Музыка Нового Света

В середине мая, когда наладилась погода, фермеры занялись, наконец, стрижкой овец и посевами, прежде сетуя на непрекращающиеся дожди. Но всяким грозам, рано или поздно, приходит конец. Преподобный Генри Уотерс оказался в это время нарасхват — то провести домашнюю церемонию, то благословить новорождённого или помочь соседям с домашними делами. Чаще всего просили благословления для очередного солдатика на службу. Колониальной армии, как никогда, требовались новые силы, потому что стычки с индейцами продолжались, более затяжные и более кровавые. Оттого и поредело местное население, а женщины порой оставались одни-одинёшеньки. Приходилось пастору мириться ещё и с этим. После памятного дня в доме мистера Аллена Генри так и не удалось увидеться с Амелией. Ему было плевать на Стерлинга, на его гнев и тем более тот жалкий удар — варварский способ доказать своё превосходство и власть над женой — Генри уже знал, что сумел заронить в Амелии зерно сомнений. И, судя по слухам, всё шло, как нельзя лучше. Стерлинг пропадал на границе вместе с офицерами, очевидно рассчитывая на новое звание, а его жена и не просилась с ним, хоть и тосковала. Генри видел её издалека несколько раз — бледная и задумчивая, она всё же держалась достойно, даже стала чаще общаться с соседями. Она не ходила в церковь, но Генри и не собирался больше спешить, тем более давить на неё после случившегося. Это не было секретом, что Уильям Джонсон — известный ирландский политик здесь, в Америке — уже летом собирался призвать Стерлинга в свою администрацию в качестве дипломата для переговоров между Коалицией Понтиака и колонистами. В «Pennsylvania Gazette» то и дело информировали о новых стычках и следующих после них собраниях. Имя Стерлинга там тоже мелькало наравне с Томасом Гейджем или Генри Гладуином. Дела у британских командующих шли, мягко говоря, неважно. За каждым отбитым у индейцев фортом шла очередная резня и новый потерянный форт. По совету Стерлинга Джонсон решился призвать на всеобщие переговоры, чтобы не растерять те немногочисленные племена вроде ирокезов, которые ещё были лояльны к британцам. Но к таким переговорам вела долгая дорога, и все это знали. Когда пастор Уотерс изредка интересовался делами Амелии и её реакцией на долгое отсутствие мужа, Магдалена с присущей ей набожностью начинала креститься и причитать. Сначала всё было совсем худо: Амелия злилась, а по ночам в одиночестве даже плакала, считая, что её никто не слышит. Но шли дни, и её гнев сменился кажущимся безразличием. А потом, как по велению свыше, явился Энох Браун с его детишками, и Амелия попыталась всю себя посвятить новому занятию. Генри улыбался, слушая Магду, когда та рассказывала, как её подопечная вновь бралась за книги, повторяла латынь и грамматику, и даже практиковалась на своём брате, пусть тот уже давно вырос из статуса школяра. Джон был счастлив, что сестра стала чуть веселее и отвлечённее, что уж говорить о бедной бонне — та просто нарадоваться не могла. То и дело благодарила пастора за рекомендацию и Господа Бога за то, каким славным и чутким оказался мистер Браун. Значит, Амелия, наконец, отвлеклась от своей тоски по мужу. Генри втайне смаковал эту мысль и с каждым новым выпуском «Pennsylvania Gazette» лелеял надежду на то, что вскоре объявят об очередном военном совете где-нибудь в Квебеке, и, поскольку военный опыт у Стерлинга был весомый, как и знания языка потаватоми, ему непременно было бы там присутствовать. Чем дальше Томас Стерлинг был от Фоллинг Спринг, тем ближе Генри, как он надеялся, становился к его жене. Но не может же всё идти по задуманному, такова жизнь, и даже вновь уверовавшему в Бога пастору Уотерсу приходилось мириться с этим. После праздника в доме её родственника Элизабет Аллен стала ещё назойливей. Она словно всякий стыд потеряла. На воскресные службы приходила без сопровождения и не спускала с Генри глаз, в которых читался откровенный вызов. Заявлялась к нему домой вне положенного времени и напрашивалась на чай, хоть