Музыка Нового Света

Восточный вечер шепчет, что король Норвегии, Сигурд Крестоносец, влюбился в дочь великого князя киевского Мстислава Великого, взял её в жёны, но сыновей от неё так и не заимел, что, после его смерти, привело к девяностолетней гражданской войне.

Из дневников Тревора Смитта

***

Весь вечер перед тем, как впервые выйти на сцену, она только и делала, что повторяла про себя быть смелее, не робеть. Она не робела перед новыми знакомыми, перед представительными джентльменами и их леди. Но она до дрожи в коленях боялась выступать перед ними. Глазами она то и дело искала пастора Уотерса, однако он очень рано скрылся из виду, чтобы подготовиться к началу пьесы. Уже облачившись в образ Прозерпины, Амелия ощутила, как страх окутал её новой волной. Но когда к ней, бледной и взволнованной, обратилась леди, играющая Цереру, и предложила представить, что перед сценой стояли лишь пустые стулья, страх этот понемногу отступил. Он отпустил её, когда Амелия вышла и произнесла свою первую реплику, и это было прекрасно: надеть чужую маску, закрыть глаза и представить себя вне этого мира, где-то в фантазиях, в сказке. У неё получилось, она отдала себя на милость своим собственным грёзам, и вскоре не заметила, как пьеса подошла к концу. Поцелуй привёл её в чувства. Как настоящая богиня растений, чья судьба была воскреснуть от прикосновения Плутона, Амелия ощутила вдруг на своих губах чужое тепло, и это прикосновение нашло отклик в её теле. В тот миг она слышала лишь бешеное биение своего сердца. А ещё запах, исходящий от Генри Уотерса. Кажется, это была дублёная кожа, сено и какие-то травы. Как в тумане она доиграла свою роль, затем портьеры заслонили её от сцены и шума аплодисментов. Амелия посмотрела на своих ликующих коллег артистов, затем на пастора. Он снял маску, и теперь улыбался, держа её руки в своих. — Это было потрясающе! Просто невероятно! — воскликнул он. — Амелия, вы молодец! Он продолжал нахваливать её, а она всё ещё чувствовала его губы на своих и никак не могла избавиться от этого ощущения. Кажется, кто-то поздравил их со стороны, но она не обратила внимания. — Всё прошло отлично, — сказал пастор, когда отпустил её руки. — Как самый настоящий театр, правда? Мистер Аллен остался очень доволен, я видел это по его лицу. — Зачем вы это сделали? — спросила Амелия, потому что уже не могла молчать. — Что? — Зачем вы меня поцеловали? На его лице, покрытом испариной, ни один мускул не дрогнул. Он продолжал улыбаться, так тепло и искренне, что Амелии подумалось, уж не была ли это улыбка сумасшедшего. Она повторила свой вопрос более настойчиво. Пастор Уотерс пожал плечами и сказал: — Разве не таков был сюжет? Плутон оживил Прозерпину поцелуем… — Но этого не было на репетициях. Не было поцелуя. Ни разу. — Да, верно, но… И тогда, посмотрев ему в глаза — эти искрящиеся, горящие от возбуждения глаза — Амелия испугалась. Ей показалось, словно она прочла в них некую тёмную тайну, недоступную для чужого разума. Девушка неверяще покачала головой, а он всё продолжал улыбаться, будто ничего не случилось. — Я просто увлёкся, — произнёс он уже тише. — Но всё получилось! У нас получилось! Амелия, вы… Вы удивительная! В тот самый момент откуда-то со стороны на него набросился Томас. Амелии показалось, словно пол ушёл у неё из-под ног. Тот удар стал потрясением. А она уже успела совершенно забыть про то, что муж был среди зрителей. И когда он, вне себя от гнева, взглянул на неё и произнёс, что не будет больше проповедей, Амелии почудилось, что она