Музыка Нового Света

Генри с недовольством подскочил на постели, поскольку разбудивший его стук по двери прервал и без того беспокойный обрывистый сон. Запахивая на ходу халат, мужчина дёрнул занавеску на узком оконце: судя по положению солнца, ещё очень рано. Душное утро понедельника, и кому понадобилось колошматить в дверь, да ещё и с такой силой? Но, стоило отворить непрошеному гостю и увидеть бледного, с трясущимися руками мистера Уильяма Кинга, сердце его упало. Мгновенно стало ясно — что-то ужасное произошло. Молодой человек сбивчиво заговорил, и, по мере того, как возрастало напряжение в его голосе, его серые глаза наполнялись слезами. Он был в таком отчаянии и горе, его совершенно не заботило, что он мужчина и вот так рыдает. — Отец… Преподобный! Простите! Матушка моя вас зовёт… Пойдёмте скорее, прошу вас! — Уильям, соберись! Что случилось? Один из целой оравы детишек семейства Кинг (всего их к 1764 году насчитывалось уже одиннадцать), он был всего на два года младше пастора Уотерса, но Генри и к нему в том числе относился по-отечески. Кинг были одной из тех семей в округе, которые не вызывали в нём чувство брезгливости. Напротив, скорее, он их даже немного уважал. Поэтому увидеть старшего Кинга в подобном состоянии стало для Генри неожиданностью. — Моя сестра, преподобный… Она прошлым вечером отправилась к соседям, д-да так и не добралась… — молодой человек всхлипнул, затем сделал прерывистый вдох. — Её ночью отыскали недалеко от дома. А п-после… после пришёл Каннингем и сказал, что её индейцы убили!.. Пойдёмте, умоляю! Мама вас ждёт… Генри быстро собрался, на ходу пытаясь переварить и принять всё, что Уильям, у которого от волнения язык заплетался, ему рассказывал. Беременную Сьюзен Каннингем прошлым вечером забили до смерти на тропе, скальпировали и вдобавок вырезали из живота младенца, да так и бросили обоих посреди дороги. Что и говорить, пастор Уотерс ужаснулся не на шутку. Во время войны с французами здесь, на территориях реки Конокочиг, Фоллинг Спринг и ближайшем поселении городского типа под названием Антрим, даже самые смелые и обозлённые делаверы не буйствовали так, как на границе. Да, бывало несколько набегов, насколько Генри знал, ленапе тогда сожгли пару домов и увели на северо-запад нескольких детей, вроде отпрысков семьи Уолтер, но с тех пор, уже почти восемь лет, в самом сердце провинции не случалось подобных кровавых инцидентов. От одного описания расправы над Сьюзен преподобного Уотерса бросило в пот. Он хотел было сказать Уильяму замолчать, пока они быстрым шагом направлялись к дому Джона Каннингема, ради блага самого парня. Ибо, говоря о произошедшем, он то и дело всхлипывал да заикался. Того гляди, задохнётся. Но Генри не стал его затыкать, решив, что лучше уж пусть этот мрачный словесный поток изольётся здесь и сейчас. В конце концов, по утренней жаре они добрались до владений Каннингема. У самого дома уже толпилась родня с обеих сторон. Дети были бледны, но уже не плакали. Мачеха убитой словно пребывала вне этой реальности. Казалось, она постарела лет на десять. Хоть Сьюзен и не была ей родной, она души в ней не чаяла, и об этом знали все. В прошлом году, после смерти мужа, она поклялась присматривать за старшей дочерью семьи, хоть та уже давно заимела свою собственную… А теперь эта несчастная женщина, похожая на сгорбившуюся чёрную ворону, стояла в окружении родственников и бездумно повторяла: «Прости меня, Роберт! Прости, Сюзанна!» Завёрнутая в покрывала, дабы скрыть последствия нападения душегубов, Сьюзен Кинг Каннингем лежала на огромном дубовом столе в дальней комнате, рядом находились лишь доктор, констебль Снодграсс и супруг покойной. Генри выразил свои соболезнования Джону, на чьём иссушенном после ночных рыданий лице не было ни пятнышка краски. Будто вся жизнь утекла из его тела, оставив лишь скелет, обтянутый кожей. Он чуть было не упал перед пастором на колени, но Генри настойчиво усадил мужчину на табурет. Он говорил ему о страданиях Христовых, о Божьей милости (будь она проклята!) и напоминал о детях. — Бобби и Элизабет совсем ещё крошки, — ласковым тоном утешал пастор. — Вы должны сделать всё, чтобы помочь им это пережить. К кому им ещё обратиться в этот тёмный час, если не к родному отцу? Когда со всеми церемониями будет покончено, вы обязаны быть рядом, быть сильным. Сильнее, чем прежде. Джон Каннингем хоть и кивал утвердительно, в пустом взгляде его не было ни принятия, ни убеждённости. Но