он и старался отказывать ей вежливо, ссылаясь на дела. Мало того, чаще обычного вызывала его к себе для очередной мессы или исповеди, а затем переводила беседу на неформальные темы. Лишь раз она заикнулась о злополучной ночи. О том, что первые дни местные кумушки невесть что болтали про тот поцелуй и несдержанность Томаса Стерлинга. Элизабет Аллен ждала от Генри некой реакции. Но за те годы, что он её знал, он научился противостоять этим наглым натискам и сводить разговоры в сарказм или шутку. Однако последнее время делать это стало всё труднее. В двадцатых числах мая, когда в провинцию пришла уже знакомая местным влажная духота, миссис Аллен снова пригласила преподобного в свои владения. Сидя вдвоём на веранде и ожидая, когда чернокожая служанка Садира, наконец, покончит с уборкой лишних приборов на кофейном столике, они обсуждали последние новости с фронта. Ничего такого, о чём не писали бы в газетах, но женщине, видимо, в конце концов наскучило говорить о пустом (как она считала). — В последнее время вы так оживились, ваше преподобие, — заметила миссис Аллен. — Вы повсюду и везде в поселении, от самых дальних его границ до сердцевины и дальше… Вас здесь очень ценят. — И я ценю местную паству, несмотря на то, что это бывает нелегко. — Ну, вас здесь явно приняли охотнее, чем предыдущего священника! Он был дряхлым ворчуном и не прослужил и пары лет прежде, чем отправиться к своему любимому Богу. Генри с ухмылкой на неё покосился и отставил чашку на столик. — Не знал, насколько вы можете быть откровенной. А я-то считал вас послушной христианкой. — Бросьте, святой отец! Вы меня куда лучше знаете! — засмеялась она в ответ. — Как и я вас, полагаю. Правда вот без деталей… — А какие ещё детали обо мне вам нужны? Я служитель церкви, живу здесь уже четвёртый год, вот и всё. — А ваши знаменитые предки? — Я считаю, что призраков прошлого давно пора отпустить. Я никогда не хвалился родством с пропавшим в Роанок Уотерсом, упокой Господь его душу. Элизабет Аллен глядела на него пристально, слегка прищурившись, отчего морщины в уголках её глаз становились ещё заметнее. Глядела так, словно пыталась отыскать в нём прежде невиданное, и невозможность этого её раздражала, поэтому она так рьяно на него наседала этими разговорами. И тогда Генри вдруг представил, что бы случилось, узнай эта стерва всю его подноготную. Всё, что он натворил в прошлом, кем был. Одна лишь мысль об этом вгоняла его в тошнотный ступор. И вот, как назло, сегодня женщину занесло ещё дальше: — Вы до безумия скромны и оправдываете фразу про церковную мышь, несмотря на то, что угождаете местным, и за это они вас уважают. Всё это, учитывая вашу наружность… и молодость… В глубине души я, пожалуй, вам сочувствую. Генри изобразил подобие улыбки, хотя в мыслях уже во всю хотел придушить эту назойливую дрянь. — Всё, что обо мне известно — это и есть истина. В том числе и мой возраст. Никто не может быть слишком молод для преданности церкви и Богу. — И вам комфортно вот так жить? — Вполне, я доволен. — Хм, вы не католический священник, но при этом совсем одиноки… Неужели вам никогда не хотелось женщину? То, с каким возбуждением вспыхнули её глаза, от Генри не ускользнуло, и ему пришлось сдержаться, чтобы не выдать себя. Кажется, нынче она решила идти до конца. Только вот она не знала, что и он непрост. Он был к этому готов уже давно. — Разумеется, иметь семью не воспрещается, любить тоже, но мне ещё не довелось этого испытать. Нет ничего сильнее любви к Христу, а не всякая женщина готова с этим смириться… Усмехнувшись в сторону, Элизабет прищёлкнула языком. Затем снова посмотрела на пастора. Он заметил, как она перебирала в пальцах кружево на столике — медленно, плавно, словно даже этим действием пыталась бросить ему вызов. — Я вовсе не о браке говорила, преподобный, и вы меня прекрасно поняли, — бросила она всё с той же усмешкой. О, да! Конечно, он её понял! Но так легко сдаваться не собирался. — Занятная вы особа, миссис Аллен. Не могу представить, чтобы вы