амелия, может предложить гораздо больше, чем выживание. Здесь вы не одиноки, и здесь все эти голоса и тени бессильны. Вам нужно не прятаться, а довериться этому миру. Потому что он тоже по-своему прекрасен… И он вовсе не просил вас с ним бороться. Поначалу она лишь смотрела на него, заспахнув широко свои красивые малахитовые глаза. Её губы раскрылись в немом вопросе, но она не сказала ни слова. Её руки потеплели под его горячей кожей. Генри улыбнулся и отстранился, напомнив себе о том, где они находились, и что он не должен торопиться. Девушка казалась немного растерянной. Затем она просто качнула головой, утвердительно или наоборот, так сразу и не скажешь. Она вздохнула, ненадолго прикрыв глаза — это был усталый, тяжкий вздох мученицы — а после спросила: — Я всё ещё могу участвовать в пьесе, преподобный? — Конечно, можете. — Тогда я сделаю это. Это уже о чём-то говорило, это уже был добрый знак. Пастор Уотерс ощутил, что у него пересохло в горле, пока он всматривался в её профиль… До чего же у неё красивые розовые губы… Он проводил её до подъездной к церкви, где Амелию ждали родные. Со Стерлингом они и словом не обмолвились, просто вежливо кивнули друг другу. Амелия взяла мужа под руку, и все четверо неторопливо направились прочь по дороге, оставив его позади. Генри упрямо смотрел девушке в спину, пока ему не показалось, что она попыталась обернуться. Почти незаметно, но всё же…

***

Уже в следующий четверг в резиденции верховного судьи Уилльяма Аллена состоялось празднество для друзей и знакомых. Джон и оглянуться не успел, как оказался среди пёстрой толпы гостей в большом холле дома богача. Амелия держала его под руку, улыбаясь и кивая тем немногим, кого знала. «И что я вообще тут делаю?!» — Джон всё корил себя за то, что согласился пойти. Но Стерлинг настоял, аргументируя тем, что молодому человеку его происхождения в любом случае необходимы крепкие связи. Такие, как у него самого. Парень так и не понял, что именно за связи были важны, но позволил себя уговорить. К тому же, для сестры это был особенный вечер, и он должен её поддержать. Однако, и получаса не прошло, а Джон осознал, настолько это было «не его общество». Разодетые фермеры, плантаторы, политики и их родственники, болтающие то о покупках земель, то о надоедливых краснокожих — Джону они уже опротивели. За столом, во время ужина, он почти не ел, лишь изредка посматривал на сестру и Стерлинга. Амелия, в отличие от мужа, в основном молчала. В глазах брата она была настоящей леди; это вечернее платье золотистого цвета со вставками из серебряных нитей, купленное у миссис Каннингем и подшитое второпях, ей очень шло; волосы уложены в высокую причёску с парочкой локонов, опущенных вдоль лица и шеи. Джон глаз оторвать не мог, едва увидел её такую, и успел также заметить переменчивость на строгом лице Томаса. Не только они восхитились красотой Амелии в этот вечер. От Джона не ускользнули чужие взгляды, прикованные к сестре, едва они смешались с остальными гостями. Со странным чувством Джон ожидал некой реакции от зятя, но тот либо умело её скрывал, либо действительно ничего не замечал, отвлекаясь на разговоры с Алленом и его приятелями лоялистами из Филадельфии или Виргинии. Джон даже не старался вникать во всю эту болтовню вокруг него. Он терпел и запахи сигар, и тугой воротник своей новой выходной рубашки, и пристальные взгляды местных леди. Амелия даже подшутила, что, если она отойдет хоть на минуту, они тут же набросятся на него, невзирая на его юность и застенчивость. Джон послал сестре такой испуганный взгляд, что она рассмеялась, поспешив заверить, что не поступит так. И всё же он стоически терпел это не слишком приятное общество, шум и звон бокалов, запахи рагу и копчёного мяса с кухни, пошлые шутки хозяина и остекленелый взгляд чернокожей прислуги, маячившей меж гостей, не переставая. Когда вскоре после ужина мистер Аллен объявил о сюрпризе, подготовленном его родственницей, Амелия шепнула брату о том, что ей пора идти. Он пожелал ей ни пуха, и она улыбнулась, напоследок сжав его руку в своей. Стерлинг быстро поцеловал её в висок и отпустил, чтобы она подготовилась к выступлению с другими артистами. Джон слышал язвительные