Генри знал, что и это пройдёт, как проходит всё в мире. Потому что ничто не вечно — ни боль, ни страх, ни злоба — лишь Небо и Земля. А теперь нужно поскорее начать приготовления к погребению, совершить службу и отпустить душу покойницы. Духота и насекомые уже сделали своё дело, пришлось прикрыть лицо Сьюзен тканью, чтобы оно не пугало самых впечатлительных женщин. Помимо прочего, Генри успел поинтересоваться у констебля, было ли подано прошение в Окружную комиссию провинции Пенсильвания и доклад лично губернатору Пенну. На что уставший за последние сутки Снодграсс — невысокий мужчина средних лет с тяжёлым взглядом карих глаз — утвердительно ответил, мол, прошение было составлено буквально пару часов назад, за подписью свидетелей и его, как представителя власти. Констебль также ожидал одобрение из Антрима на формирование отряда, чтобы немедленно приступить к поимке убийц. После этих слов Генри нарочно присмотрелся к мужской половине всей родни. Большинство уже оправилось от шока, и их напряжённые гневные взгляды говорили о том, что они были бы и сами не прочь побыстрее отыскать ленапе, убивших Сьюзен и её дитя. Время шло, и пастор, как и остальные, понимали, что каждый час промедления мог им дорого обойтись. В конце концов, братья и дядюшки Сюзанны могут не выдержать и совершить самосуд, если Антрим скоро не пришлёт нужное количество людей. К полудню стало ещё жарче, трупы несчастной и её ребёнка едва ли не на глазах разлагались. Простенький деревянный гроб уже был наскоро сколочен в ближайшем сарае, пока проходила молитва. Генри, при всём его уважении к памяти покойной, не терпелось поскорее выбраться из душного помещения. А тем временем к дому подходило всё больше соседей. За несколько часов новость о кошмарной расправе над Сьюзен разлетелась чуть не по всей территории Фоллинг Спринг и Антрима, и дальше, по округу Камберленд. Оказавшись, наконец, снаружи, позади скорбящей толпы, пастор выдохнул и утёр платком лицо. Краем глаза он заметил ещё одну знакомую жилистую фигуру у ограды, и что-то в его груди кольнуло. Это был Джон МакДональд, вернее, конечно, Смитт, и Генри внезапно подумал о Амелии. Стерлинги ведь были с Каннингемами соседями, их владения соединяла единая дорога, и Амелия хорошо знала Сьюзен. На мгновение у Генри перехватило дыхание. Если она здесь, как она это переживает? Он сейчас её увидит? Стерлинга нет, и она, должно быть, страдает, зная о том, что случилось с беременной знакомой. Наскоро оглядевшись, пастор Уотерс понял, что Джон пришёл в одиночку, и это его насторожило. Конечно, он не мог себе отказать подойти к нему и поговорить. А уже приблизившись, Генри понял, что с парнем не всё в порядке. Одной рукой он держался за забор, другой то и дело разминал шею — нервный беспокойный жест, когда обязательно нужно куда-то деть конечность, ибо иначе успокоиться нельзя. Джон исподлобья взглянул на мрачного пастора и пробормотал никчёмное приветствие. Впалые глаза цвета неба глядели рассеяно, голос молодого человека звучал, словно из-под земли: — Меня тут три часа ночью продержали с остальными, как свидетеля. Я было хотел вернуться домой, но… какое тут?! Только прикрою глаза — она лежит передо мной, вся в крови… и ещё этот отросток… и всё такое скользкое и в ошмётках… Он угрюмо покачал головой, а Генри догадался, что Джон описывал увиденное на тропе. Пастор кое-как выразил соболезнования по поводу того, что парень испытал, хотя в душе ни на унцию не мог ему сочувствовать. Он вообще не слишком любил этого парня — олицетворение севера, нечто далёкое, неприступное и себе на уме. Джон не был похож на Амелию, и одного этого уже хватало, чтобы не испытывать к нему привязанности. — Значит, твоя сестра не знает? — спросил пастор Уотерс. — Я не был дома… Думаю, не знает. Генри мрачно хмыкнул, глядя на склонённую голову и спутанную копну чёрных волос перед ним. — Вот что, молодой человек, — сказал он достаточно повелительно, чтобы тот, хоть и недовольный, но обратил на пастора внимание. — Поди домой и всё расскажи сестре и няне. Они должны знать. Узнают ведь в любом случае, но лучше уж от тебя. Однако постарайся выбирать слова! Думаю, ты меня понял. Джон кивнул и утёр прокушенные потрескавшиеся губы рукавом. — Но для начала, перед разговором, умойся и поешь. Успокой сердце и тогда… — Я вас понял, понял! — рявкнул парень, в недовольстве сверкнув голубыми глазами. Он сам от себя этой вспышки не ожидал. Словно испугался на миг