задыхается. Тогда она ушла в себя, едва Томас вывел её за руку из особняка в прохладу ночи. Как-то они добрались до дома и как-то избежали расспросов Магдалены. Амелия вдруг обнаружила себя сидящей на постели, босой, но всё в том же одеянии Прозерпины. Стерлинг стоял перед ней с таким пугающим взглядом, что она не решалась больше смотреть на него. Они долго молчали, а где-то в мансарде Джон и Магда тихо переговаривались. Возможно, о том, что случилось на празднике. — Не могу поверить, что ты согласилась на это, — сказал Томас, наконец. — Ты позволила ему поцеловать себя. И все это видели. — Я не позволяла. Когда мы репетировали, ни о каких поцелуях и речи не шло. Стерлинг выругался, затем буквально сдёрнул с себя жилет и бросил его на комод. — Значит, это была вольность? Чёрт его дери! А ещё церковник, будь он проклят! — Томас! Амелия и сама не поняла, почему её так волновало, будут пастора Уотерса проклинать или нет. Она понимала, что он не должен был этого делать. И что гнев мужа был оправдан. Только вот ей было ясно также, что злиться она не могла. — Что? Будешь защищать этого ублюдка? — Стерлинг вдруг бросился к ней, взял за плечи и заставил взглянуть ему в глаза. — Чего ещё я не знаю? А? — Какая чушь! Прекрати! Я тоже этого не ожидала! Но это ты выставил себя безумным ревнивцем перед теми людьми, и я сомневаюсь, что они скоро забудут, как ты ударил их пастора. Он как-то странно ухмыльнулся, затем рассмеялся — не так, как обычно, а саркастически, некрасиво — отпустил её и выпрямился. — Вот тут ты права, моя милая! Я вышел из себя. Но я ничуть не жалею. Самое главное, что ваш драгоценный пастор не забудет тот удар. А потом совершенно неожиданно он взял её подбородок пальцами и впился в губы резким, быстрым поцелуем. Вместо того, чтобы оттолкнуть его, Амелия вцепилась руками в распахнутый ворот его рубашки, задним умом понимая, что это было неправильно. Что так он лишь наказывал её или пытался стереть невидимые следы другого мужчины с её губ. Но она не стала противиться. В который раз она просто позволила ему делать то, чего он хотел. — Если тебе понравился тот поцелуй, это не значит, что ты можешь делать это с любым другим! Он имеет право тебя наказать. Амелия резко дёрнулась, услышав над ухом противный хриплый шёпот чёрной тени. Она попыталась обернуться, но Томас счёл это её маленьким сопротивлением и не позволил отстраниться. Он продолжал терзать её губы, пока раздевался, пока раздевал её. — Интересно, а преподобный догадывается, чем ты сейчас занимаешься? Она хотела бы ей ответить, хотела бы сказать, чтобы тень заткнулась и прекратила издеваться, но Томас уже повалил Амелию на постель и задрал выше её нижнюю рубашку. Он снова поцеловал её, прошептав в который раз, что она принадлежала ему, что он любил её, и это напомнило Амелии о той ночи на «Полярис». Их первая ночь, когда он одурманил девушку и взял, хоть это и было неправильно. Она и теперь была одурманена, словно закутана в плотное облако, потому что ей не было ни больно, ни приятно. В мыслях она унеслась далеко, перед глазами стояло ночное небо, усыпанное неисчислимыми звёздами, а тело стало как податливая глина в чужих руках. Она всё ещё чувствовала Томаса в себе, его плоть пульсировала в ней, и его влажные губы с силой сосали её грудь, но Амелия не могла заставить себя очнуться. Она даже не услышала собственный крик, когда Томас дёрнулся в последний раз, достигнув наслаждения. Его семя стекало по её бёдрам, и мужчина ещё долго не желал двигаться, просто лежал на ней, вдыхая