говорили о таком с предыдущим пастором, который являлся бы вашим духовным отцом. — Вот тут вы правы, таких разговоров мы не вели! И всё потому, что именно вы — крепкий орешек! Вы молоды, красивы и обаятельны. Вас здесь любят, и вы это знаете. А ведь кроме того, что вы прибыли сюда из Южной Каролины, мы о вас ничего не знаем. Она, наконец, прекратила мучить кружево и с улыбкой сложила руки перед собой на краю столика. — Лишь это и ваше… внимание к миссис Стерлинг. Я слышала, что ей предложили присматривать за детишками в школе мистера Брауна, на юге. Как иронично! Бывшая наследница баснословного состояния графа, затем изгнанница и супруга оправданного преступника… теперь станет обычной учительницей! — Да, жизнь непредсказуемая, так и есть. Он никак не выдал того, что она задела его. Продолжал улыбаться, как прежде, но в душе ощущал, как всё в нём кипит, плавится и кричит поставить её на место. И она явно догадывалась о его чувствах к Амелии. Аллен была известной сплетницей. Что ж, тем хуже для неё. Поэтому нельзя было, чтобы эти «догадки» расползлись дальше её грязного рта. — Никогда не знаешь, как сложится завтрашний день, — произнёс Генри спокойно. — И то верно! Поэтому вам стоит задуматься о перспективах! — А точнее? — Вы действительно думаете, что я настолько же наивна, как и все эти деревенщины, что возомнили себя хозяевами здешней земли? — отрезала Элизабет, взглянув на него исподлобья. — Вы всё ещё молоды, бурлящие силы и мужественность вы нещадно вкладываете в невидимые образы, пустоту стен и холод церковного зала. В ваших тёмных глазах я вижу желание и истому, преподобный! Вы не честолюбивы, вам не нужно богатство или статус повыше… но вы всё же мужчина. И вам явно нужна любовь ощутимее, чем любовь Христа. У Генри вырвался короткий смешок, скорее, потому что он дождался, наконец, когда её игра в кошки-мышки придёт к своей кульминации. — Уж не предлагаете ли вы мне, святому отцу и своему духовнику, порочную связь? — отозвался пастор. Ах, как жаль, что в этот самый момент на веранду вышла служанка, и Элизабет отвлеклась на неё! Как бы Генри хотел узреть её незамедлительную реакцию. Ведь он успел заметить яростный огонь, вспыхнувший в её потускневших с годами глазах. Она практически призналась, и он вдруг пожелал ощутить, хоть на миг, власть над ней, потому что уж давно знал, что она его хотела. Но служанка отдала хозяйке записку, и той пришлось браться за очки и читать её прямо тут… Генри сверлил женщину взглядом, улыбаясь в несвойственной ему хищной манере. Эта дама знала больше, чем ей следовало знать. И желала больше положенного. Пастор Уотерс уже решил, что пришло время её приструнить. У него даже способ имелся. Пока Элизабет дочитывала послание, оказавшееся сообщением от её родственника-плантатора из Северной Каролины, Генри бросил взгляд на скромно стоявшую позади неё Садиру. На скуле, с левой стороны лица, у девчушки снова красовался заметный синяк. Генри и прежде указывал Элизабет на её недостойное поведение по отношению к прислуге, но та лишь улыбалась и оправдывалась «хорошими условиями для жизни её негров», каких не предоставил бы ни один другой хозяин. Невольно пастор вспомнил про Клодетт — служанку Стерлинга, точнее, его жены, которую Амелия отпустила жить в Мэриленд, при этом подарив той щедрую сумму денег, чтобы не бедствовать хотя бы первое время… Пастор долго смотрел на Садиру, пока она тоже не посмела взглянуть на него. Он кивнул ей почти незаметно, пока Аллен не видела, и служанка кивнула ему в ответ. Не успела Элизабет отложить письмо, преподобный уже поднялся из-за стола, поправив сутану, и вежливо попросил его извинить — неотложные дела ждут, и он не смеет больше отвлекаться. Конечно, было уже поздно его останавливать, да и не при прислуге, поэтому миссис Аллен вымученно улыбнулась и попрощалась, как ни в чём не бывало. Покидая её владения, Генри уже не улыбался. Эта женщина сама подвела себя к краю. Время пришло — поставить её на место. А каким именно методом, уже было не важно.