и обмяк. Генри не осуждал его, ибо знал, какие лишения пережили колонисты Стерлинга с той поры, как высадились на берегах Нового Света. Этот мальчишка повидал многое: смерть соплеменников, болезни и жестокость запада, что не принял их. Но гибель Сьюзен была другой. Такое не вытравишь из памяти, оно будет напоминать о себе алыми вспышками в мозгу и исчезнет, пожалуй, лишь со смертью. Пастор Уотерс на миг ощутил некое жалостливое чувство по отношению к существу, которое считал куда примитивнее самого себя. Как, впрочем, и любого из местных. Они все были для него на одно лицо. Не потому, что он их презирал или считал себя выше. Он, пожалуй, был таким же мелким муравьишкой, как и все, кто копошился в этом муравейнике, блуждая по кругу изо дня в день, с той лишь разницей, что он знал об этом и смотрел на общество издалека, а посему имел силы противиться ему и отринуть всякие привязанности. Если бы не Амелия, которая подарила ему новую цель, он бы давно покинул этот муравейник… Рука пастора почти легла на опущенное плечо Джона в утешительном жесте, когда внезапно воздух над ними прорезал, поначалу неясный, затем всё более ощутимый колокольный звон. Доносился он со стороны поселения, и мгновенно привлёк их и каждого из чёрной толпы скорбящих. — Что это? — вслух произнёс Джон. — Что происходит? И он, и Генри обратили взоры туда, откуда звучал тревожный набат. Местные колонисты знали — если колокол звонил три раза, это означало непосредственно нападение на поселение. Однако в этот раз тревога длилась и длилась, не прекращаясь. Сердце Генри Уотерса забилось чаще, и это не был прежний знакомый страх перед неотвратимым, а нечто примитивное, древнее, как мир. Это был ледяной ужас, вцепившийся когтями в грудь с такой силой, что боль теперь пульсировала в каждой конечности. Он велел Джону бежать домой и присмотреть за сестрой, а сам, оставив процессию на попечение Каннингема, отправился в Дом Правосудия, бывший военный форт, откуда и бил колокол. Вот так изнывающий от последней июльской жары Фоллинг Спринг и ближайшие окресты по реке Конокочиг узнали о резне в школе Эноха Брауна и единственном выжившем в ней ребёнке, Арчибальде Маккалоу, которого только что отыскали в лесу.

***

На Амелию обрушили столько ледяной воды, что при пробуждении ей показалось, будто она тонула. Она зашлась кашлем, поперхнувшись, потому что вода попала в нос, и успокоилась не сразу. А, придя в себя, сморгнув капли с ресниц, увидела молодого ленапе, который присел перед нею на пятки. Поначалу он изучающе всматривался в её лицо, затем, словно недовольный чем-то, сдвинул густые тёмные брови. Он протянул к девушке сосуд из мешковины для воды. Амелия дрожала, ей было очень холодно. Пока ленапе мычал что-то на своём языке, предлагая ей пить, она сделала вдох и осмотрелась. Всё те же четверо индейцев — они сделали привал возле ручья, чей шум она отлично слышала позади себя, но повернуться не могла. Руки были крепко связаны за спиной толстенной плетёной верёвкой. Больше того, связаны вокруг ствола, так что ни подняться, ни обернуться нельзя. Лес вокруг казался густым, деревья стояли вплотную друг к другу, но над широкими кронами Амелия разглядела рыжую полоску неба. Близилась ночь. В нос ударил сильный запах жареной рыбы; ленапе тут же, неподалёку, разожгли костёр, и теперь занимались едой. И от этого запаха Амелию начало мутить, несмотря на то, что почти сутки прошли с того момента, как она что-то ела. — Пей! Давай! — рявкнул ожидавший её молодой индеец. Окончив осмотр и перетерпев ноющую в запястьях боль, она набрала во рту остатки слюны и воды. Затем плюнула в лицо парню, которому на вид было не больше, чем её брату. Он что-то произнёс, разумеется, весьма недовольный, и она догадалась, что он проклинал её. Это Томас знал сотни словечек на шо́ни и унами и умело их использовал, а Амелия всегда противилась их изучать. Она и так почти забыла диалект предков — свой родной язык Хайленд, язык севера, и не видела смысла изучать чуждый. — Ты меня прекрасно понимаешь, — сказала она упрямо, запрокинув голову. — О, да! Ты всё понимаешь! Подавись своей водой! Молодой воин ухмыльнулся, так знакомо, как ухмылялся бы любой белый человек, когда оценивал упрямство врага. Он поднялся на ноги и вернулся к костру. Амелия осталась одна, дрожать и слушать бурный шум ручья. Значит, они увезли её. Как долго она была в забытье, она не знала. Скорее всего, не прошло и дня. Значит, в пути они были