запах её волос. Лишь когда он перекатился на бок и увлёк её за собой, прижав к себе, Амелия осознанно распахнула глаза. Его тихий голос вернул её оттуда, где она спряталась от него, по собственной воле или же нет, она и сама не знала. — Прости, моя красавица, прости меня, — шептал Томас, снова и снова лаская её спину руками. — Мы вернулись туда, от чего бежали, верно? Прости меня! Но, кажется, ты просто не понимаешь, как сильно я тебя люблю… Она не смогла ему ответить, потому что, когда обняла его, увидела возле постели высокую тонкую, как жердь, тень без лица. Она смотрела на них, на их влажные от любви тела, сплетённые руки и ноги. Смотрела и молчала. Амелии было так страшно, что слова застряли горьким комом в горле. Поэтому она спрятала лицо на груди у своего мужа и промолчала. Чёрная тень гаденько улыбалась, и Амелия знала это. Наутро он снова попросил прощения за своё недостойное поведение, но извиняться перед пастором Уотерсом наотрез отказался. Своё слово Стерлинг сдержал: он запретил жене подходить к церкви, не важно, воскресная то была служба или нет, но Томас был непреклонен. Он стойко выдержал поток нравоучений из уст Магды о том, что это было святотатство, и конфликт можно решить без запретов на посещение церковных служб. — Зарубите себе на носу, мадам! — ответил Томас в конце её тирады. — Если я узнаю, что вы каким-то образом поспособствовали визиту Уотерса в мой дом, я вас вышвырну вон. И никто меня не остановит. На это даже Магдалена не нашлась, что сказать. Она перекрестилась и шепотом помянула имя Господа. Джон и Амелия стали свидетелями этой сцены. Никто не желал пререкаться со Стерлингом, когда он был настолько серьёзен и зол. Амелии пришлось принять реальность таковой: никаких больше посещений церкви. Мириться и выяснять отношения с пастором Стерлинг также не собирался, потому что вскоре его заняли иные заботы. В начале мая в Фоллинг Спринг пришло официальное известие от Бенджамина Франклина, как одного из представителей колоний, о призыве в новые отряды ополчения на территориях Виргинии и Мэриленда наравне с британскими полками, дававшими отпор обозлённым шауни, ленапе и минго. Ситуация лишь ухудшалась, несмотря на множественные попытки переговоров с индейцами. Но кровавые набеги продолжались, белые колонисты умирали или были захвачены в плен. На что мстительные отряды европейцев, без согласования с властями, отвечали ещё более жестокими методами истребления как воинствующих индейцев, так и беженцев, живущих среди мирного населения. Созванная наскоро первая Ассамблея Пенсильвании нуждалась в новых деятельных умах, и Франклин, прекрасно наслышанный о военных заслугах Стерлинга и опыте отношений с племенами, призывал его в совет. И Томас приготовился к очередному периоду разъездов, несмотря на то, что собирался провести время с женой, попутно занимаясь приобретением нового участка земли для их будущего дома где-нибудь в районе реки Потомак. Но они оба знали — и он, и Амелия — что отказать Франклину и совету, означало перечеркнуть всё, чего Томас уже добился, в том числе и дружбу с влиятельными людьми соседних колоний. Амелия вновь привыкала не видеть его по нескольку дней. В её душе кипели раздражение, ревность и обида. Но снаружи она оставалась хладнокровной и безразличной, чтобы не вызывать лишних пересудов у домашних и новых знакомых. Иногда ей казалось, что Томас вновь предпочёл войну ей, и это разбивало девушке сердце. Но она отпускала его, с каждым разом чувствуя, как дыра в её груди становилась всё больше.