***

Вот уже три недели, как Томас отсутствовал со времени своего последнего визита, и почти две недели, как Амелия посещала школу Эноха Брауна в качестве так называемого секретаря. По сути, она действительно помогала ему с проверкой уроков и следила за дисциплиной среди детей. Вскоре мистер Браун стал замечать, что самой миссис Стерлинг этого было недостаточно, и он предложил ей тоже вести уроки. Амелия не стала долго размышлять и согласилась. Дома ей просто нечего было делать. Сидеть часами с вышивкой в руках, щурясь от тусклого света лампы в майской духоте, или возиться в огороде — давно уже опротивело. Гордый северный дух МакДональд в ней то и дело восставал против опостылевшей рутины, просто чтобы не сойти с ума от однообразия дней и тоски да обиды по мужу, она назло самой себе не желала погружаться в домашние дела и занялась школой. Магдалена и Джон и без её участия прекрасно следили за скромным хозяйством, а без постоянного присутствия Томаса здесь не нужно было прилагать много усилий. Поначалу она действительно тосковала. Затем, в один из своих визитов домой, Томас сообщил, что губернатор провинции обещался ему званием лейтенанта, если тот поддержит Джонсона в совете, который уже проходил в форт Ниагара. Тому нужен был мир с сенека, которые долго не соглашались с условиями, выдвинутыми дипломатами. Плюс ко всему, многие племена были обижены или не желали идти против делаверов, оттого и переговоры затягивались. Стерлинг знал, что этим летом может решиться не только его судьба, но и исход всего противостояния. Домашним он говорил, что обязан сделать всё, чтобы привлечь на сторону британских властей как можно больше племён. А если поможет Джонсону в его деле, то однозначно получит и звание, и неприкосновенный статус среди местной элиты. — Всё это мне самому не слишком нравится, — говорил Стерлинг как-то вечером. — Но это война, и она застала нас не в лучшее время. Придётся снова делать вид, будто я подчиняюсь короне. Пусть это и не совсем так. Франклин пообещал мне независимость от решений Георга, и если мы с вами хотим как можно скорее продвинуться дальше на запад… Другого выхода нет. Ещё немного, и я надеюсь покончить с этим маскарадом! Амелия знала, что он лукавил уже в том, что изменится после получения звания. Офицер никогда не бывает свободен, и ищейки короля всё равно будут докладывать своему хозяину о том, что тут происходит. К тому же он явно собирался надолго уехать, Амелия догадывалась и об этом. Она смотрела на мужа — уже не пирата, но ещё и не американца — в его усталые покрасневшие глаза, на сгорбленную словно под тяжестью чего-то фигуру над столом, и мысленно жалела и его, и себя. Ей хотелось постоянства и его — всего его — рядом с собой, а Томас должен уехать. Он всегда «должен» кому-то другому — индейцам, британским подданным, да кому угодно — но не ей. Мысль о том, что его незабвенное «ещё немного» растянется на год или два, странным образом убила в ней последнюю надежду на желание о чём-либо мечтать. И это осознание сделало Амелию ещё отстранённее, ещё дальше от Томаса. Даже тот факт, что она так и не забеременела, уже не мог её разочаровать. Когда, перед затяжным расставанием, им с мужем удалось побыть наедине и заняться любовью в последний раз, она почти отчаялась заставить себя чувствовать хоть каплю былой страсти. Он любил её всё так же, целуя до беспамятства, до исступления, но ей пришлось лишь притвориться. Именно в ту ночь она сообщила ему, что согласилась на предложение Эноха Брауна, на что Стерлинг отреагировал со сдержанным одобрением. Даже если он и был против, то вслух не сказал, понимая, видимо, что любое возражение прозвучит эгоистично, ведь он сам занимался делами, в которые Амелия не лезла и не вникала. Итак, он уехал, оставив после себя воспоминание о долгом, пропитанным сожалением поцелуе и обещание вернуться в начале июля. В тот день Амелия не поднималась с постели почти сутки, сухие глаза её уже не были способны на слёзы, а сознание витало где-то далеко за пределами дома. С жалостью Магдалена наблюдала за ней, пытаясь утешить, но на утро Амелия сама встала, умылась и привела себя в