несколько часов. И тогда Амелия вспомнила всё: перед глазами пронеслось случившееся в школе; мистер Браун с его простреленной спиной и оголённым черепом с ошмётками волос; детские крики, от которых кровь стыла в жилах; брызги крови по всему помещению… её тошнотворный запах, ощущаемый на языке и липкость на коже… Она осталась на ладонях, хоть Амелия и не видит их, но чувствует, что она впиталась в руки, засохла под ногтями… Глядя на небо, мерцающее между ветками, она заплакала. Она не хотела закрывать глаза, потому что знала, что в полнейшей темноте её будет ждать всё та же картина: мёртвые дети, распростёртые на полу, и их голоса, зовущие родителей… Все эти дети, не имевшие никакого отношения к войне за землю и за право свободы… Все эти дети… Слёзы текли по её грязным щекам, обида и отчаяние завладели ей, приглушив холод и даже боль в затёкших руках. Ленапе видели её со своего места вокруг огня. Они отлично видели, что она плачет, и только их приглушённый шёпот заставил Амелию стиснуть зубы и прекратить это бессмысленное самоистязание слезами. Это всё равно ей не поможет. Никто и ничто ей тут не поможет, она совсем одна. Не было и смысла молиться Богу, потому что в этих местах Его нет. Здесь, как говорили местные, обитали их Боги. Духи земли, огня, ветра. Но и они не помогут, потому что она чужая. Пришла с белыми захватчиками, прогнала с законной собственности, а теперь сидит и рыдает. — Даже если ты тут умрёшь, какой смысл дрожать от страха? — шепнула вдруг тень, и Амелия на миг замерла. — Всё, что случилось, уже случилось. А то, что будет потом, скрыто. Просто прими это. Эта тень, эта извечная подруга, которая, оказывается, ни на миг её не покидала, промелькнула где-то между деревьями, обошла стороной и присела позади. В какой-то мере Амелия даже рада была её услышать. Она была, хоть и назойливым, но отголоском из прошлой жизни. — Что мне делать? — прошептала Амелия, зажмурившись; кора дерева больно впилась ей в затылок. — Хотели бы меня убить, сделали бы это там. — Именно! Тебя ждёт нечто иное. Что они делают с пленными? Тень была права. Амелия многое слышала о тех, кого угоняли в плен, вглубь лесов, в горы, где кочевали племена. Дети росли в хижинах, забывая родные языки и родителей. Иногда их усыновляли индейцы. Женщин, кто не умирал по дороге, приучали к новой жизни в племени, даже выдавали замуж за сынов вождей. Амелия вдруг представила себя в лачуге, увешенную побрякушками и перьями, одетую в балахоны с угловатыми узорами. Она засмеялась. Странный смех этот возрастал, наконец, превратившись в истерику. От такого она даже согрелась. А где-то позади усмехнулась и подруга-тень. Усмехнулась так, словно ждала этого. И страх перед неведомым внезапно отступил. Даже когда к ней подошёл другой молодой воин со шрамом на лице (тот самый, который убил милую маленькую Рут Хейл), Амелия не испугалась. Смех оборвался, и она с вызовом посмотрела в чёрные глаза, похожие в сумерках на два горящих уголька. — Замолчи, женщина! — рявкнул ленапе, дёрнув головой. Подвеска на его смуглой обнажённой груди колыхнулась в такт движениям тела. — Что бы вы ни задумали, куда бы меня ни везли, я не боюсь, — ответила Амелия, держа улыбку. — Ведьма ты! Закрой рот! — Что ж… раз я ведьма, тогда я вас всех проклинаю. И она снова плюнула на землю ему под ноги. Чёрные глаза-угольки расширились, и его толстые губы сжались в линию. Потом он обернулся к одному из старших, Амелия проследила за его реакцией. Тот самый, краснолицый, казавшийся ей главарём, настоящим воплощением смерти, гордо вздёрнул острый подбородок и поманил молодого индейца назад. Тот беспрекословно послушался. Они долго шептались о чём-то, оставаясь в стороне от других двух соплеменников. Амелии показалось, что они держались особняком — краснолицый и тот, со шрамом — будто имели какой-то свой план и не желали ни с кем им делиться. И только они посматривали на неё во время этого тайного разговора. Она думала, что её продержат так всю ночь. Но не успела луна показаться полностью, как Амелию отвязали от дерева и, не дав даже размяться, повели к лошади. Ленапе со шрамом на лице держал её за локоть очень крепко, затем усадил на спину коня и сам уселся позади. Со связанными впереди запястьями ей не оставалось ничего, только держаться за жёсткую гриву аппалузы. — И не забудь — попробуешь сбежать, тебе в спину прилетит выстрел, — услышала Амелия в ушах противный голос; не голос индейца, а бормотание