***

После недели сплошных дождей, уже так надоевших местным, в поселение, наконец, пришло тепло; фермеры занимались посевом яровых, гнали скотину в зеленеющие низины; соседи помогали друг другу строительством и облагораживанием участков земли; в городе открывались новые лавки, налаживалась торговля рыбой с северными регионами. В местной питейной то и дело заходили разговоры о рейдах индейцев на форты, а ещё о скором повышении налогов со стороны Великобритании, что пугало колонистов ничуть не меньше участи быть скальпированными или угнанными в плен. В один из таких тёплых дней Амелия прогуливалась вместе с Дженни и её сыном Мэттью — шустрым мальцом, которому совсем недавно исполнилось пять лет. Бывшая горничная жила близ церкви, и ей не на что было жаловаться. Сирота из деревни, без мужа и покровителя — она умела выживать и при этом не ронять достоинства. Амелия была ей очень довольна. А когда Дженни сообщила, что сын одного фермера, мистера Милфорда, оказался ею заинтересован и сделал предложение, Амелия искренне порадовалась. — Твой траур прошёл, дорогая, тебе не в чем каяться, и нет смысла больше ждать, — успокаивала она девушку. — Я знаю, Клейтон очень любил тебя, и ты старалась ответить взаимностью… Милая, мы все о нём скучаем. Но время идёт. А он хотел бы для тебя лучшего. Для тебя и Мэттью. — Спасибо, мадам! Знаете, а ведь преподобный Уотерс мне то же самое сказал, когда я пришла исповедаться. Амелия сделала вид, что имя пастора её ничуть не взволновало. Некоторое время после того злополучного праздника не утихали дрязги по поводу пьесы и поведения Томаса, но в связи с войной и волнениями на границах провинции об этом инциденте быстро забыли. — Он о вас иногда спрашивает, — продолжала Дженни всё тем же беспечным тоном. — Волнуется, что мистер Стерлинг может быть чересчур… как бы так сказать… груб, простите! А ещё ходят слухи, что наша Магда решила стать протестанткой! Это правда? — Я не говорю с ней о вероисповедании. Как известно, местные католики предпочитают прятаться по домам и там совершать свои мессы, — Амелия вздохнула; маленький Мэттью взял её за руку, и она улыбнулась ему, убавив шаг. — А Магдалена наотрез отказалась это делать. Думаю, её давно уже покинула вера в Папу и Католическую Церковь. Дженни судорожно перекрестилась. Затем снова завела разговор о преподобном Уотерсе. О последней проповеди, которую Амелия, разумеется, пропустила. — Я думаю, что его влияние на Магдалену сыграло свою роль, — заметила девушка. — Впрочем, оно и понятно. Он такой представительный! Его речь просто поражает! Неудивительно, что многие здесь его так любят и почитают. Иногда, глядя на него, я с горечью вспоминаю нашего пастора Лиоха, упокой Господь его душу! — Аминь… Добродушного пастора Лиоха, покинувшего Гебриды вместе с ними, не стало во время позорного бегства от поухатанов, когда холера забрала ещё нескольких колонистов Стерлинга. Это было тяжёлое время, Амелия до сих пор вспоминала о тех скитаниях с болью в душе. Она постаралась перевести разговор на иную тему, как раз, когда дорога свернула на рыночную улицу. Днём здесь было не так людно, а вот ближе к вечеру начиналась настоящая городская суматоха. Это напоминало Амелии о далёком Сторновей — тихой гавани на Гебридах, куда она сбегала для встреч с пиратами… Невольно, но мысли то и дело уносили её назад. — Дженни, ты не скучаешь? — спросила она вдруг. — По своему дому… по всему тому, что было в Шотландии. Молодые женщины прошли мимо лавки торговца тканями, где Мэттью привлекла какая-то безделушка. — Вот уж не знаю, мадам, — Дженни пожала плечами. — У меня не было настоящего дома кроме того, что предложил мне покойный граф Монтро. Но всё же… пожалуй, да! Иногда я думаю о нашем замке в Форфаршире! Она так искренне и задорно улыбнулась, что Амелия невольно оробела. Перед глазами на миг встали бескрайние зелёные равнины, древние развалины замков шотландских кланов и чьё-то милое лицо… Лицо графа Монтро, которое она никак не могла вспомнить. Амелия упрямо сжала губы, чтобы не заплакать. А ей очень-очень хотелось заплакать. — А вы, мадам? — спросила Дженни. — Вы скучаете по дому? — Знала