перешёптывания среди гостей о «любителях» и «самоучках», и что Элизабет Аллен слишком много на себя брала, и слегка нервничал из-за участия сестры в этом мероприятии. Они со Стерлингом расположились в третьем из шести рядов стульев, расставленных в большом зале для приёмов, перед сценой, собранной из деревянных балок и украшенной настоящей листвой и дикими цветами. — Всё это дерево могло пригодиться для строительства чьего-то скромного жилища, — заметил Стерлинг саркастично, чтобы лишь Джон его услышал. — Какое расточительство! Молодой человек кивнул, а меньше, чем через минуту, незаметная прислуга получила в зале большинство свечей. Наступила таинственная полутьма, вызвавшая благоговейный вздох у некоторых женщин. Джон улыбнулся и взглянул украдкой на Томаса. Тот сидел прямо, скрестив руки на груди, и смотрел на сцену. Со стороны казалось, что он совершенно невозмутим, но Джон чувствовал исходящую от зятя раздражительность, и из-за этого нервничал ещё больше. Пьеса началась со вступления, и читала его сама Элизабет Аллен. Поначалу гости казались незаинтересованными тем, что происходило на этой самодельной сцене, среди бутафорских полей и замков. Но по мере продвижения сюжета даже самые опьяневшие зрители сосредоточились, и шёпот в зале затих. Амелия была абсолютно очаровательна в наряде Прозерпины — длинном платье подобие туники, с распущенными волосами и огромным цветочным венком на голове. Верхняя часть её лица была покрыта светло-синей краской, а губы выделялись ярким алым цветом. Её появление в первом акте вызвало у Джона трепет, какой обычно ощущают дети при виде чего-то необъяснимо прекрасного. У неё и правда было совсем мало реплик, но девушка отлично справлялась языком жестов и тела. Когда наступил момент похищения героини, Джон не смог удержаться и взглянул на Томаса. На лице мужчины ни один мускул не дрогнул, он не хмурился, но и не улыбался. Просто наблюдал. Прозерпину похитил Плутон, её дядя — высокий человек в чёрном балахоне с разорванные подолом, в такой же чёрной маске на пол лица, так что были видны лишь его губы и подбородок. Сама сцена носила, скорее, сатирический характер, но то, как грубо и резко схватил Амелию этот Плутон, заставило Джона напрячься. Он напомнил себе, что всё это было лишь ради представления. Да и под маской похитителя был никто иной, как местный пастор. Он вряд ли бы сделал Амелии больно. Гости были в восторге от второстепенных персонажей, таких как Церера — мать Прозерпины, или Цербер, которого играл сын одного из филадельфийских богачей. В собачьей маске, ползая на четвереньках и издавая громкий звериный вой, он был неподражаем, и даже вызвал аплодисменты по окончанию второго акта. Это была занятная, но в то же время и грустная пьеса. Мать Прозерпины убивалась по своему запертому в подземном царстве дитя; смертные люди страдали из-за исчезновения богини растений; сама Прозерпина тосковала по дому, хоть и чувствовала симпатию к своему дяде — она жалела его, ведь он был одинок и озлоблен. Амелии отлично удалось выразить эту глубокую печаль, будь то лишь жест руки или трогательный взгляд. Ничего лишнего, никакой высокомерной гиперболы или сатиры. Джон улыбался, глядя на неё, и думал, что, возможно, такой она была когда-то — артистичной и естественной — когда жила с дядей Монтро… С тем, кого он сам никогда не знал, лишь по рассказам сестры. В третьем акте разразилась настоящая драма между богами, которые никак не могли прийти к единому решению из-за похищения Прозерпины. Дело шло к бойне, и сам Плутон готов был биться с Юпитером, лишь бы удержать новоявленную царицу в подземном мире. Гости пришли в восторг, когда Амелия произнесла свою последнюю в пьесе реплику, а затем якобы пронзила себя клинком и упала на постель из шкур каких-то животных. Джон аплодировал вместе со всеми. Но он плечом ощущал напряжение своего зятя. Стерлинг до сих пор ни слова не проронил за всё это время. Принёсшая себя в жертву ради блага всего пантеона богов Прозерпина была мертва, и по сюжету, её искренность и смелость заставили Плутона отказаться от эгоистичного желания насильно удерживать её подле себя. Он решил воскресить любимую и отпустить домой, на землю. Джону