порядок, даже занялась завтраком для Джона. Всё в ней, казалось, смирилось с положением дел, и она сама уже и думать забыла об обидах и грусти. Её ожидала школа Эноха Брауна и два десятка местных детей. Это небольшое одноэтажное здание из серого камня, с одной стороны скрытое густым лесом, а с другой — открытое широкому полю, находилось к югу от поселения, примерно в получасе езды, если сразу по прямой, и дорога не размыта дождями. Дети сюда добирались со всей округи: кому близко пешком, по тропе через поля, а кого на коляске собирал и подвозил мистер Браун или же два раза в неделю местный лесничий на своей телеге. С Амелией договорились так же, ведь дом Стерлинга находился дальше всего. Четыре раза на неделе её забирал Браун от обусловленного местечка возле ручья Конокочиг, и по дороге к школе они встречали остальных детей, кому было по пути, так что получасовая поездка себя оправдывала. В первый день Амелия волновалась, словно ей самой предстояло в качестве ученицы пойти в школу. Граф Монтро в своё время оградил девочку от лишних переживаний, общения с учителями и сверстниками ей вполне хватало и в стенах его владений, а сейчас Амелии нужно было собрать всё мужество в кулак и не ударить в грязь лицом, несмотря на отсутствие опыта. В этот день, жаркий и солнечный, ей дозволено было просто представиться и послушать урок, чтобы воочию увидеть весь процесс. Мистер Браун не обманул — эти дети оказались достаточно прилежными, и, главное, они умели слушать, так что для себя Амелия отметила: если завладеть их вниманием, то с остальным можно справиться. На первый взгляд это была типичная для сельской местности публичная школа, доступ куда открыт для тех детей, кто желал учиться и попросту был свободен от домашних дел, а взносами служили продукты с родительских ферм или же дерево на растопку в зимнее время. Прежде Амелия много слышала о мистере Брауне, а нынче сама убедилась, почему его так уважали и дети, и взрослые. Он умел быть строгим в меру, ровно настолько, чтобы не вызывать у детей страха, за который столь рьяно цеплялись типичные протестантские учителя. И он улыбался, и эта его извечная улыбка и мягкий голос не могли не покорить юные умы, какими бы неусидчивыми и непоседливыми они ни были дома. Браун отказывался от пуританских замашек в виде скучного однообразного алфавита или бесконечного заучивания Библии. Амелия одобряла это, и в кои-то веки рядом с ней находился образованный человек, охотливый до разговоров не только о Боге, но и истории, философии и географии. Этим она и подкупила их, детей, прежде не имевших дел с миром, лежавшим за океанами. И в первый же день, добившись, наконец, от расшумевшихся учеников внимания, она как бы невзначай обмолвилась, что опыт с пиратами закалил её достаточно, чтобы не терпеть безобразного поведения в классе. Дети умолкли мигом. Младшие — от шести лет до восьми — переключили всё своё внимание на слово «пираты» и этим окончательно покорились новой учительнице. Те, кто постарше — подростки до тринадцати лет, уже утомлённые работой на фермах или лесопилке — пока приглядывались к ней в течение дня, но так же оказались заворожены историями о Шотландии, о мистических духах Хайленд и морском путешествии через Атлантику. Дети забылись в её рассказах, отбросив прочь на один день строгости пуританских обычаев и тягостные мысли о заботах о ферме и доме, и Амелия забылась вместе с ними. Она с игривой суровостью смотрела на два десятка юных лиц, сидящих за грубо сколоченными деревянными партами, и мысленно благодарила Бога за эту возможность почувствовать себя обожаемой. В тот день, после громогласного звонка в колокол, возвестившего об окончании занятий, к ней подбежали все младшие — и голубоглазая милашка Рут Харт, и курносый Джорджи Данстан, и даже самый маленький в классе, милый мальчик Арчи Маккалоу из известной всем семьи — они стали наперебой упрашивать рассказать побольше о пиратах. Энох Браун засмеялся, и смущённая Амелия, улыбнувшись, пообещала что-нибудь придумать, если только они будут себя хорошо вести и выучат уроки. Мистер Браун обмолвился, что дети втайне попросили его «позвать миссис