бы я, где он… — Но всё-таки… дом вашего дяди… Разве вы не были там счастливы? Ненадолго Амелия отвела глаза в сторону, чтобы понаблюдать, как маленький Мэттью, сидя на корточках у дороги, вырисовывал веткой на земле какие-то фигуры. Где был Форфар теперь, думалось ей, и где был тот замок? Существовала ли вообще племянница Джеймса Гилли, или она тоже была очередным видением из прошлого? Сейчас всё прошедшее было для неё скрыто грозовым облаком. Лица любимых людей, и даже её собственное лицо — озорной девчонки четырнадцати лет, посмевшей схватиться за нож, который она готова была вонзить в шею герцогу Камберлендскому, убийце её родичей. «Где ты сейчас? Как ты живёшь? Ты уже, конечно, забыл о девушке, поклявшейся тебе отомстить, — подумала Амелия, впав ненадолго в ступор. — Даже я забыла. Я хотела тебя убить. Но нас разделяет океан… Я предала всю свою семью… Я не смогу убить тебя, чёртов мясник…» — Мадам! Мадам, вы в порядке? Оказывается, Дженни уже полминуты дёргала её за рукав платья. Это вернуло Амелию из помутнения, и она лишь сделала вид, что задумалась над её вопросом. — Я была счастлива там, — произнесла Амелия горестно. — Но даже не помню об этом. И, пожалуй, не жалею. Знаешь, Дженни, в этом забвении есть смысл, когда к тебе приходит осознание, что родной дом никогда не был тебе родным. По мелькнувшему на лице девушки смущению Амелия решила, что эта деревенская бедняжка вряд ли могла понять её. В очередной раз пришлось притвориться, что ничего не случилось. Никакой боли, никаких переживаний. У миссис Стерлинг просто разыгралась мигрень. Тогда Дженни, взяв Мэттью на руки, предложила вернуться назад, она бы проводила её до развилки… но тут Амелию окликнул чей-то незнакомый голос. Она обернулась и увидела невысокого пожилого мужчину, чьи каштановые волосы уже были тронуты сединой. У него добрые карие глаза и забавные густые усы. Одет он был в бежевое пальто поверх униформы, принятой совсем недавно как официальная форма школьного учителя. — Миссис Стерлинг! Мисс! — сказал он звонко, сняв потрёпанную треуголку в знак приветствия. — А ведь я как раз собирался вас навестить! — Это же мистер Энох Браун, местный учитель и директор школы на юге поселения, — шепнула Дженни своей спутнице. Амелия улыбнулась, затем протянула мужчине руку. — Вот как! Боюсь, мы не были представлены друг другу… — Так и есть, миссис Стерлинг, но я много слышал о вас от преподобного Уотерса, храни его Бог! Ей пришлось держать улыбку, чтобы хоть как-то скрыть своё удивление. И снова Генри Уотерс невидимым жестом пытался её опекать… но действительно опекать ли? Эта мысль вызывала в Амелии смешанные чувства. — Ах, а это, должно быть, юный Мэттью? Какой ты уже большой! — Энох Браун по-отечески потрепал смущённого мальчика по голове. — Ещё годик, и ты тоже пойдёшь в мою школу, верно? Я буду рад, как и твои будущие друзья. Ребёнок на руках матери улыбнулся, однако тут же спрятал лицо, уткнувшись Дженни в шейный платок. Взрослые засмеялись, затем мистер Браун сказал: — Вы же знаете семью Маккалоу? А мистера и миссис Данстан? Все их детки учатся у меня! — Конечно, сэр! И Мэттью я тоже отправлю к вам, мы с нетерпением будем ждать! Да, Мэттью? Мальчик пробормотал что-то наподобие кроткого «да», но лица своего не показал, чем снова позабавил взрослых. Амелия вспомнила, что видела этого мужчину в церкви несколько раз, но, поскольку всегда была сосредоточена на молитве или собственных думах, то обычно не обращала внимания на других прихожан. Сейчас она нашла его очень открытым и приятным, этого учителя с искренней улыбкой и звонким голосом. У него была грамотно поставлена речь, но при этом он не казался чванливым или себе на уме. Такая редкость для местных, тем более мужчин. Ненароком Амелия заметила, что улыбалась, пока он говорил о каких-то мелочах. Хоть кто-то в этом месте заставлял её улыбаться. Дженни как раз засобиралась домой, чтобы уложить уставшего после прогулки сына спать, когда Браун вызвался проводить Амелию на обратном пути, а заодно о чём-то поговорить. Речь снова зашла о преподобном Уотерсе, точнее о том, какое предложение он сделал учителю. Тот, мол, уже