тени. — Помрёшь, совсем как бедняга Энох Браун. Она была права. Или ружьё, или удар топорика в спину. Разница лишь в том, как долго она продержится от таких ран. И Амелия решила быть умнее, даже если жить ей оставалось несколько дней. По крайней мере, ленапе не погнали её весь путь пешком, как делали это обычно с угнанными белыми колонистами. Делаверы славились тем, что не церемонились с пленными. Они могли пообещать, что не тронут их — и в следующий же миг били томагавком. Не потому, что с роду в них бурлила жестокость, а потому, что колонисты, теряя свою значимость, становились не ценнее куска палёной шкурки. За три дня пути Амелия пришла к выводу, что она-таки представляла некую ценность больше, чем невинные дети, которых они не пожалели. Дорогу выбрали лесистую, вдали от поселений, так что за три ночи девушка не увидела ни одного огонька из хижин, ни одного признака человека, чтобы дать о себе знать. Днём, чтобы не разжигать костёр, ленапе отдыхали, часов пять, не больше, а во тьме ночи мчались на запад, через густую чащу, реденькие заросшие поля и мелкие речки с такими же мелкими водопадами. Как они глядели сквозь тьму на чернеющую землю, таящую в себе столько опасностей, что и подумать страшно, Амелия так и не разгадала. Возможно, те самые Духи действительно помогали им, направляли верными путями. Они позволяли Амелии умываться в ледяной воде ручья и спать днём, хоть она и силилась этого не делать. Но всякий раз, если кто-то из индейцев отвлекался, другой обязательно следил за нею, и не было смысла играть с ним в очередные гляделки. Она никогда не оставалась без присмотра, даже справляя нужду, что было дико, разумеется. Но они не трогали её, не прикасались, кроме времени, что она проводила на лошади молодого ленапе. За эти дни её башмаки превратились в чёрт-те что, как и чулки. Один рукав от жакета оторвался полностью, другой ещё держался. Подолы сорочки и юбки из-за переходов по каменистым берегам рек или через цепкие сухие кусты в поле совсем изодрались. Оголённая кожа на руках и ногах вся покрылась ссадинами, да и тот мощный удар кулаком давал о себе знать — скула ещё болела, и, на третьи сутки, в отражении озера, Амелия разглядела на лице синяк. И, конечно, всё тело ныло от неудобной позы во время поездки верхом. Порой девушке казалось, что от усталости она скоро свалится куда-то вниз, но почему-то продолжала бодрствовать. То ли назло себе, то ли назло ленапе, которые глазели на неё иногда с любопытством и раздражением. Лишь раз она попыталась узнать у одного из них, куда её везли и для каких целей. Краснолицый тогда грозно сверкнул в её сторону глазами, и молодой ленапе позади Амелии рявкнул, чтобы она молчала. Во всём этом, впрочем, уже не было смысла, потому что на закате третьего дня, когда вверх по течению реки Маскингам, она же «Око Вапити», Амелия разглядела огромные костры и хижины, тенями возвышающиеся над ними, стало ясно, что это утомительное, то жаркое, то холодное путешествие подошло к концу. С лошади Амелия уже сползала быстрее, чем её принялся снимать молодой индеец. Тут же подоспели другие делаверы. Вся эта пестрота из перьев и ярких накидок, брякающих безделушек на запястьях и шеях, поблёскивающих в свете огней, окружила и без того потрясённую девушку, едва успевшую сделать вдох на чужой земле. Здесь даже запахи были другие: не только палёное дерево и какие-то травы забивали нос, но и тонкие естественные ароматы, клубившиеся над хижинами и другими постройками. Что это были за ароматы, Амелия так и не распознала. Она упала на колени, зажмурившись от боли, а потом её за руки потащили куда-то прочь от похитителей, которых соплеменники встречали с громкими возгласами. При свете костров Амелия различила каркасные лачуги различной формы, вигвамы здесь стояли поодаль друг от друга, но их оказалось много; было также и несколько бревенчатых домишек, длинных и узких, на европейский манер. Но теперь ей было не до любования селением, растянувшимся на поляне, вблизи реки. Луна уже была высоко, когда Амелию притащили к угловатому укрытию, покрытому хворостом и травой. Такие мастерили обычно на время, и пока стояла жара. Тут Амелию и оставили, она буквально свалилась на грубое покрывало, подбитое кучей соломы. Был ли кто рядом, следили за ней или нет, она не видела. Она так измучилась, так хотела заснуть, что всё остальное просто не имело значения. Едва заслышав удаляющиеся шаркающие шаги, Амелия прикрыла глаза и провалилась