Стерлинг и на следующий день». Это настолько растрогало Амелию, что дома она, едва завидев брата во дворе, кинулась к Джону на шею и разрыдалась. Она была так счастлива и плакала счастливыми слезами, хотя даже толком не понимала, почему. А Джон, будучи совершенно растерянным, не знал, как воспринимать эту внезапную реакцию. Сестра так долго оставалась равнодушной ко всему, что её окружало, особенно без Томаса, что он совсем отчаялся уже пробудить в ней прежнее жизнелюбие. И вот, каждый день, что она проводила в школе с детьми, а после возвращалась со стопками каких-то каракулей, напоминавших рисунки людей и животных, или закорючек из букв или цифр, да ещё и с холёным яблоком от кого-то из детишек в кармане — каждый новый день Амелия рассказывала за ужином что-то интересное. Магдалена зажигала побольше свечей, накрывала стол так, словно то был праздник, и все трое, отрешившись от мира за стенами дома, болтали, смеялись или спорили о чём-то совершенно незначительном. Джон всё не мог налюбоваться сестрой: как она посвежела, даже немного загорела и вернула своим малахитовым глазам былой блеск. И пусть в однотонном сером платье из хлопка, скрывавшем её от шеи до пят, она походила на церковную послушницу, поведение её что в школе, что дома, было куда ярче — открытая, улыбающаяся, готовая к очередной непринуждённой беседе — Джону было отрадно видеть её такой. Кажется, даже соседи стали замечать, как Амелия переменилась. На улице ей улыбались, сразу узнавали её и Джона тоже и приветственно кивали. Родители детей всё чаще стали заговаривать с ней и просить не давать их чадам спуску. — Сегодня мистер Браун повёл всех к ближайшему ручью! Это недалеко, по тропинке с холма вниз, там даже есть каменный отступ, чтобы было удобнее черпать воду, — рассказывала Амелия как-то вечером; пришёл жаркий июль, и многих детей уже не пускали в школу, а кто и сам не хотел. — Было так весело! Сначала мы просто перекусили на берегу, затем Джорджи Данстан — знаете, сообразительный он малец! — предложил сотворить поделки из веток. Мы решили сделать пару корабликов и запустить по ручью. Я помогала девочкам, близнецам Дин и малышу Арчи… — У тебя там явно есть любимец! — заметил Джон с хитрой улыбкой. — Ты часто рассказываешь про мальчишку Маккалоу. Амелия слегка зарделась и тут же ответила: — Он всё-таки самый маленький из детей! Да и родители беспокоятся о нём, говорят, шустрый он — глаз да глаз нужен. Вот я по их просьбе и присматриваю. — Нравится мне этот мистер Браун, — сказал молодой человек. — В нём силён культурный либерализм, а ещё он честный и умный. Слышал, один из его племянников на лесопилке рассказывал про то, как они после Виргинии тут обживались. Тяжко было, а он один всю семью на себе вынес! Амелия засмеялась и любовно потрепала брата по лохматой голове; он, конечно, для вида встрепенулся, но в глубине души обрадовался, ведь всё ещё не избавился от внутреннего ребёнка, которому так не хватало женской ласки. — Вот видишь! Есть здесь и хорошие люди, правда? — воскликнула Амелия бодро. — Может, одна из их дочек тебе скоро приглянется! — Вот ещё! — Но не пропадать же этой красоте и молодости на какой-то несчастной лесопилке! Парень заворчал, опять же для вида. Зато сестра улыбалась, а это главное. Чуть позже она с гордостью показывала детские рисунки, подаренные ей лично старшими учениками, теми, кто ещё не был согнан родителями на поля и огороды, и оставался в школе. Амелия продолжала проводить дни в школе Брауна, а Джон дорабатывал последние перед сезоном отдыха дни на лесопилке. Скоро заканчивался июль — жаркий, сухой, и нынче как никогда не хватало дождя. Как-то раз за очередной кружечкой пива Мегера взболтнула о своей хозяйке, старой врачевательнице, та, мол, предсказала ливни в последний месяц лета. — Она ещё какие-то жуткие вещи рассказывает, а я и не понимаю, — бормотала бывшая пиратка. — Поди, разбери, что она там хлюпает своим беззубым ртом! Но точно говорила что-то про своих соплеменников. Будто они в Фоллинг Спринг поселились, ха! Джон, который провёл с нею за посиделками весь день, в ту минуту и не задумывался, что подобные слова могут