несколько недель нуждался в помощнике, или, как называл его Браун внутри своей школы, секретаре. Вести дела, обучать детей, следить за дисциплиной и общаться с родителями в одиночку было трудно, несмотря на весь многолетний опыт, пожилой Энох Браун справлялся уже не так умело, как раньше. Прежде ему помогала супруга, но Господь забрал её во время третьих родов на небеса. Затем был некий мистер Ропшир, однако его время тоже пришло — он стал старым и полуслепым. Амелия внимательно выслушала мужчину по дороге через поселение. Ей стало ясно, чего добивался пастор. — Преподобный Уотерс сказал мне, что вы умная, образованная женщина. И что, в отличие от некоторых, не станете смотреть свысока на столь скромное заведение, как наша школа, — заключил Браун; Амелия успела заметить, как он нервно перебирал платок в своих пальцах во время разговора. — Скажите, миссис Стерлинг, вы знаете латынь? — Scio me nihil scire, — ответила Амелия первое, что пришло на ум. — Я лишь знаю, что ничего не знаю! А если серьёзно, то я уже многое позабыла. Кроме основ, конечно. А что вы… — И всё же вы знаете эти основы! Вы знаете грамматику, арифметику, письмо? — Да, но… — Разве вы не родственница именитого человека? Наверняка, вы получили хорошее образование и понимаете, как важна в воспитании юных умов дисциплина, мораль и Божье слово. Когда Амелия остановилась недалеко от чьей-то ограды, Браун остановился вместе с ней. Солнце пригревало, становилось почти жарко. Они взглянули друг на друга, и девушка ненароком подумала, что его искренняя улыбка могла бы обезоружить любого. Наверняка, он был хорошим учителем, и дети его любили. — Мистер Браун, — начала она строгим тоном. — Давайте откровенно! Вы предлагаете мне какую-то должность? — Не просто какую-то! Наш школьный секретарь и блюститель порядка. И, по моему скромному мнению, преподобный оказался прав, вы подходите. — У меня нет опыта в общении с маленькими детьми… — У вас есть младший брат, правильно? Вы хорошо ладите? Амелия попыталась скрыть улыбку, но он заметил это. Она стала своего рода подтверждением его слов. — А ещё вы неплохо смотрелись с сыном мисс Дженни. И я заверяю вас, наши детки достаточно послушные и проблем не доставляют. Им просто нужен кто-то, кто сможет смотреть на них… как бы так выразиться… — Как на равных? — Именно! Нежный женский взгляд на те же книжки, те же истории и уроки. Кто-то, кто помог бы им расслабиться во время перерыва, а на занятиях поддержал бы особенно чутко. Прошу вас, миссис Стерлинг! Не заставляйте старого человека унижаться! Он явно преувеличивал. Он вовсе не был старым, и она не собиралась его мучить. Амелии захотелось спросить, отчего пастор Уотерс предложил именно её кандидатуру. На что Браун, несколько замешкавшись, ответил, что, возможно, он просто хотел помочь ей, как незанятой даме, обрести дело по душе. А что может быть приятней душе настоящей христианки, как не помощь ближнему? Тем более детям обычных работяг. И Амелия предположила, что он был прав. Пастор уже давал ей вдохновляющие советы, а также говорил не забывать о том, кем она была. И была ли она способна проявить себя снова после всех невзгод и несчастий, что ей и людям Томаса пришлось пережить за эти годы? Мимолётно она задумалась о том, что сказал бы её муж. Но Томас был далеко и занят делами, её не касающимися. Амелия снова подумала, как проведёт последующие недели без него, слушая ворчание Магдалены и наблюдая со стороны за козами из узкого окна их дома… — Так что вы скажете, миссис Стерлинг? — переспросил Браун, выждав паузу. — Поможете мне в нелёгком труде? Молодая женщина улыбнулась, вскинув подбородок. Возможно, сыграв очередную роль той, которая могла бы быть счастлива даже в Новом Свете, хоть ненадолго она сможет притвориться, что это место приняло её. А она смогла принять его в ответ. — Мой дядя говорил: non scholae, sed vitae discimus, сэр, — сказала она, повеселев. — Когда я смогу познакомиться с вашими учениками? Энох Браун остался доволен. Они даже пожали друг другу руки, как равные. И Амелия впервые за долгое время почувствовала, что кто-то на этой проклятой земле по-настоящему в ней нуждался.