в сон, который, впрочем, не продлился долго. Очнулась она ночью, когда до рассвета оставалось около двух часов. А всё потому, что неподалёку слышались крики — грубая речь ленапе разлилась над лагерем, так что их можно было услышать отовсюду. Разумеется, Амелия ни слова не понимала. Различала лишь интонации и один голос, звучавший хрипло, но властно. Девушка медленно села на эдакой соломенной постели и только теперь обнаружила, что руки у неё свободны. Она растёрла запястья, на которых всё ещё виднелись отпечатки верёвок, и огляделась. Помимо тех, кто явно спорил в одном из вигвамов, бодрствовали ещё несколько мужчин ленапе. Они сидели у костров, бормоча на своём, и не обращали на Амелию никакого внимания. Женщин она увидела лишь спустя несколько минут: две невысокие особы средних лет прошли мимо, вперив любопытные взгляды в рыжую чужачку. Они зашли за дальнюю лачугу, так ничего и не сказав. Недалеко от шалаша, где сидела Амелия, потрескивали угольки в догорающем костре. Послышалось одинокое ржание лошади, затем ещё одно, а потом всё снова стихло, кроме спорящих мужчин. — Он это… не сказал «да». Он говорит им, зачем детей убивали? Ужасно! Амелия чуть не подскочила на месте, неожиданно услыхав рядом с собой молодой надломленный голос. Она повернула голову: рядом с убежищем присел парень лет пятнадцати, а то и младше. Одет он был в штаны из оленьей кожи да серую накидку, подвязанную на голой груди с помощью чего-то, что напоминало медвежий клык. Волосы у парня были спутанные и, скорее, светло-русого цвета. Но не это так поразило Амелию, и даже не явный загар его кожи, а глаза. Большие серые глаза в обрамлении светлых ресниц совершенно контрастировали с тем, что она видела у делаверов. И он неплохо говорил на английском. Этот молодой человек был либо плодом связи индейцев и колонистов, или же… — Откуда ты? — спросил он нервно; заметив, видимо, как пристально она его разглядывала, он смутился. — Откуда? Откуда они вернуться? — А ты кто? Ты же не из племени, верно? — Откуда? — повторил он вопрос. Говорил он странно, при этом покачивая головой, словно хищная птица, что следила за своей добычей, не отрывая взгляда от единой точки. — Из Антрима, возле Камберленда, — ответила Амелия, припоминая изо всех сил названия, что отложились когда-то в уме. — Недалеко есть поселение Фоллинг Спринг. Меня увезли оттуда. — Вот как! Вот как! — парень почесал взъерошенные на макушке волосы. — Камберленд знаю, помню, там была мельница… Он забормотал что-то хаотичное, бессвязное, но Амелия не понимала, о какой мельнице он говорил, ибо мельниц и ферм при них в Камберленд было пруд пруди. А в ней всё дрожала на тонкой ниточке надежда, вспыхнувшая только что яркой искрой, что этот мальчишка был из тех мест, как и она, увезён, и, возможно, уже давно. — Как тебя зовут? Скажешь мне, как тебя зовут? — спросила она, как можно более ласково. Но он всё не мог сосредоточиться, то крутил головой, разглядывая другие шалаши и темнеющие дыры в вигвамах, то нервно заламывал длинные тонкие пальцы, словно опасаясь чего-то. В конце концов, он придвинулся к девушке так близко, как в приличном обществе, разумеется, не приблизился бы к даме ни один молодой человек. Амелии было наплевать. Главное, что усевшись рядом и склонившись к ней, он заговорил: — Ви-ланг-унг-сил… Ма-а-аленькая черепашка! — протянул парень, по-ребячьи выпятив нижнюю губу. — Они не любят, когда белые говорить… Ну… Ты знаешь? Амелия кивнула, всё больше поражаясь этому непонятному удивительному существу, столь схожему с тем, что она сама уже когда-то испытывала. Помутнение рассудка или безумие. Что же до этого парнишки… Что бы ни привело к этому, скорее всего, он пережил кошмарные времена. Амелия ощутила по отношению к нему жалость и внезапную симпатию. — Они спорить сейчас, потому что Ни-и-ип-пау'-виз быть недоволен! Очень недоволен эти тремя… — Кто? Я не понимаю… Парень мотнул головой, и кончики его волос коснулись её щеки. От него разило потом, костром и чем-то, напоминавшим дублёную кожу. — Это «Ночной Странник»! Старый вождь! Высокий, длинная мантия! — молодой человек вскинул руки, силясь показать образ визуально. — Он злится! Злится очень. — Потому что те ленапе… Те воины, что привезли меня, убили детей? — Да-да-да! Он говорить: позор! Это хуже всего. Хуже этого не бывает. И он многозначительно повёл бровями, махнув рукой в сторону восточного входа в селение. Там и находился вигвам, где происходило собрание