оказаться больше, чем простым пьяным бредом. Поздним вечером парень возвращался знакомой дорогой, разрезавшей два огромных поля пополам. Ночь обещалась быть светлой, и он шёл, тихонько насвистывая себе под нос, когда краем глаза заметил с правой стороны какое-то движение. Остановился и пригляделся: недалеко от владений семьи Каннингемов виднелись пляшущие огоньки. Несколько расплывчатых огоньков, пять или шесть. Протерев полусонные глаза, Джон всмотрелся. Огоньки не плясали, их неровно несли чьи-то суетливые руки. А затем послышался крик, поначалу глухой, затем растущий куда-то ввысь. Кожа под одеждой Джона покрылась мурашками от этого крика. И вот, он повторился. Кричал мужчина. Делать нечего, тут уже инстинкты сыграли — Джон подтянул ремень штанов и бросился туда прямо через поле. В свете факелов среди нескольких мужчин парень узнал только двоих — Джона Каннингема, хозяина этой земли, и мистера Дина, чьи дети учились у Брауна. На Каннингеме лица не было — бледный, как полотно, в слезах и причитая, он ухватился за кого-то из знакомых, чтобы только на землю не упасть. С его губ срывались рваные всхлипы, мужчине словно не хватало воздуха. Он безутешно рыдал. — Эй, парень! Нельзя тебе сюда! — невысокий жилистый мистер Дин попытался не позволить Джону пройти дальше по тропе, которую оккупировали остальные. — Да чего ты прёшь? Сказано, нельзя! — Так я крики слышал! А что случилось? — Тут место преступления! — рявкнул тот. — Не топчись лишний раз! И свет не загораживай… И тогда как раз чей-то факел осветил пространство между мужчинами, а Джон, вытянув шею, посмотрел на землю. Поначалу он подумал, что это просто чей-то пёс или другая большая животина. Но глаза всё же уцепились за куски разодранной одежды, и Джон с ужасом осознал — это было женское платье. А тут раздался очередной страшный крик Каннингема, и мистер Дин отвлёкся на него, так что Джону удалось сделать шажок вперёд. И он всё увидел. Женщина лежала с краю от тропы, а вокруг неё всё было в крови. Кровавые брызги на траве, на песке, на её некогда бежевом переднике, смятом теперь где-то под боком — повсюду так много крови, что и не верится. Платье разорвано от самого ворота до бёдер, словно чем-то острым раскроили на две части. Но не это оказалось самым страшным. Её руки и колени раскинуты в стороны в жуткой позе, а само туловище от грудей к паху вскрыто так, что все внутренности оказались снаружи. Джон тупо уставился на тело, на месиво из кишок и костей, и не сразу догадался посмотреть на лицо. Весь лоб был покрыт кровью. А всё потому, что с неё сняли кожу с волосами в верхней части головы. Её скальпировали, причём сделали это совершенно грязно, словно рывком выдрали эти некогда красивые волосы. Глаза женщины были чуть прикрыты, не полностью, но так, что белки, покрытые кровью, оказались заметны. Из ноздрей некогда шла кровь, теперь она застыла багровыми пятнами над распухшими губами синюшного цвета. Это странным образом поразило его больше всего — такого цвета у человеческих губ Джон не видел никогда прежде, несмотря на то, что уже был свидетелем некоторым смертям. — Господи Иисусе! — пробормотал кто-то рядом с ним и перекрестился. — Помилуй нас, грешных! Как же так?! Каннингем уже не рыдал, просто повис на руках у товарища, такого же бледного, как и он сам. А Джон, застывший на месте, словно каменное изваяние, наконец, оторвал взгляд от лица покойницы. Из её тела, из живота, прямо по траве тянулась длинная пуповина, funiculus umbilicalis, к тому, что некогда было шестимесячным плодом в животе. Этот крохотный комок — нет, самое настоящее дитя — оказался безжалостно вырезан из утробы матери и брошен вместе с нею рядом на земле. Джон пошатнулся, но удержался на ногах. Он отбежал в сторону, упал на колени, и тогда его стошнило. Его всё рвало и рвало, а перед слезящимся взором так и стояла кошмарная картина, которую ему вовек не забыть — разрезанный женский живот, сочащиеся розовые внутренности и одинокий мёртвый младенец в траве. Где-то позади него безутешный Джон Каннингем только и делал, что повторял вслух имя своей жены. Сьюзан, моя бедная Сьюзан, что они с тобой сделали?!