пришлась по вкусу такая задумка, и в целом пьеса ему понравилась, как и очаровательная игра Амелии. Он не сводил с сестры глаз, пока она лежала, словно замертво, на сцене, а голос Цереры где-то позади вещал о любви матери к дочери. Какая-то очень слащавая, но всё же искренняя по своей сути речь… Когда Плутон, похожий на огромную сгорбленную тень, склонился над Прозерпиной и поцеловал в сомкнутые губы, у Джона сердце упало в груди. Он видел лишь это: как Плутон прикасается к его замершей сестре губами на несколько долгих секунд. Затем медленно отстраняется и ждёт, пока девушка откроет глаза. Его руки стали холодными в один миг. Краем уха он услышал чей-то вздох. Наверное, очередная чувствительная леди. А потом, словно не осознавая происходящее, Джон скосил глаза в сторону. Стерлинг сидел в той же позе, неподвижно, будто статуя, и тогда Джон заглянул ему в лицо. Это было нечто среднее между удивлением, гневом и отвращением. Или всё и сразу. Побагровевший, со вздувшейся веной на шее, Стерлинг, наконец, сжал кулаки, и вдруг резко поднялся. Джон уже было порывался его остановить, но тут же встали и остальные зрители; раздались одобрительные возгласы, поздравления мистеру Аллену и аплодисменты. Джон бегло взглянул на сцену. Пьеса завершилась, и все артисты вышли, чтобы поклониться. Амелия выглядела растерянной и страшно бледной, стоя между Церерой и Плутоном. Но она продолжала улыбаться и кланяться, играя очередную роль. А Джону показалось, что она была попросту испугана. «Этого не было в сюжете изначально! — понял он, наконец. — Он что, нарочно её поцеловал? Какого чёрта?» А Стерлинг уже пробирался между рядами из стульев, стараясь не слишком задевать других гостей. Он держал руку у сердца, а голову опустил низко, чтобы никто не видел того, что отражалось в его ледяном взгляде. Растерявшийся Джон поспешил за ним, по ходу извиняясь за свою неуклюжесть. Им пришлось обойти помещение с левой стороны, по коридору для прислуги, иначе к сцене было не подобраться. Там, за тяжёлыми бардовыми портьерами, где некогда готовились к выходу артисты, и был свален в кучу какой-то реквизит, Джон и увидел свою сестру. Она стояла напротив пастора и пыталась что-то говорить, но Джон так и не услышал, что именно. Из-за широкой спины Стерлинга он почти ничего не разглядел. Ничего, кроме улыбки на лице Генри Уотерса. — Сукин ты сын! Стерлинг налетел на него неожиданно, никто и среагировать не успел, ни Амелия, ни Джон. Томас нанёс удар такой силы, что преподобный повалился на пол тут же, перед девушкой. Ошарашенный таким поворотом событий, Джон совершенно растерялся. И голос зятя показался ему страшным, таким низким и пугающим, что парень сам невольно отступил на шаг назад, к стене. Как оказалось, кроме них в этом узеньком помещении находились ещё четверо. Даже тот сынок богача из Филадельфии замер на месте, разинув рот, держа собачью маску в руках. — Томас, что ты делаешь?! — Амелия вцепилась в руку мужа и потянула на себя, прочь от Уотерса. — Ты с ума сошёл! Прекрати! Её возглас отрезвил Джона, и молодой человек бросился к Стерлингу, схватив его сзади. Мужчина хоть и упирался, порываясь кинуться на сидящего на полу пастора, но, видимо, пришёл в себя и отступил, опустив кулак. — Благодари своего Бога за то, что мы не одни! — зарычал он на Уотерса, затем обернулся к жене. — Больше никаких проповедей! Никогда! Амелия уже отпустила его, и теперь смотрела таким испуганным пронзительным взглядом, что Джону стало не по себе. Он разжал руки, отпустив зятя, и тот, поправив свой камзол, послал пастору Уотерсу последний испепеляющий взгляд. Джон тоже посмотрел на него: побледневший мужчина утирал пальцами губы, измазанные в крови. Кажется, Стерлинг разбил ему нос. «Господи, и что же теперь будет?» — успел только подумать молодой человек, когда услышал, как Стерлинг рядом с ним рявкнул «мы уходим!» Затем он схватил Амелию за руку и потащил за собой прочь обратным путём, несмотря на её недовольное бормотание. Джон обвёл нервным взглядом ошарашенных разыгравшимся перед ними зрелищем артистов и поспешил за ними. На мгновение ему показалось, что на окровавленных губах Генри Уотерса мелькнула усмешка. Только показалось, не иначе.