по поводу произошедшего. — Ты спать… Они показывать скальпы детей вождю… Ох-ох! Злится полу-король! Это большой позор — хвастаться смертью детей! — Я понимаю. Их накажут? Парень лишь пожал плечами. Накидка чуть не соскользнула с него, и он интуитивно дёрнул за краешек. Затем бегло осмотрел сидящую перед ним девушку. А она и слова сказать не успела, как он метнулся в сторону, за шалаш, и скрылся во тьме. И вернулся он также внезапно, как исчез. — Вот, тебе, — он подал ей рубашку из жёсткой ткани, размера на два больше, и Амелия быстро натянула её через голову. — Твоё имя? — Амелия Стерлинг, я из Шотландии, — она чуть не улыбнулась, когда он нахмурился, явно не поняв её. — Я приехала из-за океана. Далеко-далеко отсюда! А ты откуда? — Камберленд. Точно, Камберленд. — Так и знала! Так тебя тоже похитили? Давно тебя увели из дома? Он снова по-птичьи уселся рядом, подбоченившись, как пушистый филин, и уставился на неё неморгающими серыми глазами. — Много лет, много! Помню мама… Нет, помню брат! Да, точно брат! Джеймс… А я Джон! От радости осознания, что с нею оказалась такая же несчастная душа, Амелия едва не вскрикнула. Не чужому горю обрадовавшись, конечно, а тому, что её собственное оказалось не одиноко. Как и она. Так это была правда! История семьи Маккалоу, которую она столько слышала! Джеймса и Джона Маккалоу похитили делаверы во время очередного набега восемь лет назад, и Арчи Маккалоу приходился им племянником… Бедный маленький Арчибальд! Вот бы он выжил… — Я знаю твою семью, — произнесла она тихо-тихо. — Знаю твою историю! Твоя мать Марта, правильно? А сестра Мэри, а ещё есть братья… — Угу! Угу! А-ах! — он вдруг радостно схватил её за руку и сжал ладонь в своей, огрубевшей шершавой ладони. — Брат! Брат Джеймс! Маленький был, пять лет! Где он? Улыбка на лице Амелии померкла. Маккалоу лишились двоих сыновей, и все эти годы понятия не имели, где они находились. Джеймса никто с тех пор не видел, тогда как Джон, которому должно быть сейчас шестнадцать, живой и сидит тут, перед нею. Искра надежды, что вспыхнула в Амелии, теперь едва-едва теплилась. — Джон, ты должен вернуться домой! Ты хочешь домой? Почему ты не упросишь их тебя отпустить? Молодой человек снова принялся чесать затылок. С угловатостью примата он вскидывал локти и опускал их, затем уселся поудобнее и забормотал, бегло переводя взгляд с Амелии на окружение в стороне: — В детстве не сбежать, они не пускать… А куда? В лесу зверь повсюду. Меня усыновил Белый Глаз… Хороший воин, знаешь? Очень хороший. Хорошо меня растить. Я… ну-у… домой? Не знаю! Ох, не знаю! — А моего брата тоже зовут Джон, представляешь? Он очень будет скучать по мне, если я не вернусь. И у тебя есть племянник, Арчибальд! Арчи! — Амелия схватила его за плечо и сжала, что было сил. — Он был среди тех детей, которых твои друзья скальпировали. Они напали на нас, они убили учителя, убили детей! И там был Арчи Маккалоу! — Они мне не друзья! Бедный парень, осознав, что она сказала, вытаращился, раскрыв рот, и его тело напряглось под её ладонью. В свете костра его серый взгляд казался прозрачнее чистейшей льдинки. — Он спрятался в камине, понимаешь меня? Я видела своими глазами, как он спрятался, твой племянник! Может, он жив ещё. Неужели не хочешь с ним увидеться? — Х-хочу… а как же? И маму хочу, и брата тоже… я помню их, помню Джеймса! — Так помоги мне! Мы с тобой должны вернуться домой, Джон! Увы, ухватившись за эту шаткую, но всё же ступеньку к возможной свободе, Амелия не удержалась, потому что блуждающий взгляд молодого человека уцепился за приближающегося к ним ленапе. Девушке пришлось отпрянуть от своего товарища по несчастью, как и ему от неё. Этого воина она не знала, он был не из убийц. Рявкнув что-то Джону Маккалоу, он указал в сторону, и тот ответил на их диалекте, бегло и ёмко. Перед тем, как они оба её покинули, парень взглянул на Амелию с неприкрытым сочувствием. Она снова осталась одна… Словно одна, но на самом деле под постоянным незримым наблюдением. Поэтому ей так плохо спалось, хоть она и пыталась, потому что знала, что силы пригодились бы ей для нового дня. Пока в селении рядом с нею находился один из колонистов, она рассчитывала что её, по крайней мере, не убьют. Утром разбудил её вовсе не Джон, а местная ленапе в расшитом лентами наряде с узорами и подвесками из ракушек. Длиннющие чёрные волосы девочки были заплетены в две толстые косы, и они были первым, за что уцепился сонный взгляд Амелии при пробуждении. Как оказалось, она принесла ей на плоской чаше ягоды, истолчённые в кашицу. Амелия села прямо, огляделась и поняла, что несколько пар внимательных глаз смотрят на неё из ближайшей лачуги. Ленапе просыпались и готовились к утренней охоте. Ночные костры погасли, дым от них струился густой и высокий. На горизонте поднималось солнце, постепенно обращая фиалковую полоску неба в розово-оранжевую. — Ешь-ешь! — пробубнила девочка, протянув чашу. Что-что, а ягоды Амелия отличить могла, поэтому охотно выскоблила всё, что ей принесли. Круглолицая девочка-ленапе тем временем уселась в нескольких шагах, улыбаясь и наблюдая за ней. — Волосы красивые! — произнесла она неестественно для подростка низким голосом. — Спасибо. Твои тоже. Амелия отставила чашу, утёрла губы рукавом и тоже посмотрела на девчонку. А та всё улыбалась, подтянув колени к подбородку и обняв себя руками. — Мор-хар-ä-лä — шаман — говорит, ты не быть тут! Говорит ты… как Маленькая Черепаха… Но злой Дух огня. Амелия её не понимала, поэтому сидела вся напряжённая, и качала головой. А девочка всё бормотала, улыбаясь: — Говорит, ты нести беда! Много беда! Волосы — огонь! И взгляд — беда-а-а… Ни-и-ип-пау'-виз ругаться! Тебя отдать назад… — Постой-ка! Что? Но девочка не успела договорить: перед нею встала взрослая женщина, грузная, но высокая, явно недовольная тем, что круглолицая общалась с белой. Женщина-ленапе буквально за шиворот подняла девчонку и, шлёпнув её в спину пучком какой-то травы, погнала в сторону. Затем, бросив на Амелию гневный взгляд, поджала губы и ушла сама. В течение дня к ней больше ни одна душа не приблизилась. Каким-то образом все делаверы её сторонились, и Амелия, растерянная из-за слов улыбчивой девчонки, вжалась вглубь шалаша и просидела так, пока не явился Джон Маккалоу с глиняной кружкой воды и рваным куском поджаренного кролика на кости. — Потом-потом-потом! — забормотал он, когда она попыталась выпытать у него хоть какие-то новости. — Вождь хотеть тебя вернуть, я слышать. Может, через деревню шауни. Они жить вниз по реке. Да-да, чтобы поскорее! И, сунув ей в руку кружку, закивал, как болванчик, тряся спутанной шевелюрой: — Домой-домой! Скорее бы домой… да-да-да. Мама-мама… Только тс-с-с! Прижав палец к губам, он зашипел, а затем с пугающей ловкостью скрылся за ближайшим вигвамом. Амелия даже сообразить ничего не успела. Интуитивно вцепившись зубами в мясо кролика, она стала обдумывать дальнейшие действия. Если местный вождь и правда решил её отпустить, оставалось лишь добраться до места, откуда будет легче вернуться домой. Если только всё пройдёт гладко, она отыщет дорогу, возможно, в какой-нибудь ближайший форт, принадлежащий колонистам. И тогда весь этот кошмар закончится… А потом она расскажет всем про Джона Маккалоу. И они его заберут и вернут семье. Впервые за долгое время она вдруг ощутила себя в безопасности. Впервые за эти дни, закрыв глаза, она представила что-то другое, кроме мёртвых детей и Эноха Брауна. Что-то кроме крови и криков. Амелия подумала о брате, о бедной своей бонне и об их небольшом, но уютном доме. О Томасе, который был так далеко. Знал ли он, что с нею произошло? Доложили ли ему? Томас… Под звуки вечернего раскатистого пения делаверов, показавшегося ей чем-то внеземным и эфемерным, Амелия улеглась на покрывало и попыталась уснуть. Джон Маккалоу, который едва свыкся с мыслью, что появился его соплеменник, да ещё и знавший его прошлую семью, после заката покидал вигвам вождя, как и всегда, выходя оттуда спиной вперёд, сгибаясь к земле ниже и ниже. Так он выказывал своё почтение, к этому он вполне привык. Не привык только к грубым повадкам и такой же грубой речи, хоть и знал её назубок. А рыжая женщина, должно быть, могла рассказать ему про семью из Камберленд что-нибудь ещё. Сказала ему — вернуться домой… Эта идея кипела в нём весь прошедший день и становилась всё крепче… И как он прежде жил без неё? Вождь поручил ему пойти и донести до белой женщины, что утром её отвезут в Старый Форт на севере, принадлежащий когда-то французам, теперь же оккупированный выходцами из Дании, кажется. Или кем-то, кто явно не говорил по-французски. Радостный по неведомой ему самому причине — то ли за женщину, то ли за себя, вспомнившего о настоящей семье — Джон Маккалоу с фонарём в руке приблизился к нужному шалашу, заглянул внутрь и увидел, что там никого не было. Солома смята, как и покрывало на ней. И ни следа белой женщины.